Чудо

      Хочется себе все пальцы расковырять или, как в детстве, сбежать подальше от взрослых и с головой спрятаться под одеяло, отсчитать десять долгих секунд с закрытыми глазами и понять, что все страшные монстры под кроватью и в шкафу ему всего лишь померещились. Но тут чего-то не получается: монстр не исчезает. И от этого монстра куда страшнее, чем от бабайки под постелью, которая готова утащить с собой в подземелья, стоит повести себя неосторожно — но нет, этот монстр другого сорта; это чудище почти точно так же поджидает, когда ты остаешься один, но действует по-другому.       Он делает все таким образом, что ты сам следуешь за ним. Хоть это и страшно. Хоть это и неправильно. И больно. И совсем на самом деле не хочется так делать. Но ты все равно делаешь. Почему-то ему удается проникнуть в мысли, накинуть на твою шею веревку и спокойно пойти вперед — ты следуешь за ним покорно, хоть и с веревкой на шее. Этот монстр куда опаснее чудовищ под кроватью.       Парня трясет от любых резких звуков, от смеха компании подростков, собравшихся за столиком рядом, от того, как шумно открывается и закрывается входная дверь (вдруг, он понял, куда он сбежал? вдруг он знает, где его искать? вдруг он отыщет и как провинившегося щенка отругает и за шкирку потащит домой? домой ли? в то место, где он живет? живет ли? в то место где проживает дни?). Потрясывает от редких «свободная касса!» и звоночков о том, что чей-то заказ готов, пока в голове совсем другой звон.       «Я ошибся? Зачем я это сделал? Мне хватит сил все это сделать? Я ведь не смогу это сделать? Почему я вообще решился? Кто я вообще такой? Человек или пятно какое-нибудь? Меня что, еще можно как-то вытащить из этого всего или я пропал с концами в этих отношениях и в этом человеке?»       А еще потрясывает от холода, который упрямо просачивается через прозрачные двери, за которыми стелется ночь. Еще потрясывает от того, что он совсем один.       Потрясывает от того, что ему стыдно — стыдно, как попрошайке, приставать к людям и вбивать выученный наизусть чужой номер телефона, в страхе вслушиваясь в долгие гудки (вдруг он не возьмет трубку? вдруг он не ответит? вдруг откажет? вдруг и он ответит равнодушным молчанием? вдруг он не имеет права нагружать чужого человека самим собой? вдруг то что он делает — неверный шаг?).       Стыдно дрожащим голосом пытаться что-то сказать ему и не вымолвить ни одного внятного слова.       Кроме…       «Хосок приезжай пожалуйста если можешь тут кое что произошло»       Как стыдно оказаться в таком положении и надеяться на почти незнакомого человека, без которого теперь жизнь кажется совсем паршивой и невыносимой.       Стыдно, что среди миллиона причин уйти осталась только одна, чтобы остаться.       Как стыдно, что они с Хосоком встретились в настолько темный период его жизни.       Стыдно, что теперь больше всего страшно от того, что он не придет.

***

      Они еще пару раз виделись по утрам, пересекаясь взглядами, и неозвученные слова так и оставались на губах, иногда случайно срываясь от порыва ветра, но беззвучно бесцельно улетая вдаль. Пару раз Хосок получал от него сообщения с телефона Чонгука.       «Все хорошо Хосок не переживай»       Насмешил, Чудо! Не переживать! Ха-ха! Тебе рассказать, как я о тебе не переживаю?       Ведь тогда, когда они виделись по утрам, взгляд его говорил о другом — он, обрамленный светлыми замерзшими рестничками, кричал: «спасите меня!», через пару дней совсем потухнув и превратившись в кошмарное: «да мне уже… все равно. Так будет лучше. Забудь». Черная машина все так же продолжала стоять на проезжей части, а Чудо все так же уходил от нее быстрым шагом, не оборачиваясь — только глядя под ноги и совсем-совсем незаметно глядя в глаза Хосока…       — Ну, ты ведь сам понимаешь, — говорит Чонгук, уже совершенно естественно лежа на коленях Чимина в их гостинной, — это очень сложная психологическая обстановка. Жертва абьюза не всегда адекватно воспринимает реальные события и сознательно игнорирует сложившуюся ситуацию. Потому что уже привыкла, потому что кажется, что так — правильно. Плюсом, добавь созависимость и эмоциональные качели, которые постоянно устраивает абьюзер — прикинь какой пиздец в голове у человека?       Хосоку вот совсем-совсем нехорошо и дело тут не в пустом желудке и в долгах по учебе. Его отчего-то страшно начинает качать из стороны в сторону, а руки так и чешутся (в очередной раз!) схватить телефон и все же написать сообщение Чуду, но этого он не делает — не может. Его останавливали уже все: и Чонгук, и Чимин, и Сокджин с Намджуном — и правильно делали. Вдруг его парень только и ждет, когда от него упадет смска, чтобы отыграться потом на Чуде?       Чонгук говорит представить кошмар, творящийся в голове у Чуда — Хосок представляет; он как никто иной умеет представлять — во всех темных красках, оттенках черного и мрачного, он умеет видеть все в затхлой тени и ощущать такие чувства. Пожалуйста, Чонгук, не проси меня представлять, пожалуйста, я ведь правда представляю!..       Но Чонгук не дает закончиться этому ужасному потоку мыслей — он продолжает говорить.        И — самое горькое —говорить вполне очевидные вещи.              — Просто, он, скорее всего, совсем подавлен и не знает, как жить без него — без этого дурака ебучего. Не в том смысле у-нас-любовь-до-гроба и я-не-выживу-без-его-улыбки, — он фыркает, когда Чимин, поджимая губы, мягко гладит его по волосам, —а скорее на бытовом уровне: да что я смогу без него? Да кто я вообще такой, на что я способен? Кому я нужен? Только ему я и нужен! И, знаешь, что будет, Хосок?       Чонгук оставляет крохотную паузу между ними, и Хосок тревожно кусает свой палец:       — Не говори, — закрывает он уши руками, зная, что Чонгук собирается сказать — то же самое, о чем думал сам он бессонными ночами.       — Ничего, скорее всего, не изменится, — разрезает своими словами, дробит кости, — нужен сильный толчок для того, чтобы жертва начала что-то менять и собралась с силами, чтобы выйти из этих отношений — попытаться вытащить жертву извне, пока она сама не поймет, какой пиздец происходит, почти бесполезно — вернется… Так вот. Ты думаешь, твой Чудо что-то поменяет? Три года все было так, а тут три денечка погулял с тобой и вдруг что-то у него в голове щелкнуло?       — Эй… — мягко замечает Чимин, оставляя пальцы в его волосах — взгляд боязливо крадется к сгорбленному и покачивающемуся из стороны в сторону Хосоку рядышком, — милый, тебе бы не помешало немного… убавить твое реалистичное виденье мира. Вдруг у Чуда все же… что-то щелкнет в голове? Вдруг… Хосок и правда смог его хорошенько щелкнуть? Наш Хоби и не такое может!       — Просто от этих отношений страдают вообще все, — Чонгук приподнимается с колен Чимина, легко дотягивается рукой до плеча Хосока — тот слушает внимательно, но молчит, жует нижнюю губу, — и те, кто в них состоит, и те, кто сопереживает. Если еще возможно, Хосок… ты это. Может, попробуешь забыть?       — Нет… нет, уже невозможно, — голос неровный, тревожный, — я не смогу забыть.       Смешной. Думает это так легко? Для Чонгука их случайные прогулки, встреча на выставке картин, короткие переписки что-то вроде рекламных брошюр, которые повсюду валяются и визуально загрязняют город; для него это все — маленькие нарисованные акварелью шедевры, которые уже заняли почетное место в картинной галерее его сердца. Это уже… почти главные экспонаты.       Забыть? А ты, Чонгук, сможешь забыть, как выглядит человек, которому ты хочешь отдать сердце, пусть даже он и не просит его?       — Влюбился, да? — замечает с грустью.       — Чонгук, тут дело не в моих чувствах вообще, — Чон выдыхает, переводя взгляд, — Чудо меня спас. Мою жизнь. И я пообещал ему, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему.       — Но что если ему такая помощь и не требуется?..       — Вот поэтому мне сейчас и плохо… — опускает он плечи, — вдруг тут не только созависимость или как ты там сказал?.. вдруг он… он… вдруг Чудо его… парня своего… любит? Ну… тогда то что?.. Любовь ведь зла и… вдруг… это… настоящие чувства? Тогда? Тогда что?       — Тогда это хуево. Супер хуево, я бы сказал, Хоб. Тут уже ничего не поможет, — Чонгук медленно опускается обратно к Чимину, и тот плавно опускает руки ему на грудь, — если так, то это супер хуево умножить на три тысячи.       — Ну нет, — Чимин вдруг повышает голос, — не верю я!       — Во…во что? — Хосок подтягивает колени к груди.       — В то, что Чудо любить его может, — размышляет парень, глядя на серое небо за окном, от чего его светлые глаза становятся будто бы еще светлее, — в том смысле — это не любовь. Такая любовь… невозможна. Все что угодно, но не любовь. Любовь — это прекрасные, светлые и сильные чувства. Все хорошее, славное, приятное… а тут…       — Любовь может быть разной, Чим, — выдыхает Чонгук, — созависимая, невзаимная, неразделенная, больная, фанатичная, сводящяя с ума… и все это от нее — от этой огромной глыбины под названием «Любовь». Это точно не только что-то прекрасное. Но согласен: чувства — сильные. И эта сила и причиняет боль. И хоть мы, как представители хомо сапиенс, которым свойственно ощущать глубокую привязанность и сильные эмоциональные переживания — что тут поделать, так устроена наша нервная система — уж точно не можем подогнать любовь в одну формулу и сказать, что только ей она и соотстветвует, мол, вот она любовь и никакой другой быть не может. Видов любви столько же, сколько и людей на свете. Так что…       В ушах все шумит, шуршит и звук этих слов песком сыпется в самое сердце, которое иссыхается до трещин. Иногда такое случается — момент, когда уже просто больше не можешь и не хочешь думать обо всем происходящем вокруг. Перегрев системы! Выключайте главный процессор, его необходимо охладить!       — Я… я отойду… ненадолго, — Хосок поднимается на дрожащих ногах, чувствует, что некуда ему деть все то, что трескается у него в груди, — я… я… сейчас.       — Все хорошо? — Чим подается вперед.       — Ага. Я… я щас, — он улыбается и закрывает за собой дверь в свою комнату.       …Закрывает дверь и чувствует, как вместе с чувствами в груди по щеке начинает скользить слеза — горячая, прямо как раскаленная пустыня внутри. Горькая — столько же соли, что в и Мертвом море.       Философские разговоры о любви — это, конечно, интересно, но ни черта ему не помогут, только хуже ему сделают. Вот дурак! Всю жизнь гнался за чем-то прекрасным, наполненным, светлым, чтобы угодить потом в какой-то странный лабиринт, где все запутанно и совсем не так уж и светло. Вот поэтому мечтать опасно — разбиваешься в мелкие щепки, когда приближаешься к реальности, царапаешься до кровавых отметин.       Все эти прекрасные истории происходят с другими: с Чимином и с Чонгуком, с Сокджином и его невестой Союн, с персонажами фильмов и кино, но не с ним — ни одного «того самого» поцелуя, ни одних каких-либо отношений, ни одного человека, которому бы он был по-особенному дорог; ни тогда, когда было самое время по уши влюбиться и быть Безумно Влюбленным Подростком, ни сейчас, когда впору заводить серьезные отношения и думать о семье. Иногда ему кажется, только он у себя и есть — к этому можно привыкнуть, но иногда… в этом темном лабиринте одиночества случается новый поворот, где немного видно свет. И вот опять. Опять больно.       В темном лабиринте, который завершается долгожданным трофеем, Хосок вдруг обнаруживает новый синоним к «любви». Раньше это были совместные вечера и поцелуи, общие темы и бабочки в животе, это представлялось безграничным пониманием и комфортом. Новое слово даже немного пугает — Чонгук был прав: видов любви так же много на свете, как и людей.       Оказывается, любовь — это еще и бескорыстность.       И он совершенно не знает, что ему с этим делать.       Ведь Чуду он, кажется, по какой-то причине может дать все.       А ему, скорее всего, нужно не это.

***

      Абсолютно не ясно, какой сейчас день недели и какое сейчас время — звонок с незнакомого номера будит так, что от стука сердца вибрирует все тело. В себя он окончательно приходит, когда слышит его голос — голос Чуда. Рука прижимает телефон к уху, глаза шарят по комнате, сердце пытается разбудить его мозг…       — Пр.ости… я… Хосок?       — Да?.. — потирает затылок, осматривается, — Чудо?.. Чудо!       Какое-то время на том конце провода тишина и молчание: Хосоку уже начинает казаться все это не до конца исчезнувшим сном или галлюцинацией, из которой очень сильно хочется вырваться — если над ним шутит его же мозг, то он очень жестоко шутит: он уж около недели засыпает с мыслями о том, чтобы хотя бы услышать его голос.       — Прости. Я… я не могу долго разговаривать, — тихо проговаривает в трубку, и Чон вслушивается в его дрожащий заикающийся голос, — прости, прости. но. Хосок… ты…       — Чем я могу тебе помочь? — мысленно он дает сам себе по щекам, чтобы окончательно разбудить — Чуду сейчас нужен кто-то… сильный? Точно не такая мямля, которой он обычно бывает.       — Я… ты можешь… ты… я сейчас…       — Ты в безопасности? Ты можешь говорить? — выглядывает за окно: новый слой снега, новая ночь, новые блестящие снежинки, кружащие под холодным светом фонарного столба у самого окна.       — Да, — шмыгает носом, — мне ничего не угрожает. Только я… Ты…       …Чудо кусает себя за губы, жмурится, скручивается изнутри. Ему стыдно. Просто стыдно.       — Мне стоит приехать?       — Если ты можешь. Если… не занят… и… ночь же. я… прости, я… Хосок. — выдыхает, выдавая потом на одном вздохе:        — приезжай-пожалуйста-тут-кое-что-произошло.       — Ты где? — подрывается обратно к постели, силясь вспомнить, как он вообще уснул и где разделся: это оказывается нелегко.       — В маке на Северном, — выдыхает, — круглосуточный который.       — Попытайся там без меня не заскучать, Чудо, — через силу улыбается Хосок — его и самого почти трясет от накрадывающихся мыслей, которые землятрясением раскачивают все внутри него: Чудо в порядке? Он в безопасности? Он не ранен? Почему он там оказался в такой час? И как, твою мать, оказаться в этом маке на Северном через пять гребанных минут?

***

      И когда он снова называет его Чудом, то будто бы темнота расступается. Так это по-дурацки, но менее правдивым не становится.       — Привет, Чудо…       …Голос его как будто бы дрожит от мороза; Хосок быстро дышит, аккуратно берясь за краешки столика длинными красноватыми пальцами. Куртка его расстегнута, на шее криво висит шарф, под которым виднеется темный торчащий свитер. Обычно Хосок очень аккуратно одевается. Но сегодня почему-то нет. Когда он застывает рядом, Чудо с капюшоном на голове и с ниспадающими на лицо волосами почти и не шевелится, только больше сжимается, перекручивая руки на груди и… и немного дрожа.       — Ты… ты как? — Хосок осторожно садится за столик рядом, пододвигаясь к стенке с одной стороны, чтобы оказаться лицом к лицу с Чудом, — что… что такое?       — Я… я не знаю… — наконец, выдыхая, он прикрывает лицо рукой, — ты… ты что… правда пришел?..       И правда не верит. Может, показалось?       — А ты мог допустить, что я от тебя отстал, а? — улыбается, склоняя голову, но вот по сердцу проходится вибрация от удара грома, а за ним раскалывается страшная трещина, — ты еще недостаточно дал мне понять, чтобы я отвалил от тебя поскорее — я из тех, до кого долго доходит! Точнее, у меня в голове три миллиона вариантов, и пока я прогружу подходящий, поезд уже может уйти, — улыбается через силу — внутри все кричит: там уже вызваны службы спасения, охрана побежала выключать сирену, пожарные достали гидранты для тушения — все замирают в ожидании приказа от Ч. Хосока. Чего делать? Тушить чувства, утешать Чудо, проклинать его парня?       …И все разом валятся замертво, сирена глохнет, моторчики в сердце встают.       Чудо, чуть подорвавшись вперед, вдруг хватается взглядом за его взгляд, чуть распрямляет плечи, приоткрывая губы — хочет что-то вывалить из себя, но хватает слова за хвост в последний момент. Сглатывая, он будто бы хочет потянуться к руке Хосока, но одергивает себя же. Хосок руку аккуратно убирает под стол, но перехватывает взгляд измученных усталых глаз, в которых красными ниточками прослеживается боль и… обычная усталость. От всего, что вокруг него. От всего, что происходит.              Хосок не знает, как это — когда утопающий хватается за спасательный круг, но, кажется, теперь почти имеет представление.       — Прости, я… Хосок, мне так стыдно, — мотает головой, выдыхая, — мне еще в жизни так стыдно не было, как сейчас. Я жалкое ничтожество, я… — теряется в словах, — я совершенно не знаю, что делать, и мне так стыдно, что я и тебя еще сюда ввязал, просто… просто…       — Все хорошо, — он выдыхает, не отводя от него глаз, — я рядом, Чудо, — тихо проговаривает, добавляет мягкую-мягкую улыбку.       В маке в этот час безлюдно; что-то шипит на открытой кухне, пикают приборы, тихо переговариваются сотрудники ночной смены, пока за окном стоит прозрачная скрипящая от холода ночь с затянутым темнотой небом. Но вот тут, за столиком номер двадцать шесть, расположенном по правой стене от касс в шести столиках от туалетных комнат и в двенадцати столиках от входа, что-то происходит. Что-то, что способно дать толчок изменениям. Только Хосоку немного страшно: изменения… в какую сторону?       …Это наша совершенно последняя встреча, Хосок? Я все обдумал, я так больше не могу? Все наши встречи напоминают мне измены, но я этого делать не могу, не хочу и не буду? Я не хочу знать тебя, я не хочу дружить с тобой? Ты мне неприятен? И я должен был сказать тебе еще тогда, чтобы ты отвязался? Я люблю его и я хочу остаться с ним, а ты нам только мешаешь, Хосок?       — …Я ушел от него. С концами. Он… — качает головой, наклоняясь к столу еще больше, — так нельзя больше. Нельзя так больше жить… Но теперь я… я… это ужас… — сжимается еще сильнее, почти ложась на стол.       …Хосок его лица не видит, но если бы взглянул в глаза, точно бы расплакался. Наблюдать такое — невыносимо… но он должен быть сейчас сильнее — ради Чуда должен, хотя никогда он не отличался стойкостью характера, никогда не мог проявить себя сильной личностью: жизнь так всегда складывалась, что достаточно было быть самим собой и никогда не нужно было превозмогать себя и перешагивать через настоящие трудности.       — Как я вообще оказался в такой ситуации?.. — начинает ковырять пальцы, — мне… мне… мне некуда идти, Хосок, — он содрогается всем телом, — у меня нет дома. Я… просрал вообще все. Всю свою жизнь. Ничего у меня нет. Даже того, к кому я могу пойти, потому что и друзей у меня не осталось… — истерически тихо смеется, пока Чон просто старается ровно дышать, чтобы не заплакать, — ничего не осталось… и я…       Все это — слишком для него. Слишком много всего. Слишком много чувств и мыслей — слишком много внутри него боли Чуда — впитывает все как губка.       — Ты… ты не знаешь… у кого я бы мог… остановиться?.. хотя бы… на… на пару дней?.. Может, ты… знаешь? Да хотя бы… хотя бы на эту ночь?       — Знаю, — быстро проговаривает, изо всех сил стараясь держаться бодро, но под лицом, под черепной коробкой, под грудной клеткой все-все скрипит и грозится разрушиться к чертовой матери, — но он немного невыносимый. Тараканов у него много в голове и сам себе на уме — в школе его считали чокнутым и крутили у виска. И знаешь, что в этом всем самое прекрасное? Он готов стать твоим другом… если ты позволишь. И тогда нельзя будет сказать, что ты все просрал. Это не так… я уверен, Чудо… у тебя куча всего впереди, — пожимает плечом, слегка приближаясь, — а еще у этого чудака есть руммейт, который любит со своим парнем всякими непотребствами заниматься и есть прямо на чертовом диване, отчего там уже собирается шведский стол с тридцатью блюдами на выбор: пицца, чипсы, булки, конфеты…       — Звучит невыносимо ужасно, — горько смеется, шмыгает носом, — как раз то, что мне нужно. Я все оплачу… как найду работу, как приду в себя и…       — Чудо… — улыбка медленно спозлает с его лица, — не беспокойся сейчас об этом. Мне не в тягость… ты не забыл? Это я твой должник: нельзя спасение жизни приравнивать к тому, что ты у нас с Чимином переночуешь.       — Ты так говоришь… будто я тогда действительно сделал подвиг, будто геройствовал… а я просто тебя за капюшон схватил. Мне это ничего не стоило… может… хватит уже?       — Мне тебя пустить переночевать тоже ничего не стоит. Ни одной копеечки. И, Чудо… дело тут не в том, что ты сделал что-то такое, чтобы стать моим Чудом. Ты просто вовремя оказался рядом. Не твой поступок, а ты весь, — он опускает глаза, начиная опираться о руку, — в этом весь смысл. Тебе не нужно доказывать мне, что ты чего-то стоишь и что ты что-то можешь. Мне достаточно того, что ты есть, — он поднимает глаза, — не подумай. Я это не в романтическом контексте использую. Я говорю это не потому что ты мне нравишься или что-то такое: я тебе говорю это как человек человеку.       Чудо с трепетом глядит на парня напротив: как человек человеку?.. Так он… он не чей-то парень, он не тот, кого можно вжать в кровать и взять то, что нужно? Он не вещь, которой можно приказать сидеть дома или покорно пойти в место, куда идти не хочется? Так он… он — человек? Человек, которого можно воспринимать не только, как сексуальный объект, который хочется использовать? Человек, на которого можно взглянуть и почувствовать что-то, кроме желания оттрахать, а потом приказать заткнуться и тихо сидеть дома?       Ведь именно так было три года.       Зачем-то. Почему-то.       Три долгих года, когда он думал, что он кому-то нужен, хотя он не нужен был даже себе.       — Я… я не заслуживаю такого отношения к себе, Хосок, — обнимает парень сам себя.       — Не заслуживаешь. Ты заслуживаешь гораздо лучшего… но это я так, к слову, — склоняет голову, — давай поговорим потом, если ты захочешь? Думаю, нам нужно выспаться. И… Чудо? Мне жаль. Правда.       — Не стоит, — качает головой, — во многом виноват я сам.       — Не говори так.       — Но это правда, — он вяло поднимает голову, — то, что я имею сейчас — это результат всех принимаемых мной решений.       …Безмолвно Чон Хосок глядит на его белую руку, лежащую на столе, и сердце его не бьется целое мгновение — сейчас ему бы хотелось прикоснуться к нему и попытаться успокоить, но он сжимает собственные пальцы: нельзя. Он не может трогать человека без его разрешения, пусть хочется сделать это почти смертельно сильно. Он не будет трогать Чудо: сейчас, наверное, прикосновения совершенно ни к чему — это все отголоски его глупой никчемной влюбленности в него — сейчас кое-что поважнее есть.       — И это… — Чудо, выдыхая, поднимает взгляд, — и это тоже.       «И это» — это он о том, что он пришел к Хосоку.       Он выбрал прийти к нему сейчас.       — Тогда пойдем, — Хосок начинает вставать, — ты, наверняка, очень устал. А нам нужно еще согнать Чимина с дивана, стряхнуть оттуда все крошки от чипсов и расстелить тебе там постель.

***

              Чудо медленно и аккуратно шагает вслед за Хосоком, стараясь не делать лишних движений, не ронять лишних звуков, не выдавать себя: лучше бы он просто исчез. Всем бы было лучше. Нужно было просто выйти из квартиры, уйти в лесополосу и заснуть в сугробах. Немного неразберихи с утра, возможно, небольшая пробка из-за скорой и какой-нибудь группы следователей, но зато для него больше никаких проблем.       Но вместо лесополосы он ушел в теплый мак. Вместо того, чтобы замерзнуть в снегах, он выбрал пристать к какому-то парнишке и через его телефон позвонить Хосоку. Вместо того, чтобы закончить это все, он выбрал попытаться еще.       — Думаю, Чимин спит уже, — застывает Хосок у порога квартиры, с опаской глядя Чудо за собой: он ведь заметил… заметил, как тот медленно шел и с трудом делал резкие движения; заметил, как бледнело его лицо, когда они поднимались в подъезд; он заметил, что тот молчит о чем-то еще, — у него крепкий сон, но все равно, лучше потише.       …Аккуратно он открывает двери, тихой поступью зашагивает внутрь, но из гостиной за закрытыми дверьми вдруг гремит смех, а потом и вовсе слышится музыка.       …Ну почему сейчас, почему сегодня! Хосок совершенно никогда не против дружеских посиделок по вечерам, но сегодня! Сегодня-то зачем?! Он ведь когда выходил из квартиры, тут стояла абсолютная тишина и темнота! С чего вдруг-то?!       Чудо боязливо застывает на пороге, вглядываясь в темноту коридора, когда Хосок, выдыхая, начинает стягивать куртку:             — Прости… Я не знал, что они решат собраться, — выдыхает почти недовольно, — обычно это ненадолго… Они скоро все уйдут, ты не переживай!..       Чудо неслышно выдыхает: ничего Хосок, не беспокойся. Я опозорен уже на все сто процентов, чего мне еще бояться? Что они меня увидят и подумают что-то нехорошее? Тогда они, скорее всего, подумают что-то, что очень близко к правде. И чего теперь?       — О, он пришел! — слышит громкий смех Чимина за дверьми, который, судя по звукам, спрыгнул с дивана, — Хосок, нам как раз в Лигу Драконов еще одного игрока не хватает! Блин, я обожаю эту настолку! — он резко дергает дверьми, и мягкий приглушенный свет из гостиной падает на их с Чудом замерзшие лица.       Хосок на мгновение застывает, сердце в груди часиками отсчитывает секунды, а в голове крутятся все сценарии развития этого момента. Одно он знает точно — он не хочет, чтобы к Чуду сейчас кто-то лез с расспросами, чтобы кто-то доставал его, чтобы кто-то из них выронил хоть одно неаккуратное слово. Абсолютно не хочется сейчас объясняться, но, кажется, придется. Кошмар!..       — Вы не говорили мне, что собираетесь вместе сегодня, — почти холодно проговаривает Чон, заглядывая в комнату — человек десять… кошмар! Кошмар! Ему ведь придется провести Чудо через всю гостинную, через все эти пары глаз в свою комнату! И все эти пары глаз будут смотреть на него и, наверняка, думать о чем-то! Напридумывают гадости! Чуду сейчас совершенно не до этого!       — Да мы и не собирались… как-то после кинотеатра разговорились про настолки… и… — пожимает плечом Пак, а вот взгляд все равно с любопытством застревает на парне за спиной Хосока, — вы, может, тоже присоединитесь?       — Не самое удачное время для настолок… — Хосок тихо качает головой: ну же, Чимин, пойми меня! Чимини, ну, спаси! Ты же можешь понять меня только по взгляду!       — А что? Что-то случилось? — Чонгук, немного пьяненький, подскакивает из-за спины, кладя подбородок на плечо Пака, слегка обнимая его рукой за плечо, — о! Какие люди!       От быстрого взгляда в гостиную Хосоку почти становится плохо: там еще и кэтушники собрались… увидят сейчас Чудо с Хосоком и что потом будет? Не навредит ли это ему? Вдруг его парень тоже из КТУ? Какие слухи тогда полезут?.. Кошмар, кошмар, ужас, ужас, умноженный на три миллиона тысяч самых неудачных раскладов! Ну вот почему это всегда происходит! Почему!       — Ага. Привет, — Чудо делает шаг вперед, — мы с Хосоком думали немного другим сейчас заняться. Ну… знаете?..       — Ой… — Чонгук, хмурясь, чешет затылок, — мы все помешаем, да?.. — оборачивается.       — Да нет, — Чудо, склоняя голову, кивает Хосоку, — просто сделайте вид, что не заметили нас.       …Но когда они проходят через всю гостиную, когда Чудо здоровается со своими одногруппниками, когда Хосок почти сгорает со стыда (странно, а ему-то чего стыдно? Что Чудо поставил в такое положение? Дурила!), становится ясно, что не заметить происходящее невозможно. Хосок сам себе клянется: если увиденное одногруппниками перерастает в слухи, которые потом навредят Чуду, он себе по башке даст! Ну что он за человек!       Когда дверь в комнату Хосока закрывается, а в гостиной снова начинают слышаться голоса, Чон громко выдыхает, прижимаясь спиной к двери и закрывая ее на замочек:       — Прости, Чудо, я!..       — Почему ты извиняешься? — парень ведет плечом, осматриваясь в темной комнате, — все в порядке. Это ты прости, что я так… сказал Чонгуку. Подумал, что пора тебя спасать, — тихо улыбается, — у тебя, кажется, в голове опять начали возникать тысячи вариантов развития происходящего.       — Точно! — подается вперед, — так все и было! — хватается за лоб, — подумал — все, конец! Подумал, что ты сейчас вообще видеть никого не хочешь, а тут еще и кэтушники! Ужас! Они ведь теперь наболтают всякого? И что теперь? — останавливается перед парнем, — прости, Чудо, прости! Надо было написать Чимину, прежде чем домой идти, да откуда ж я знал? Обычно он уже спит в это время! А! Я когда выходил, думал, он уже в отрубе!       — И чего ты так волнуешься? — устало ведет плечом, опуская голову и застывая посреди комнаты.       — Ну… как? — замирает перед ним, — Если они расскажут? И слухи дойдут до твоего… парня?       — Бывшего, — поправляет, приподнимая подбородок, — мне должно быть все равно на это.       — «Мне должно быть все равно», — повторяет упрямо, — а как на самом деле?       — На самом деле… — поднимает взгляд, — страшно, Хосок. Но теперь ничего не исправить. Так даже лучше — чтоб уже с концами, чтобы уже взаправду. Как сжечь мосты за собой. Но я сейчас… я бы просто поспал сейчас, — неловко хватает себя за локоть, — ни о чем другом думать сейчас не хочу. Мне бы просто лечь.       — Ложись на мою кровать, — он подходит к своему шкафу, — я сейчас чистое постельное достану, — опускается к нижним полкам, чтобы достать простыни, — и пижаму дам, — поднимается к ящику с бельем, — какой кошмар, — распрямляется, хлопая себя по лбу, — в ванную тоже через всю эту толпу нужно будет пробираться!.. А тебе ведь в душ наверняка захочется! Ой, они ведь тогда точно напридумывают себе всяких глупостей, кошмар, кошмар! Так, а где мои полотенца? — смотрит по сторонам, — я придумал! — отходит от шкафа, так и не достав ни пижамы, ни постельного, ни полотенец, — я щас напишу Чимину, чтобы он их всех спровадил. Чимин-то точно меня поймет, Чимин умеет так делать!       — Хо. — выдыхает, сглатывая, опуская телефон парня, — мне… мне бы только полежать сейчас, — делает паузу, — мне… больно стоять. Мне… мне только бы лечь, — губы почти сводит судорогой, и краска стыда окрашивает его лицо еще раз, — полотенце бы пригодилось… или второе одеяло. Чтобы… чтобы… ну… подложить… — выдыхает, — прости, я…       — Так он тебя…       …Хосок кусает шепот собственных губ, прикрывает глаза, когда до него доходит. Тишина в комнате накаляется, а глаза начинают болеть от того, что он начинает сдерживать дурацкие слезы, которые сейчас точно ничем не помогут. Но расплакаться хочется. Страшно. Холодно. Как будто чернота схватила его за ногу и потащила на дно, чтобы испачкать в своих чернилах, а потом бревнышком подкинуть в ядовитый костер. Это ведь неправда на самом деле, это ведь не может быть правдой?! Он ведь все придумал себе! Этот кошмар не может быть правдой! Нет, пожалуйста, нет!!!       — Это… было обычным делом, — слышится за спиной подтверждение Чуда.