Чудо

      — Я тебе что говорила, ты в первый раз не усвоил, да? — мамины руки с родительской недовольной резкостью отряхивают воротничок его куртки, — и опять вымазался весь, ты на себя погляди! Чумазик!       — Но можно мы все-таки его оставим, такой хорошенький ведь! — Хоби тянет котенка к маме, чтобы та повнимательнее разглядела: она, наверняка, еще не поняла, насколько котеночек на самом деле хороший! Крошечный, но такой ласковый, милый! И совсем-совсем один! Дворовые собаки ж его на раз-два!       — Ты совсем меня не слушаешь! — она недовольно упирает руки в боки, — никаких кошечек, собачек, птичек, лягушек, упаси господи! Они блохастые, со всякими гадами и паразитами! Ты такого лечить потом замучаешься — такие обычно здоровыми не бывают. И кто его лечить будет, ты? Так ты ведь ничего до конца не доводишь, как тебе можно что-то доверить? А у меня и так дел по горло, — не устает тараторить мама, — потом еще тебя от блох лечить?       — Ну, мам, ну он совсем один! — бровки слезливо поднимаются выше, — его, кажется, мама бросила! Совсем маленький, плачет там один! Голодный! — нижняя губа почти подрагивает, — давай хотя бы молочка нальем ему, ну, мам, ну, пожалуйста? Ты посмотри на него? — тянет руки выше, когда мама, выдыхая, все же смотрит на маленький испуганный клубочек, — он так плакал… ну чего ты, мам?       На маленькие глаза набегают слезы, которым мама, впрочем, давно уже перестала верить: Хоби плачет по поводу и без повода; на это уже можно не обращать внимания, она надеется только, что со временем и возрастом это пройдет: не очень это хорошо, что мальчик так много плачет — папа уже начинает возмущаться по этому поводу.       — У нас он не останется, — строго проговаривает мама, — но я тоже не бессердечная, — она подходит ближе, осматривая котенка, — Хоби… руки потом на три раза с мылом помоешь, понял меня? — хмурится, — на ночь пусть остается. Я узнаю. Может, отдадим бабуле.       — Бабуля будет рада! — он утирает слезы, улыбаясь, — мам, ура! Он ведь такой малышик! А мы его спасем — будем хорошими!       — Ага… — она отходит, — раздевайся и руки мыть. Я найду для него какую-нибудь… коробку…       — Спасибо, мам! Ты лучшая! — улыбается от уха до уха.       — Но только никаких имен, Хоби, — строго шикает она, — ни Пушистик, ни Флаффи, ни Лаки — никаких имен. Это просто котенок. Ты меня понял?       …Он угукает маме в ответ, но не понимает, почему это ему вдруг нельзя давать никаких имен.       …Поймет немного попозже, когда подрастет и вспомнит, что котенок бесследно исчез на следующую ночь. Мама тогда сказала ему, что пока он гулял на улице, за котенком пришла его семья. Он поймет потом. Поймет, почему мама запретила давать ему имя — чтобы не привязался.       Иногда к имени привязываешься так же сильно, как к человеку. Иногда, наверное, лучше, чтобы безымянный прохожий так и остался твоим неуловимым чудом — наверное, так легче потом расставаться с этим чудом. Наверное, так больше волшебства, в котором ты не стремишься разобраться и не хочешь присваивать — оно происходит магически и так же магически бесследно исчезает, оставляя в душе легкие теплые огоньки, которые быстро исчезают. Не оставляют отчетливый след — только приятные воспоминания.       Хосок почти понимает, почему вспоминает о том безымянном котенке из детства, когда стоит в собственной спальне, почти не дыша, пытаясь не шевелиться, чтобы не разбудить Чудо, который сжался в клубочек на краю его кровати. Руки его у почти белого лица, на которое ниспадают длинные черные локоны; свет фонаря с улицы ложится на его закрытые веки, и Хосок с болью прикусывает губу: вчера так все закрутилось, что он забыл задернуть занавески.       Он тихо шагает в сторону окон, чтобы прикрыть их, когда Чудо поднимает голову, глядит на Хосока — его глаза блестят в темноте, когда он облизывает сухие губы, чуть привставая.       — Прости, — шепчет Хосок, — разбудил? Прости, прости… мне на учебу нужно собираться. Я совсем забыл взять вещи из шкафа.       — Все в порядке… — укладывается обратно, проговаривая тихо-тихо, — я не спал…       — Почему? — подходит к кровати ближе, чуть наклоняясь, — неприятные мысли?       — Угу, — соглашается, с трудом переворачиваясь на спину, тяжело потом вздыхая, — еще думал, что занимаю твое место, пока ты ютишься на неудобном диване, — с грустью ухмыляется.              — Чего это неудобном! На нем в тысячу раз приятнее спать, чем на этой старой дурацкой кровати, которая скрипит, когда переворачиваешься, — решаясь, Хосок аккуратно садится на самый краешек кровати рядом с Чудом, который лежит на спине, вглядываясь в потолок.       — Тогда на следующую ночь я отказываюсь спать на этой старой неудобной кровати, — переводит взгляд на Чона, — если вы меня не выгоните… то… Хоб, я только на диване буду спать. И то это слишком много просить… слишком… нагло. Какой кошмар.       — Все, не хочу слышать! — мотает головой, кладя руку на матрас рядом с парнем, — где захочешь спать — там и будешь! Сколько хочешь! Сколько нужно. Мы тебя никуда не выгоняем. И не выгоним, — вглядывается в его лицо, — ты — наш желанный гость, пусть я и не спрашивал разрешения у Чимина, но мне и не надо! Квартира-то моя, — смеется, — ну… технически, мне ее оставила бабушка, поэтому она как будто бы еще не вяжется в голове с тем, что она моя по-настоящему… Опять болтаю? Да все равно! Хочешь, мы Чимина выгоним с его постели? — тихо смеется, — только тогда придется еще бороться с Чонгуком, который там иногда остается, а это уже куда сложнее.       — Ну, уж нет, с Чонгуком я драться отказываюсь, — улыбается мягко, — пожалуй, остановлю свой выбор на диване.       — Шикарный выбор!       — Я… я переберусь на него днем, хорошо? Мне уже должно будет стать получше, — выдыхает, складывая руки на живот.       — Не пойдешь на учебу?       Молчаливо качает головой, переплетая собственные пальцы.       — И это правильно, — продолжает шептать, — пожалуйста, отдохни сегодня хорошенько. Чимину ко второй паре, так что к девяти он уйдет и квартира в твоем распоряжении. Все, что найдешь в холодильнике — твое. Правда, там не особо много всего. Хочешь, я тебе булочек куплю, как с учебы пойду? Ой, ты любишь ягодные или шоколадные? Я тебе, кстати, приготовил полотенце… если шампунь там нужен или гель для душа — все, что валяется в душевой, тоже для тебя. Правда, половина банок там уже пустая… я сегодня куплю шампунь, давно уже пора… А! — он поднимается с постели, подходя к своему рабочему столику.       …Юнги на него еще ночью обратил внимание: чего там только нет… чертежи, схемы, макеты сцены, швейная машинка и инструменты для резьбы по дереву; там же учебники и тетради, там же кружки с недопитым кофе и миллионны записочек и зарисовок.       — Пароль от вай-фая! — Хосок хватает бумажку, черкает на ней пароль, — интернет — базовая потребность человека!..       — Хо… у меня нет телефона.       — А! — останавливается, выдыхая, хлопая себя по лбу, — прости! Я!..       …Я дурак! Невнимательный дурак с плохой памятью! Или ты сейчас подумаешь, что я специально об этом напомнил? Ну, не виноват же я, что я плохо запоминаю некоторые вещи! И сейчас любые оправдания покажутся отмазками! Он. Будет. Думать. Что. Я. НЕДОСТАТОЧНО. ВНИМАТЕЛЕН. К. НЕМУ. Дурья голова, ну как так можно жить!!! Ну как так можно!       — Все в порядке, — собираясь с силами, Чудо переворачивается набок, цепляясь пальцами за подушку — по телу прокатывается боль, неприятно застревая ниже пояса.       Отвратительно. Унизительно. Стыдно. Все это. То, в каком он положении. У него даже телефона нет. Вот настолько он никчемный.       — Правда, Хосок, — тихо шепчет Чудо, вглядываясь в застывшую фигуру у стола, которую очерчивают холодные лучи от уличного фонаря; крупные снежинки падают за окном, когда Чудо, склоняя голову, вглядывается в темную спину парня. И тепло становится. Спокойно. — Все совсем не так плохо, как ты думаешь. Ты ведь сейчас об этом думаешь? — шепчет он, глядя, как Хосок тихо отвечает ему грустным кивком, — но… Хо? Кажется… все, наконец-то, приходит в норму. Не думай о том, что у меня было что-то ужасное раньше. Думай о том, что у меня начинается что-то хорошее. Наконец-то, — он еще раз улыбается, — я… я думаю именно так.       Парень оборачивается, и Чудо видит его взволнованный взгляд, полный тревоги: наверняка, опять надумал себе три тысячи миллиардов версий того, как он теперь себя чувствует после его нечаянно брошенной фразы.       Но Чуду остается улыбнуться еще раз, и тогда Хосок, улыбаясь, кивает в ответ.

***

Наму: ой у меня треня сегодня блин! Наму: Хо найди какого-нибудь качка Наму: Чанбин!!! Наму: Попроси чтоб он с тобой до остановки дошел

: да фигня все

: ты думаешь все так серьезно?

: не боись!

: я с трудом представляю все эти штуки

: ну типа что его бывший возьмет и

выследит меня да ну бред!

: взрослые люди такой фигней

не занимаются…

Наму: ну блин хотя б сегодня Наму: давай я напишу Чанбину

: все ок будет!

: не переживай!

***

      Хосок любит подолгу разглядывать витрины в столовке-тире-пекарне-тире-кондитерской: пирожные с обилием крема, булки с посыпкой, булки с ягодами, булки с шоколадной начинкой, свежие круассаны с заварным кремом, кусочки тортов — ореховые, шоколадные, ягодные; если не хочется сладенького, можно взять домой вполне приличную еду навынос; он чуть чешет затылок, пытаясь припомнить — а чего у них в холодильнике-то есть вообще? Недельная пицца, остатки еды из лапшичной, загадочного вида яйца и не менее загадочный сверток, который как-то принес Чимин и так и не притронулся к нему?       — Мне пожалуйста, — он выпрямляется, — вот эту свиную отбивную… две! И куриную грудку! И… шашлычок на шпажке! И… и вон те пирожные! С ягодкой!.. И еще…       …Не припомнит он, чтобы в этой столовке-тире-пекарне-тире-кондитерской на развес раздавали удары по солнечному сплетению кулаком — сначала его больно дергают за плечо и только потом он начинает чувствовать, как все сковывается внутри от удара; дыхание застревает в глотке, рюкзак выпадает из руки, сам он отлетает на пару шагов назад, переставая дышать. Кто-то даже вскрикивает, женщина за прилавком страшно ругается и грозится вызвать полицию…       А Хосок на мгновение выпадает отовсюду. На мгновение он перестает слышать, дышать, существовать — он застревает в этом состоянии на несколько секунд, когда боль в груди начинает доставать его на поверхность обратно, а звуки, наконец-то, начинают заползать внутрь.       Не то, чтобы это было уж очень больно — скорее неожиданно, неприятно и… крайне обидно и страшно: что аж комок в горле и слова, завернутые в трубочку, которые никак-никак не вытащить из себя.       Он не видит того, кто его ударил — человек в куртке с капюшоном ударяет и быстро исчезает. Только говорит гадость напоследок:       — Гандон. Я же сказал: не трогай то, что принадлежит мне. Он все равно вернется на свое место.       — Пошел отсюда прочь! — кричит женщина за прилавом, — тварь такая! Посреди белого дня!       Дверь с грохотом закрывается, напоследок шлепая холодным воздухом, когда Хосок чувствует, как от страха у него вдруг потрясываются руки.       — Вы в порядке? — какая-то девушка оказывается рядом, потягивая его за локоть, — вам, может, скорую? — она осматривается, — у вас же… нет ран?..       Хосок глотает язык, подрагивая всем телом: так все быстро произошло… он не думал, не знал, что такое и правда может произойти! Никогда в жизни! Никогда в жизни его не били, на него не нападали! А этот человек просто… взял и врезал ему! Выследил. Узнал. Врезал. И безнаказанно исчез. Теперь ему и правда придется ходить и оглядываться? За что? За то, что помогает Чуду?..       …И так до до безумия обидно, так больно! Не от удара даже — а от! Всего! Всего-всего-всего! Не смог защититься, не смог ответить, ударить, обернуться! Как самый настоящий дурачок беспомощно упал не только на пол, но и выпал из мыслей! Зачем отключаться-то нужно было?! Всегда так от трудностей бегать будешь, а?!       — Парни не плачут! Ну ты глянь на него, — отец недовольно закатывает глаза, когда Хоби горько рыдает, провожая взглядом случайно улетевший гелиевый шарик, — опять разнылся, как девка. Мне че, тебе платья теперь покупать? Может, и косы тебе заплетать будем? Ноешь, ноешь, а ну вытирай сопли свои! — хватает за руку, — А ну, успокаивайся давай и пойдем вату сладкую есть! Давай, давай, хватит слез! Мужики не плачут!       …А он вдруг плачет, быстро вытирает слезы со щек, поправляется: вот же! Слабак! Мямля! И ничего в ответ сделать не можешь! Ни постоять за себя, ни другого защитить! И плачешь теперь, как ребенок, в этой столовке-тире-пекарне-тире-кондитерской! Ты глянь на себя, лепешка! И еще собрался помогать Чуду?! Себе сначала помоги!       — Все в порядке, — девушка быстро тянется к своей сумочке, достает бумажные салфетки, протягивая ему, — у этого мудака жизнь точно не сложится, уж поверьте мне, — она успокаивающе улыбается, — карма ему все вернет. Не стоит даже переживать из-за такого навозного жука.       — Я…я… — тяжело вздыхает, быстро вытирая лицо и поднимая упавший рюкзак; боль немножко расползается по телу, и он трет солнечное сплетение, — я… все в порядке…       …И с этим чудовищным человеком Чудо прожил три года?.. Холодные мурашки бегут по его телу, когда он хочет расплакаться еще больше, но в руках у него оказывается что-то теплое; он с удивлением глядит вниз, хмурится… Откуда у него в руках сверток со свежеиспеченными пирожками с вишней?              — Надеюсь, этот день вам запомнится теплыми и вкусными пирожками, а не этим дураком, — девушка поджимает губы, — жизнь не настолько длинная, чтобы расстраиваться из-за гавнюков.       — Вы… — шмыгает носом, сдерживая слезы, — вы… почему вы мне помогаете?.. Вы такая добрая!.. — заикается, — спа… спасибо!..       — Пожалуйста, — улыбатеся мягко, — помогаю… наверное, потому что… верю, наверное, — пожимает плечом, — верю, что добро возвращается добром.       — Ждете, что вам оно вернется после этого? — слегка усмехается, сглатывая горечь обиды, приходя в себя.       — Нет, — качает головой, — хотя, может и да, но… — склоняет голову, — но мне почему-то кажется, что я вам его возвращаю. Угостите этими пирожками сегодня кого-нибудь еще — кого-нибудь, для кого они тоже станут приятным воспоминанием, которое перекроет какую-нибудь плохую гадость, — хихикает.

***

             Теплый воздух влажным объятиями сидит на Чуде, когда он выходит из ванной, поправляет Хосокову пижаму на себе, потом проводит рукой по влажным волосам. Сутулясь, он шагает по темному коридору, прислушивается к звукам — он пришел уже с учебы или нет? Вот бы да. Чудо совсем немного выпустил из внимания время: когда он приоткрывает двери в гостинную, только тогда понимает, что вечер уже приземлился на землю, а белый снег все порошит и порошит за окном.       Очень… непривычно. Что не нужно отсчитывать время. Не нужно прикидывать в голове, сколько он может потратить времени на самого себя. Не нужно следить за тем, когда он придет домой. Очень странно чувствовать себя… не таким собранным, как обычно. Странно чувствовать себя… свободным.       Темный взгляд его глаз крадется по небольшой гостиной, где он днем расстелил диван и проспал еще пару часов; у окна видится теплый свет от лампы — его сердце немного замедляет свой торопливый ход: лампа горит над самой головой уснувшего прямо на столе Хосока… рука его так и осталась на швейной машинке, где видится еще кусок ткани, а сам он глубоко дышит, чуть приоткрыв рот.       Даже с улицы не переоделся! Чудо чуть прикусывает губу, приближаясь к нему, аккуратно глядя на его расслабленное лицо… Что-то… непонятное, странное происходит: будто бы все это время он был затянут жестким корсетом, от которого не вздохнуть лишний раз, а теперь… будто нитки трещат, скрипят, наконец, трескаются. Вместе с дыханием он чувствует, как внутрь проникает еще и… тепло.       — Хо… — он слегка опускается к парню, и рука его застывает у плеча, — чего ты так уснул? Я, вроде как, больше не занимаю твою кровать…       — …А… жаль… — будто во сне бормочет он, разлепляя веки, выдыхая, — я чего, уснул? — оглядывается вокруг: странно, с чего бы это? Обычно, когда его психика в возбужденном состоянии он не может вот так просто уснуть, а тут что?..       …Понимает через время. Испугался так сильно, что это высосало какие-либо силы из него. Вот такой вот он слабак. Решил спрятаться во сне.       — Кажется, да, — отдаляет руку Чудо, так и не коснувшись его, — я что, так долго в ванной был?       — Не знаю, — трет глаза, потягиваясь, — ты был в ванной, когда я пришел… еще светло было… и мне срочно нужно было что-то поделать руками, потому что мне… — он запинается, подбирая слова, — я обычно всякие штуки делаю руками, когда…       — Когда?..       …Когда мне страшно, когда я не понимаю, что происходит, когда я не знаю, что делать и куда мне деть от себя тонны набегающих мыслей, которые волной океана оглушают меня так, что я не слышу свой настоящий голос; когда я забываю, как вообще в принципе звучит мой настоящий голос; когда я не понимаю, где я, а где мои навязчивые желания. И мне было страшно сегодня, Чудо, очень страшно. Все еще страшно. Я не привык, когда меня бьют незнакомцы.       — Когда… — он незаметно потирает место удара, которое теперь только слабо ноет, но не болит по-настоящему, — когда я не могу думать, как обычный человек, — поджимает губы, — то есть… знаешь? Ты горишь от мыслей и не знаешь, за что взяться — хоть на стену лезь. Когда сосредоточен на каком-то деле… тогда легче.       — И… и часто у тебя так? — Чудо склоняет голову, чуть хмурясь, когда Хосок падает в его взгляд, в очередной раз теряясь там.       — Я… — завороженно смотрит в ответ, приоткрывая губы…       …Чудо видит это все. Видит и чувствует, как сердце сжимается, скручивается и из него, как из отжатого стираного белья, что-то вытекает: такие чувства.       Ему жаль, что все складывается так. Ему жаль, что Хосок попался в эту глупую ловушку, которые иногда устраивают собственные чувства. Ему жаль, что он не может ему помочь. Ничем. Пока.       — Я всю жизнь так живу, — Чон отводит взгляд, выдыхая, — так что для меня это норма… просто особенности моего мышления. Я по-другому не знаю как, — он слегка пересаживается, продолжая растирать место на груди, — Чудо, лучше расскажи мне, как ты? Тебе лучше? Ты покушал?       — Я в порядке, — парень, горбясь, отходит к дивану.       — А теперь скажи правду, — понижает голос, опуская взгляд, — ну… если хочешь. Но слова, если что, правда помогают. Ну, когда ты рассказываешь, что ты чувствуешь.       — Честно?       — Честно-честно, Чудо.              Они и не замечают, как тихо звучат их слова, как мягкими полупрозрачными лоскутками голоса они скользят по небольшой гостиной, растворяясь в комнате; темнеет совсем-совсем — только иногда за окном мелькают белые снежинки — весь свет сейчас со стороны Хосока, со стороны настольной лампы со швейной машинкой (вообще-то, Чон Хоби должен тут поправить, это не швейная машинка, как стоит у него в комнате, а вполне себе классный оверлок, чтобы обрабатывать края ткани). А еще немного света у них мелькает в глазах — яркие огоньки и вспышки у Хосока, а медленные узоры света у Чуда.       Парень сглатывает, начиная ковырять больную мозоль на большом пальце. Наверное, будет лучше, если он хоть что-нибудь расскажет: три года он глотал горькие чувства и обиду, три года он закапывал себя мыслями, прячясь под ними, словно под слоями снега; три года ему было не то, чтобы страшно: ему было никак.       — Как думаешь, могут ли призраки что-то чувствовать? — тихо начинает Чудо, покусывая губу, подбирая ноги к груди, — так вот и я… не знаю. Как будто уже ничего и не чувствую. Не знаю, — опирает лицо о собственную костлявую коленку, — во всем запутался. Вообще. Я как слепой котенок. И если так продолжать, то я вообще не в порядке. Совсем.       — Могу представить, — горько замечает Хосок, — ты можешь возразить, что, нет, не могу, я ведь никогда не был на твоем месте — и ты будешь прав. Но… моя голова все-таки может делать совсем дурацкие вещи. Я иногда как будто сразу в нескольких вселенных живу, в нескольких измерениях — иногда голова от этого кругом. Но это ничего, — слегка покачивает головой, — потому что даже среди тысяч разных вселенных, которые я могу представить, всегда найдется одна такая, где я тоже не знаю, что делать. Где мне кажется, что я совсем один и света никогда-никогда не увидеть. Где кажется — все, конец. Какие причины дальше продолжать что-то пытаться делать? Я думаю, это нормально находить себя в таких чувствах. Самое прекрасное, что это не навсегда. Что чувства меняются. Они вообще быстротечны… я иногда думаю, — задумывается, поднимая взгляд к потолку, — чувства это ведь не один определенный цвет. Это… скорее… стакан, в который мы окунаем кисточку с краской, и цвет воды там постоянно меняется. И… наверное, этот стаканчик, где постоянно меняются цвета, и делает нас теми, кто живет, а не теми, кто существует.       — … в том-то и дело, Хосок, — он складывает руки на колени, — я уже давно… существую?       — Уверен? — парень, сглатывая, медленно подходит к дивану — требуется несколько секунд для того, чтобы решиться и сесть рядышком.       — Разве можно поменять цвет воды в стакане, где разводили черную краску? — пожимает плечом, — вода там не станет вдруг ярко-желтой, розовой или радужной. Она там уже навсегда темная, грязная.       — Можно вылить и налить чистую воду.       — Но… но разве это буду тот же самый я? Мне кажется… эта краска… ее никогда не вывести.       — Выльем грязную и мутную воду. Почистим стакан. Пусть придется приложить усилия и очень-очень долго тереть… но это будет того стоить. Обещаю. Чудо.       …Хосок слабо улыбается, когда парень смотрит на него, слегка поворачиваясь — от этого движения Чуду в груди вдруг больно, но… это не физическая боль? Это рвется его затянутый корсет, который заставлял его даже дышать сдержанно и незаметно. Взгляд его крадется по лицу парня напротив, затрагивает его медовую кожу, останавливается на аккуратных родинках. Замечает густые ресницы, красивый изгиб бровей. Глаза запоминают это все.       И совсем не хотят смотреть на что-то другое.       — …Юнги, — вдруг соскальзывает с его губ.       Хосок удивленно переводит взгляд на парня напротив, когда молоточками в голове продолжает отбиваться его имя; почему-то у этих звуков оказался куплен билет на экспресс-рейс до сердца — туда это имя добирается первым классом.       — Юнги, — улыбается Хосок, пробуя на вкус звуки его имени, чувствует: ему хочется обнять уже только имя, — чудесное имя. Юнги, — повторяет, — Чудо, у тебя очень красивое имя.       Парень подрагивает, прячется в плечах, опускает голову… и немного шмыгает носом, потому что отчего-то хочется плакать.       — Ты все еще меня Чудом собираешься называть?.. — голос вдруг дрожит, а пальцы от волнения перебирают друг друга; в груди щекотная дрожь, пробирающаяся к горлу: вот врун! Ведь только что говорил, что ничего давно уже не чувствует…       …Или он только что и начал что-то чувствовать?       — Ю-н-г-и, четыре буквы, — считает буквы на пальцах, — Ч-у-д-о… четыре буквы! Одинаковое количество букв! Не вижу причины называть тебя как-то иначе, — улыбается, — если ты не против.       — Не против, — быстро качает головой, когда в носу начинает колоть…             …Пусть бы он чаще его так называл. Пусть бы так всегда и называл — ему нравится. Ему хочется слышать, что он вдруг стал Чудом, а не…       — Юнги. Четыре буквы, — с тяжестью проговаривает он, видя только темноту — глаза он закрыл, — меня он вещью называл. Всегда причины находились так называть. Тоже четыре буквы. Вещь.       …Его ничего больше не сдерживает: слезы начинают катиться сразу же по щекам, по телу пробегает дрожь, которая застревает где-то в районе позвоночника. Горько от слез, которые копятся у носа, у губ, горько от воспоминаний, которые вырисовываются звуками его голоса в собственной голове, горько от мыслей о таком жалком положении.       Он три года был вещью, которая сегодня вдруг вспомнила, что когда-то была человеком.       Юнги скручивает пополам, а трещины разрезают его на неровные части: где он начинается, где он заканчивается… что он ощущает и почему он ощущает? Это его чувства? Теперь у него есть свои чувства? Почти задыхаясь, он прислушивается, с удивлением почти слыша свои всхлипы и слыша… его голос.             Успокаивающий, мягкий. Совсем рядом. Он говорит, что это все хорошо — все выплакать сейчас, и Юнги ему почему-то верит. Он говорит поплакать еще, и Юнги дает себе волю.       Он спрашивает, чем он может помочь, аккуратно, почти неосязаемо касаясь его плеча, и Юнги подается вперед, хватаясь за его руку.       Парень затихает, когда Юнги рыдает ему в плечо, а в голове его нескончаемый ужас: то, как с ним обходились, как его называли, как его унижали и то, как на него давили… То, как ему врали, как использовали. Как били. То, как он даже не сопротивлялся — призраку все равно на свое существование, вот и Юнги не особо старался что-то изменить. Синдром выученной беспомощности: он просто не верил, что он может изменить что-то к лучшему.              Это правда казалось чем-то нормальным. Ему правда казалось, что это обычные человеческие отношения. Ссорятся же все? А он просто человек такой сложный. Зато заботится, покупает еду и вещи, дает жить в своей квартире. Кому он был нужен, кроме него? Только он и заботился, он один мог дать ему что-то, он один был рядом, когда семья отвернулась…       …Вот, та цепь, на которой все это время сидел Юнги. Вот, как он его вытренировал. Вот, как он его уничтожил.       Парень хватается за руку Хосока сильнее, утыкается носом, когда чувствует, что Хосок аккуратно поглаживает его по спине, успокаивая — и снова он начинает слышать его голос. Только вот он теперь тоже не спокойный.       Сердце хочется вырвать. Хосок плачет тоже.       — Ну чего, ну не нужно, Хо, — Юнги, отдаляясь, пытается вытереть заплаканное лицо, — прости, не нужно, не надо тебе реветь, ты-то чего?       — Я просто… я просто… — быстро вытирает он дорожки слез, почти задыхаясь, — я… я просто? Чудо, я?.. Я не знаю? Я… почему с тобой все это было? Мне так жаль!..       — Я же сказал тебе с утра, — говорит в нос, вытираясь рукавом пижамы, — не думай, что плохое у меня было — думай о том, что хорошее меня ждет.       — Ага… — всхлипывает, — хорошо!.. Просто я…       …Чувствительный. Я, Чудо, знаешь, какой чувствительный? Ты и представить не можешь!..       Это заставляет Юнги почти захлебнуться в чувствах, которые вдруг потоком начинают выбрасываться из него, но с ними, прямо как с пылающим пожаром, вырывающимся из окон, он не знает, как справляться.       — А ты… ты плачь больше! Это хорошо, — уверяет Хосок, — ты выпускаешь все, что копил в себе все это время и… не обращай на меня внимания — я просто всегда такой! Мои слезы никакой ценности не несут, так что просто игнорируй! Я щас!.. — вытирает их быстро, — смотри-ка, больше нет!       — Хосок! — хныкает снова.       — Чудо! — вздыхает, вытирая новую слезу, — …будешь пирожки с вишней?       — …Чего?.. — смеется почти истерически, продолжая плакать.       — Меня… меня сегодня угостили, — в слезах он порывается к столику с оверлоком, у которого лежит его рюкзак, достает сверток с пирожками, — давай поедим? пирожки!.. вкусные!..       — Давай? — пожимает плечом.       Это все точно какое-то безумие — Юнги решает именно так. Безумие. Встретить самого удивительного человека в его жизни, не задумываясь потянув его за капюшон, тем самым спасая от смерти? Безумие решиться на изменения в жизни и остаться буквально без дома? Безумие довериться человеку, которого он знает меньше месяца? Безумие думать, что это — самое верное решение из всех?       Безумие, сидя рядом с этим парнем плечом к плечу, продолжая плакать, уплетать вишневые пирожки? Безумие.       Безумие. Хосоку тоже так кажется.       А еще ему кажется, что имя Юнги на вкус, как вишенки в этом пирожке. Сладко. Вкусно. И немного горько от слез.