Чудо

      Босые ноги скользят по скомканой простыне, и он, слегка зевая, вытягивается на постели, вглядываясь в потолок, до которого слегка дотягивается теплый свет прикроватной лампы; пальцы зажимают простенькие аккорды, которые он успел выучить аж за целых несколько лет — получается не то, чтобы хорошо, просто это немного успокаивает (и занимает беспокойные руки, которые определенно точно сейчас нужно занять каким-нибудь делом, а так как края всех салфеток он уже обработал, то выбор пал на струны). Гитара спокойно лежит на его груди, внутри которой уже давным-давно все перемешалось — вытряхнуть бы ее, как мешок с картошкой, вывернуть наизнанку и хорошенько выхлопать. Может, там на самом деле нет ничего? Может, она полая, к ней ничего не приросло, а все это — только мусор его фантазирующей головы, с которой он не может совладать?       Как же все-таки идти туда, где страшнее всего, откуда ж взять силы? Откуда взяться этой храбрости?.. Это что ли немного повзрослеть нужно? Встретиться с ответственностью?       …Но ему нужно постараться.       Ради того, кто, очевидно, стоит за дверью, аккуратно стучась, прежде чем войти.       Пару секунд Хосок смотрит на дверь почти с содроганием сердца, пытаясь подмести все чувства в совок и бросить туда особо крупные комки слов, за которыми можно прикрыть осколки эмоций, которые разбитым стаканом разлетелись по кафелю. Это, вроде как, всегда работало — болтать, болтать, болтать… и за этим шумом слов прятаться. Главное болтать быстро: чтобы собеседник не успевал и отключался через некоторое время. Всегда работало.       — А? — смотрит он на дверь, когда та тихо-тихо открывается.       Сначала появляется его нос, а потом уже и пара чуть блестящих глаз, сидящих на синеватых мешках усталости; бледноватое лицо почти прячется под темными прядями длинных волос. Чудо, Чудо, Чудо! Да разве тебе нужно просить разрешение, чтобы зайти в мою комнату? Ты ведь не спрашивал, когда заходил в мое глупое маленькое сердечко? Ни тогда, ни сейчас я не буду против!       — Хо… ты не занят? — тихо-тихо, — может… чай?       Ссутулившись, Юнги заходит внутрь, прикрывая дверь плечом, но все еще не решаясь зайти дальше. Он осторожно приподнимает кружки, слабо улыбаясь, и Хосок по температуре и консистенции начинает походить на чай в кружках: Чудо пришел. К нему пришел Чудо! Поговорить! Провести время вместе! Да неважно что! Главное… Чудо! Тут, рядом!       — Да! Конечно! Как раз думал о том, что хочу чаю! — почти подрывается к Чуду, чтобы перехватить стаканы (они ведь, наверное, горячие? И его пальцы обжигает? Чудо, я тебе сейчас помогу! И вообще это я должен был тебе предложить чай! Ты ведь сегодня был таким молодцом! Ты ведь сегодня и правда сделал большое дело! А я чего-то! Так потерялся в себе, что совсем забыл подбодрить тебя! Ты же простишь меня, Чудо! Я сейчас буду исправляться!) — а я думал, ты отдыхаешь? — осторожно берет одну чашку, — не хотел тебя беспокоить… и… Ой! Ты ведь не спал, нет? А то я тут на гитаре, блин!..       — Хо… — останавливает тихо, — все в порядке, я не спал. Пытался немного, но…       — М?       — Ну… — пожимает плечом, опуская голову, — там Чимин и Чонгук и… Ну, ты и сам, наверное, знаешь… — хихикает тихо, — математику решают.       Хосок почти выпрыгивает из своей кожи: ну! конечно! он! знает! чем! они! там! обычно! занимаются! и! не пытаются! быть! хоть немного! потише!       Удивительно, конечно, что они продержались без этих своих штук ТАК долго, но Хосоку почему-то все равно хочется немного открутить шею Чимину и Чонгуку, стоит ему представить, в какое неловкое положение они поставили Чудо. Ну что за люди!       — Ащщщ!!! — Чон гневно глядит на двери, будто пепелит их, надеясь достать своим Злобным Взглядом до виновников шума, но Чудо лишь тихо хихикает, подходя ближе к кровати, потом садясь на нее — это почти сразу отвлекает.       …А еще маленькая кнопочка в мозгу вдруг начинает мерзко пикать и мигать красным: Ха-ха! Дурачок, ты себе чего напридумывал? Что Чудо к тебе пришел! Ха-ха! Он сюда пришел, чтобы не слышать эти звуки из соседней комнаты! Глупый Чон Хоби, ты совсем забыл, зачем установил предохранитель в своей голове? Вот как раз на этот случай! Так что я предохраняю: что-то сейчас точно не произойдет! Ты может вообще человек не тот, чтобы с тобой что-то происходило, ха-ха!       Юнги это видит. Видит, как Хосок за считанные мгновения вылетает из реальности и падает в какие-то свои мысли. За что он зацепился в этот раз? Что тревожит его теперь? Что он, Юнги, сказал не так, из-за чего Хосок теперь строит в своей голове Три Миллиона Сценариев Происходящего?       — Хо? — зовет он негромко, поджимая губы, — ты в порядке?       — А? — отвлекается он от дверей, будто вспоминая, что в руках он все еще держит горячую чашку, — ты прости за них, правда! — выдыхает, делая небольшой шаг вперед, — они ведь это! Ну! молодость, гормоны шалят и все такое! И еще безумно влюблены — после них, честное слово, нужно комнату проветривать, — потирает шею, делая небольшой глоток, — мм, Чудо! Какой вкусный чай!       — Хосок, это обычный черный чай, который я нашел у вас на кухне, — усмехается, — не обязательно хвалить меня за все.       …Ну! Все! ДУРАК! Теперь ЧУДО ДУМАЕТ, ЧТО ТЫ ДУРАК! КОТОРЫЙ ХВАЛИТ ЗА САМЫЕ ОБЫЧНЫЕ ВЕЩИ! ЧТО ОН ТЕПЕРЬ ДУМАЕТ, ЧТО ТЫ, ЧОН ХОСОК, ДЕЛАЕШЬ И ГОВОРИШЬ ВСЯКИЕ ГЛУПОСТИ! И ПОДУМАЕТ, ЧТО ТЫ ДУРАК! НАВЕРНЯКА!       — Прости!.. Я!.. Я просто подумал, что тебе будет приятно! Я… Я…       — За все на свете тоже не обязательно извиняться, — Юнги поднимает взгляд, и Хосока прошибает — как, в общем-то и всегда; как было и в самый первый раз, когда он почти погиб под колесами автомобиля, так было и во все последующие разы. Вот так, насквозь, до мурашек, до состояния, когда слова растворяются в воздухе, а мысли разжижаются от микро-нано-супер-маленьких-частиц, за которые не ухватиться.              Чудо Чудо Чудо Чудо Я Так Влюблен Что Же Мне Делать       — Я… я вообще не знаю, что мне тогда делать, — Хосок выдыхает, прикрывая глаза и массируя лоб.       — То есть у тебя только две функции: извиняться за все и подбадривать всех вокруг? — Чудо подбирает колени к себе и сглатывает. Рука его мягко опускается на кровать, несколько раз похлопывает по одеялу. Глаза снова глядят на него: пушистого, уютного и совершенно сбитого с толку Чон Хосока.       «Пожалуйста, Хосок, сядь рядом со мной»       — Можно начать с простого, Хо, — он смотрит, как парень устраивается рядом, — ответить на мой вопрос. Ты в порядке?       — В полном! — тоже подбирает ноги к себе, садится напротив.       — Врешь, — закатывает глаза, — ты же не умеешь врать.       — Вру, — опускает голову, соглашаясь, — опять вру.       — Ты же сам мне говорил, что слова обычно помогают, — опускает он голос, перехватывая теплую кружку двумя руками, — что это помогает чувствовать себя лучше и все такое? Или ты и тогда мне врал? — усмехается, — посмотри-ка, как я все выплакал тебе тогда и какой я теперь? Ну, подумаешь, испугался сегодня немного!..       — Чудо, ты… — Хосок посмеивается, но в глаза смотреть боится — вдруг в них слишком отчетливо написано: «ЧУДО ТЫ ТАКОЙ ПОТРЯСАЮЩИЙ Я В ТЕБЯ ВЛЮБЛЕН С САМОГО ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА НО Я НЕ МОГУ ТАКОЕ ЧУВСТВОВАТЬ ЧТО ЖЕ МНЕ ДЕЛАТЬ!»             — Так что с тобой? — он чуть склоняет голову, вглядываясь в продолговатое лицо, — Хосок… я ведь не просто так спрашиваю. То есть. — переводит взгляд на постельное белье, а потом на руки Хосока, что держат чашку, — мне ведь… не все равно.       Мигающий красным предохранитель продолжает пищать: пиу-пиу! Не верь людям! Пиу-пиу! Они все от тебя устают и уходят! Пиу-пиу! Они все так говорят до поры, до времени! Хосок, ты такой классный, веселый, задорный! А потом пиу-пиу! У нас дела, Хосок, мы слишком заняты, Хосок, пиу-пиу! У нас появился кто-то другой, более нормальный! Пиу-пиу! Номер заблокирован! Не верь людям, Хосок, потому что все люди от тебя уходят!       …Ну… а Чуду-то я могу верить?       — Со мной все то же самое, что и всегда, — парень складывает подбородок на свои острые коленки, — я просто пытаюсь соединить то, что в моей голове постоянно происходит, с тем, что есть на самом деле, — выдыхает, — слишком много всего, но одновременно с этим это так незначимо… Вся трагедия только в масштабах моей головы. Типа… для других всё вокруг всегда спокойно и гладко… Ну, по большей части ведь так происходит? Знал бы ты, Чудо, сколько раз за один только день я в своей голове слышу тревожную сирену. Это ведь даже не диагноз, а просто… моя особенность. Я не знаю, как объяснить, — пожимая плечом, Хосок переводит взгляд на парня напротив, — чувств много, а я один. Не справляюсь…       …И все колется. Потому что ему хочется прикоснуться к нему, хочется почувствовать его пальцы в своих пальцах, потому что ему хочется знать, каково это, когда ты обнимаешь человека, а он обнимает тебя в ответ. Но он не может этого сделать, здесь самая настоящая оптическая иллюзия — до пальцев Юнги сантиметров двадцать, но на самом деле между ними огромная пропасть, которую не преодолеешь за пару дней.       — Так ты ведь не один… — тихо замечает Чудо, — я пришел к тебе сейчас, чтобы ты не был один, — улыбается.       — Правда? А я-то думал, ты сбежал от звука траханья сексом этих двух вонючек! — смеется с толикой грусти, отчего Юнги посмеивается тоже, покачивая головой, — Чудо, я… — он выдыхает, задирая подбородок, — я, наверное, просто все еще учусь жить среди людей. Они меня постоянно спрашивают: «Чон Хосок, ты в порядке?» Потом они задают вопросы: «Да что с тобой не так?!» и в конечном итоге бросают что-то типа: «Да с ним вообще все не так» и уходят… и я… нет, сейчас все намного лучше, — он снова переводит взгляд перед собой, с удивлением замечая, что Чудо не спускал с него взгляда…       …Пузырек внутри лопается, и теплое вязкое вещество золотистого цвета заполняет все внутри него. Хосок делает еще один глоток чая, продолжает смотреть на парня рядом:       — Сейчас у меня есть Чимин и Чонгук. Сокджин. Намджун. Одногруппники. Но я, знаешь… я всегда готов к тому, что и они от меня уйдут. Просто то, что было в школе… наверное, слишком сильно на меня повлияло. Никакой драмы и трагедии, конечно. Просто… я как будто всегда был в стороне. И не то, чтобы для меня это было такой проблемой — жить жизнь в одиночестве. Просто… бесконечно думаешь. Что со мной не так?       …Я недостаточно хорош, чтобы быть чьим-то лучшим другом, я ведь фоновое дополнение к вечеринке, а не особенный кому-то человек; я недостаточно серьезен, чтобы быть чьим-то возлюбленным — я ведь как шумный клоун, а не лирический герой; я недостаточно нормальный и выдающийся для того, чтобы быть сыном, которым можно гордиться. Я — это просто я. И это недостаточно. Может, я и правда слишком много обо всем этом думаю. Если бы я только мог избавиться от этих навязчивых мыслей…              Невидимыми крошками слова застревают на губах — их Хосок не может вытряхнуть из себя как бы ни пытался, как бы ни хотел: возможно, он еще не готов признаться, возможно, ему страшно признаться Юнги в том, что он недостаточно хорош во всем — ведь он тогда и правда увидит это все и уйдет. Или не нужно его обманывать? Не нужно растягивать эту историю? Лучше сразу ему все вывалить из себя, чтобы он даже не думал приближаться? Зато потом будет намного легче. Когда он уйдет. Он ведь тоже уйдет, ведь так?       — Хосок… — Юнги тяжело вздыхает, ставя кружку с недопитым чаем на пол.       Вторая рука его тянется к гитаре на кровати, тогда как взгляд просит разрешения у Хосока — тот, конечно, кивает, еще больше сжимаясь со всех сторон.       — Только не говори мне, что ты еще и играть умеешь…       …А иначе я тебя уже никогда не отлеплю от самого себя, Чудо!       — Немного, — пожимает плечом, затягивая колки, настраивая гитару, потом прислушиваясь к звучанию струн.       …Хосок даже немного конфузится: немного умеет? Если он и правда всему этому научился за пару раз, то сам-то он получается совсем никудышный и звать его никак и вообще! Столько лет гитару эту за струны дергает и чего? Она даже не настроена была все это время?       — Ты из тех, кто правда несколько раз позанимался с гитарой и научился играть, и мне начать морально унижать себя и обесценивать все свои потуги или?.. — Хосок аккуратно пересаживается на колени, пододвигаясь.       — Музыкалку по классу гитары окончил, — бросает, проводя по струнам еще раз, — но давно не играл.       — А чего?       За Юнги отвечает его взгляд, окутанный светлыми ресницами. Мог бы и не спрашивать, конечно. Конечно. Конечно, он давно не играл.       — П…       — Только не нужно извиняться, Хо, — застывает на мгновение, — и вообще… я… — сглатывает будто бы с волнением, — я тебе кое-что сказать хочу.       — М?       — Только… только не смейся, ладно? — Чудо, опуская взгляд, начинает перебор, — я знаю, что ты не будешь… просто…       По Хосоку щелкает что-то, отчего он затихает, выхватывает собственное дыхание, умоляя его стать потише. У Чуда на щеках румянец. Чудо… смущен?       — Я… я давно не практиковался, — продолжает глядеть на струны, когда мелодия начинает завлекать Хосока.       …Это что-то определенно знакомое: он точно слышал эту музыку когда-то и где-то. Острые и как будто точеные пальцы Юнги перебирают первые несложные аккорды, и сам он внимательно следит за своими движениями, аккуратно скользя по медленно поющим натянутым струнам, будто мысленно прокладывая себе путь к следующим нотам. Хосок и правда не дышит, когда смотрит на сгорбленного Юнги, навалившегося на гитару — вот бы протянуть руку и заправить его выбившиеся локоны за ухо; вот бы вообще без какого-либо стеснения любоваться им, пока мягкий теплый свет прозрачным одеялом ложится на его бледную кожу; вот бы совсем осмелеть и попросить его научить играть; вот бы их пальцы соприкоснулись; вот бы!..       …Хосок забывается, когда начинает слышать тихий низкий голос Юнги. Поначалу он почти дрожит: слова трудно разобрать, но совсем скоро Хосок понимает, какую песню для него вдруг поет Чудо. Разбившийся ранее бутылек с золотистой теплой жидкостью начинает кипеть.

      You're giving me a million reasons to let you go You're giving me a million reasons to quit the show You're givin' me a million reasons Give me a million reasons Giving me a million reasons About a million reasons

      У меня есть миллионы причин уйти, и я склоняю голову, чтобы произнести молитву. Я пытаюсь увидеть худшие вещи лучше, чем они есть на самом деле. Господи, покажи мне путь? У меня сотни, миллионы причин уйти. Голова идет кругом и, отвернувшись, я смотрю в одну точку. Будто бы я больше не дышу, но в полном сознании. У меня есть миллионы причин уйти. И мне нужна одна веская, чтобы остаться.       — …Но, милый, мне нужна только одна веская… скажи мне, что ты будешь хорошей причиной… скажи, что ты будешь той самой причиной для того, чтобы остаться.       …Последние строчки повторяются несколько раз, приглушенно звуча в комнате и в мыслях Хосока; он не сразу понимает, что происходит; он не сразу понимает, что в какой-то момент они начали смотреть друг другу в глаза, почти не смущаясь. Он не сразу понимает, с какой силой он сжимает свои пальцы только для того, чтобы они не потянулись к Юнги напротив. Он не сразу понимает то, что он почти не дышит, скрупулезно складывая каждый звук Чуда в свою маленькую шкатулку с воспоминаниями.       Юнги проводит пальцами по струнам еще несколько раз, прежде чем закончить мелодию, и когда струны затихают, в груди у него все еще что-то вибрирует: наверное, это мои чувства?.. Так вот, как я раньше чувствовал? Так вот, каким я раньше был? Так, значит, я не мертв?       — Хосок… я… — он даже удивляется: а отчего так голос дрожит?.. — я к тому… — опускает глаза, не выдерживая больше такого взгляда Хосока, — ты постоянно думаешь, что… ты какой-то не такой… спрашиваешь… что с тобой не так?.. — сжимает гитару крепче, — с тобой все так. И ты такой, какой нужно. Другие люди, может, найдут миллионы причин, что ты какой-то не такой, но… но… мне все равно на эти миллион причин, — выдыхает, давая себе небольшую передышку.       …Что это происходит? Почему уши печет? Они что, покраснели? А на щеках что? И чего в горле так сухо?       — … Потому что для меня ты… — подбирает слова Чудо, — та самая причина… хорошая причина попытаться еще. Ты та самая причина. Остаться, а не… уйти. Ты… прости, что так нескладно говорю, — покачивает головой, — я, наверное, не умею еще… говорить…       — Еще немного, Чудо… — Хосок сжимает кулаки, жуя собственные губы, — если ты продолжишь, то я… — выдыхает, — буду очень долго плакать и тебе придется с этим мириться и что-то делать, — он усмехается, обмахивая лицо.       …Он… он та самая причина?       Как же все колется внутри. Как же дрожат руки. Как же больно в горле. Как же хочется расплакаться — по миллионам причин: всю жизнь он был белой вороной и пытался примириться с тем, что он скорее клоун, чем человек; с тем, что его мечты так и останутся мечтами.       И хочется расплакаться по еще по одной причине (записать напротив «причина» — «Чудо»)       Чудо как-то слишком неловко откладывает гитару и вдруг приближается к Хосоку, привставая на коленях — тот замирает, пока его вдруг не накрывает теплым одеялом объятий. Руки тяжелые, деревянные, совсем будто бы его не слушаются, и он с трудом поднимает их, чтобы обнять Чудо в ответ. Мгновение. Он вдруг осознает, сколько до этого в голове было лишнего шума, который вдруг улегся и стало тихо; мгновение. Он вдруг осознает, как сильно были напряжены все мышцы его тела, которые вдруг расслабились. Мгновение.       — Так лучше? — шепчет на ухо Чудо, едва подрагивая, прижимаясь к его плечу.       — Ага, — отвечает Хосок, вдруг обнаруживая, что шмыгает носом.       …Откуда слезы-то взялись? Зачем вообще, для чего?       — Хосок… — Юнги продолжает шептать, слегка отдаляясь от парня. И снова глаза в глаза, и снова — в который раз — Хосок удивляется его светлым ресницам, завороженно глядя на его лицо, — ты только… Хосок… — он чуть опускается, садясь на свои ноги, оказываясь на одном уровне с Чоном, — ты только… пожалуйста, подожди меня, хорошо? — сглатывая, он мягко сжимает плечо парня, — дождись меня. Я… мне нужно… нужно время.       — Хорошо.       — Я постараюсь не задерживаться, — он улыбается, чуть склоняет голову, мягко, почти невесомо смахивая слезу с щеки парня, — я только-только начал… возвращаться в себя.       — Я не тороплю и никогда не буду торопить и вообще, Чудо, ты даже не представляешь, — он быстро вытирает слезы с щек, — ты даже не представляешь, чего внутри меня происходит и!.. Ох, вот же я плакса, я правда не хотел, — шмыгает носом, — оно как-то все само. Ты просто… так пел!.. и вот… меня как будто наизнанку вывернуло. Ох, нет, ты даже не представляешь!.. — выдыхает снова.       — Так расскажи, — он чуть отсаживается, устраиваясь удобнее.       — А?       — Расскажи, чтобы у меня было представление, — оглядываясь вокруг он отсаживается еще дальше…       …Но только для того, чтобы лечь на кровать и протолкнуть локоть под подушку. От удивленного вида Хосока почти что можно посмеяться, но Юнги этого не делает; терпеливо он ждет, когда парень осторожно ляжет рядом, на вторую половинку кровати и, как и он, устроит голову на подушке.       — Я никуда не тороплюсь, — Чудо мягко улыбается, — ты? — тот отрицательно качает головой, — значит, можешь рассказывать мне все, что угодно. И тебе не обязательно говорить все супер быстро и тараторить. Ты ведь так делаешь, чтобы люди не устали тебя слушать?       — Я тараторю? — хмурится, — хотя, ладно, твоя правда.       — Я не устану.       — Устанешь, — улыбается, — и уснешь, пока я болтаю всякое.       — Спорим?       — Ты еще плохо меня знаешь, Чудо, — он подтягивает ноги к груди, улыбаясь, — с чего начать? С того, как я пережил Детскую Травму с Золотыми Рыбками, которые Уплыли в Свое Последнее Плавание в Унитазе? Или Типичное Дело о Разводе и Ощущение того, что Родители Развелись Из-За Меня?       — Готов слушать про все твои детские травмы, — кладет руку на постель перед собой.       — Разговор затянется! — смеется, глядя на его пальцы рядом с лицом, — придется слушать меня ЧАСАМИ!       — Тем лучше, — улыбается.