Чудо

      Рука его во что-то твердо и настойчиво толкается, и сам он подается назад, упирается спиной в стену. Когда он просыпается окончательно, вдруг слышит, как только что звучал его голос — видимо, вырвалось из него во сне. И то, что он слышит… эхо этих слов вдруг пугает его, заставляет замереть и застыть во тьме спальни Хосока. Слова эти уже не схватить, не затолкнуть обратно в рот, не стереть. А Хосока, кажется, бесполезно умолять притвориться, будто бы он этого не слышал. Чтобы не принимал близко к сердцу. Слышал. И уже начал думать о них. Его глаза испуганно блестят в темноте, и Хосок едва приоткрывает рот, еще раз прокручивая в голове эти слова.       «Уйди»       «Уйди от меня»       Юнги застывает, вспоминая, что ему снилось. Ничего нового — снился Он. Как и ночью до этого. И во все прошлые ночи. Снилось, как он…       …Холодок пробегается по нутру Юнги, и в одно мгновение ему начинает казаться, что он никогда уже не сможет вздохнуть без того, чтобы не вспомнить, что бывшего бесило даже то, как он дышит. Холодок от того, что этот человек застрял в его мыслях настолько, что сейчас он не чувствует себя собой — так, будто в нем больше чужого, чем самого себя. Что ему нравится? Наверное, то же самое, что и бывшему. Что он любит есть? Бывший обожает острую еду — ему, наверное, тоже это нравится. Какие фильмы он любит? Ну те, с тачками.        Настоящий холод от того, что ему начинает казаться, что он никогда не сможет от него избавиться — что в его мыслях он зашит вместе с воспоминаниями, которые нельзя стереть ластиком; и эти воспоминания тащат его на дно. Эти мысли — мысли о том, каким он сделался в этих отношениях — мысли тихо шепчут ему: эй, а ты уверен… уверен, что сможешь снова чувствовать То Самое Чувство? Ты уверен, что еще не сгорел дотла? Ты думаешь, тебя хоть что-то сможет поджечь после того, как ты стал пеплом? Кто сгорел — того не подожжешь.       — Я… — Хосок подается назад, и тогда Юнги замечает свою руку на груди у парня.       …Руку, которая все еще пытается оттолкнуть Чон Хосока подальше, которая отпихивается от него, которая все еще будто старается защититься. Отдалиться.       Ее нужно убрать, нужно сказать Хосоку, что это не от него он пытается отдалиться, что не ему он это сказал, но все это больше похоже на паралич: он все прокручивает в голове этот сон и слышит его голос.       — Я… — выдыхает Хосок вставая, отдаляясь — так, чтобы рука Юнги не могла дотянуться до него.       — Это… — делает паузу, сглатывает, — это я… не тебе…       …Тебе, Хосок, я никогда на свете такое не скажу. Только не тебе. Пусть уйдет кто угодно, но ты, пожалуйста… пожалуйста…       На слова сил нет, и он тяжело выдыхает, наконец, переворачиваясь на спину: это был только страшный сон. Очень реальный, но только сон. Он должен оставить это прошлое. Должен отправиться. Должен вернуться в себя. Он, в конце концов, пообещал. Маленькая капелька света вдруг падает на холодок: он пообещал тому, кто согласился ждать.       Да только вот честно просить Хосока о таком? Вдруг он никогда не вернется? Вдруг он потерялся навсегда?       — Я… — мямлит уже Юнги, снова выдыхая и прикрывая глаза, — прости, я…       — Не нужно, — парень садится на кровати, с беспокойством глядя на Юнги, — ты… ты в порядке?       — Да, — быстро проговаривает он, все еще слыша, как дрожит сердце.       — С этого момента, Чудо, я меняю правила, — он скрещивает ноги, подсаживаясь чуть ближе, — на вопрос «ты в порядке» каждый из нас должен отвечать только правду.       Юнги раскрывает веки, сразу находя встревоженное лицо парня напротив; уличный фонарь подсвечивает зашторенное окно, и слабый тусклый свет аккуратным прозрачным шлейфом подсвечивает взъерошенные волосы Хосока — он нахмурен и почти мрачен. Разве солнце умеет хмуриться?.. И давно он Хосока начал считать солнцем?..       …Да наверное… сразу же?       — Чудо, — делает Хосок паузу, — ты в порядке?       — Нет, — поднимается с постели, покусывая губу, — нет, не в порядке, Хосок. Это… — садится напротив, подбирая колено к груди, — это… я во сне это сказал. Не тебе, — он слегка горбится, продолжая кусать губу: ну, давай скажи ему, что ты не хочешь, чтобы он уходил. Скажешь ему это вслух. Нет? Не можешь. Ты никогда не можешь говорить то, что действительно хочешь и думаешь. Хоть слова-то могут принадлежать тебе, или они тоже запачканы бывшим?       — Среди всех миллионов вариантов развития событий у меня была парочка сценариев, где эти слова были адресованы не мне, — усмехается тихо.       — А все остальные? — смотрит исподлобья.       — Я все еще немного пессимист глубоко в душе, — пожимает плечом, опуская взгляд, — ты… ты хочешь рассказать мне?..       — Я не… не знаю… — заикается, — смогу ли. Наверное… наверное еще нет. Есть вещи… которые… я не могу…       Я не могу рассказать о том, как я научился дышать так, чтобы он не бесился. Я не могу рассказать, что он поднимал на меня руку при других людях. Я не могу рассказать тебе, как я плакал в ванной нашего номера, когда мы уехали в небольшой отпуск. Хосок, я не думаю, что я когда-нибудь смогу рассказать тебе о том, что происходило за дверьми его спальни. Я не смогу тебе рассказать о том, как я сжимал подушку и боялся издать хотя бы один звук, как я молился, чтобы это все поскорее закончилось. И я не смогу рассказать тебе, насколько трусливым я был все это время, чтобы, наконец, освободиться. Я мог только молить какие-нибудь высшие силы. Но я не мог действовать. Я не смогу это рассказать, я не смогу, я не смогу, я не смогу, я не смогу, я не смогу…       На холодной, вспотевшей ладошке вдруг появляется что-то теплое и мягкое; Юнги вдруг приходит в себя, осознавая, что последние несколько минут просто сидел с закрытыми глазами, пожевывая нижнюю губу. (Ее он, кстати, тоже разбивал. И не раз)       — Можно? — Хосок вдруг шепчет, обхватывая его ладонь двумя руками — Юнги безвучно кивает, сглатывая.       Длинные пальцы Чона начинают проходиться по влажной ладони мягкими успокаивающими движениями, потом перекатываются на фаланги пальцев, массажируют.       — Знаешь, Чудо, — он мягко улыбается, продолжая мягко массировать чужие пальцы, — когда мои родители не понимали, что я за кадр такой, упавший со звезды, — тихо хихикает, — когда они не понимали, что у меня СДВГ и даже не знали, что это такое, они пытались успокоить меня, как всех нормальных детей. Ну. Кроме скворечников и табуреток — это инновационное изобретение моего отца… Я про то, что они пытались ругать меня, договариваться, идти на сделки. Ставили меня в угол и обещали сдать в детский дом. Но ничего не работало — я продолжал крушить, беситься, портить вещи. И… улучшений не предвиделось. Так вот… в пик моей гиперактивности у меня появилась еще одна… как говорила моя мама, особенность, — пожимает плечом, — синдром беспокойных ног, знаешь? Спать не мог. Болтал ногами. Мне казалось, у меня внутри ног вулканы извергаются, а потом туда идут маршировать армии муравьев — спал тоже плохо от этого. Мама и не знала, что все, что со мной происходит, идет в комплекте, прямо как игрушка в хэппи-миле: супер-акция! Возьмите бракованного сына с гиперактивностью и синдромом дефицита внимания и синдром беспокойных ног пойдет в подарок! — делает паузу, снова с грустью усмехаясь, — она не придумала ничего лучше, чем вот так меня успокаивать… — он берет вторую руку Юнги, начиная массировать ее, — начинала с ног, но мне не нравилось, когда она или кто-то еще трогал мои ноги. В конце как будто бы в качестве подарка она массировала пальцы рук, — сглатывая, он аккуратно переводит взгляд на лицо Чуда, задерживая пальцы на его ладони, — мама никогда не была особо нежной со мной. И… не были мы близки — ни тогда, ни сейчас. Но… тогда для меня это было что-то особенное. Тогда моя мама как будто бы превращалась в настоящую маму, которые были у всех остальных ребят. Забота и нежность. Я… ее только тогда и получал, — выдыхает, — и потом, уже в сознательном возрасте я осознал: надо же, мне пришлось разбиться на тысячи маленьких Хосоков, которые беспокойно и тревожно бегали по двору и слышали беспорядочный шум в голове, от которого не избавиться; пришлось запустить под кожу несуществующих муравьев, чтобы получить хоть немножко любви. Ну или ее видимости, — он чуть отводит взгляд вбок, вспоминая все эти крошечные моменты, из которых у него продолжает складываться картинка собственного детства, — но когда мама была рядом, я сразу успокаивался. И засыпал.       — Мне… мне жаль, — Юнги проговаривает эти слова с трудом и со стыдом слышит, насколько они беззвучны и пресны: жаль, что так случилось. Жаль, что я не могу иначе выразить свои чувства. Жаль, что, кажется, моих чувств-то и нет, чтобы понять тебя.       — Это история не обо мне, Чудо… то есть…       Парень перестает массировать потеплевшие пальцы Юнги, перехватывает руки и терпеливо дожидается, когда почти изнеможенный Чудо переведет взгляд на него; глаза его бесцветные, уставшие — и дело не в недостатке сна; дело в том, что страшных снов у него в избытке. Страшно ли ему засыпать?..       — Только тогда, когда синдром беспокойных ног перестал пропадать даже после маминого массажа, родители и задумались… мол, кажется, с нашим сыном что-то не так. Только после врача и после того, как мне поставили диагноз мама с папой перестали смотреть на меня, как на инопланетянина и… решили как-то помочь мне? Убавить громкость шума в моей голове? Только после того, как все дошло до этой крайней точки — до синдрома беспокойных ног — только после этого начались какие-то… улучшения. Чудо, — он с грустью улыбается, — ну не могу я мало болтать, знаешь? Я все это время к этому и веду: может быть… это все… твой синдром беспокойных ног? Приятного в этом мало, но хорошая новость в том, что мы уже начали работать над тем, чтобы от него избавиться.       Юнги глубоко вдыхает воздух, жмурясь. Пальцы сжимают пальцы Хосока — надо же! Как давно он не ощущал желания к кому-то просто касаться.       — Наверное, ты прав, — он кивает головой, — мне нужно… пережить этот момент.       — А лучше проработать со специалистом, — тихо ухмыляется, — а что? — замечает взгляд Чуда, — не веришь в силу психологов? Такие вещи лучше не пускать на самотек. Я бы хотел помочь тебе, но я не смогу сделать этого, как могут сделать люди с образованием.       — Мне в жизни все нужно… перестроить, — соглашается, — слишком многое я пускал на самотек. Хосок, мне нужно каким-то образом избавиться от него… понимаешь? — склоняет голову.       — Ты сейчас говоришь про заказное убийство? — хихикает, — возможно, я могу выйти на нужного человека. С моими-то связями!       …Хосок шутит, вглядываясь в лицо Чуда — тот тоже начинает слабо улыбаться. А еще…       …Большие пальцы его медленно поглаживают кожу Хосока: Чон не знает, делает ли он это сознательно или это получается просто в процессе его размышлений, но на секундочку позволяет раствориться в этих едва ощутимых прикосновениях. Если его уснувшей печке в сердце нужна была одна искра — то вот она; сухая солома мгновенно начинает трещать от огня, и Хосок с трудом выдыхает, приказывая остаться своим рукам на месте. Не сейчас. Абсолютно не сейчас. Ты не имеешь права. Ты не должен.       (Но воображение его не слушает. И он почти видит, как его пальцы перехватывают пальцы Чуда, как поднимаются вверх по гладкой коже, карабкаясь к острым плечам и, наконец, достигая шеи. Он почти чувствует его тепло, почти ощущает то, как пальцы его скользят по ней до задней стороны, как встречаются с его волосами. Он почти видит, как он приближается к Чуду, как притягивается к нему, застывая непозволительно близко для того, чтобы растянуть сладкие моменты трепета перед настоящей встречей. Он почти чувствует его дыхание на своих губах и сам перестает дышать, задерживаясь в этом мгновении. И, да, еще он почти слышит. Слышит то, что всегда хотел услышать. Слышит то, что бы разрушило все его глупые фантазии, но показало то, что намного лучше фантазий — то, что Чудо правда чувствует. Слышит то, что кто-то говорит ему прекрасные вещи словами. Но нельзя, Чон Хосок. Тебе даже представлять такое нельзя).       — Хо… Я хочу прямо сейчас начать, — сглатывает Чудо, продолжая успокаивающе проводить по его коже, и Чон моментально возвращается назад.       Все это непозволительно.       — А?.. — моргает.       — Избавляться от него, — выдыхает, — я должен перестать бояться его. Я должен… я должен задать тебе этот вопрос.       …И даже немного страшно становится, а в архиве данных под черепной коробкой кто-то раскрывает ящик и начинает копаться в файлах. О чем Чудо сейчас может спросить, к чему готовиться?       — Ты ведь уже встречался с ним, да, — Юнги, поджимая губы, начинает кивать головой, — ты ведь уже понял, на что он может пойти, — в глотке сухо, — Хосок… ты… расскажи мне то, что произошло. Расскажи мне то, что с тобой произошло тогда… когда ты принес мне пирожки.

***

      — А Хоба где? — Чимин, держась за дверной косяк, заглядывает на кухню, когда Юнги дописывает решение задачки по физике, — спит?       — Он… он, кажется, немного устал после учебы, — парень выпрямляется на стуле, пряча руки под стол.       Ему все равно кажется, что он занимает чужое место; что он тут, в квартире Хосока, лишний; что он мешается одним только присутствием, поэтому старается не попадаться на глаза Чимину. Если ему хочется поесть он выбирает моменты, когда никого дома нет; если он хочет принять ванну, то делает это только после того, как сходят остальные. Но проблема все еще остается — себя-то он все равно не может спрятать.             — А… — Чимин заходит, — я тут… как раз… думаю, нам надо… то есть… — запинается в словах парень, — было бы здорово, если бы мы… поговорили… я бы хотел…       …Тебе лучше съехать от нас! Хосок тебе не может этого сказать, но зато я скажу: ты занимаешь место, а Хосок слишком импульсивный и теперь не знает, как отделаться от тебя! Пользуешься водой, электричеством, а платить кто будет? Мы что, похожи на тех, кому можно сесть на шею и свесить ножки? Ты уже взрослый лоб, а не можешь даже элементарно обед себе оплатить, работать-то не пробовал? Или думаешь, тебя всегда будут выручать такие добряки, как Хоби? Так вот — чтоб через два дня тебя тут уже не было!       Юнги уже почти слышит все эти слова и готовится ответить быстрым и емким: «я все понял. без проблем. я исчезну! извините!». И он правда исчез бы, потому что других вариантов, куда пойти, у него нет. Как же ужасно.       Но почему-то звучат совсем другие слова.       — Я… я надеюсь, тебе с нами хорошо, — Чимин останавливается перед столом, пряча руки за спиной, — я постараюсь больше не разбрасывать вещи! — усмехается неловко, почесывая затылок, — если тебе что-то надо… ты только скажи, не стесняйся!       — Да я… — горбится ниже к столу, — Все… все в порядке. Спасибо. Вы и так делаете больше, чем должны были.       — Ну, совсем ничего не ешь! — он подходит к плите, заглядывает в кастрюлю, — кушай больше!..       — Чим, не забывай, что ты хотел ему сказать, — Чонгук появляется следом, скрещивая руки, и Чимин застывает у плиты, начиная дергать собственные пальцы, будто бы пытаясь отыскать правильные слова.       — Да, ты прав… — выдыхает, — Юнги. Тут… ну… дело… я хотел… о Хосоке… Чонгук, ты скажи, — не выдерживая, он быстро оборачивается на своего парня, — я так не умею говорить. Не знаю, как сказать!       — Да в общем, — парень тоже проходит на кухню, садясь напротив Юнги, — ты уже, наверное, заметил, что Хосок… очень эмоциональный.       Юнги быстро кивает головой, потом опуская взгляд и совсем незаметно улыбаясь (почему-то захотелось улыбнуться, когда Чонгук напомнил ему о Хосоке).       — И он не всегда… из-за своей эмоциональности может вести себя рационально. То есть… — прочищает горло, — мне тоже об этом странно говорить…             — Мы вообще не хотели вмешиваться! — Чимин не выдерживает, — то есть… то, что у вас происходит — это только ваше дело… И Хосок… он так светится и ты… Юнги, ну… он тебе никогда в жизни не скажет. И нам запретил говорить! И, наверное, лучше не говорить. Но…       — Иногда Хосок может делать такие вещи, которые совсем от него не ожидаешь, — Чонгук пожимает плечом, — и мы… просто переживаем за него. Чимин знает его лучше и Чимин знает, как порой Хосок переживает из-за любой мелочи и… он может замолчать, а потом внутри страдать и мучаться от мыслей.       — Просто, Юнги, если ты вдруг исчезнешь из его жизни или если ты вдруг вернешься к своему бывшему, ты его убьешь! — вдруг выпаливает Чимин, ставя руки на стол, — извини, я тебя плохо знаю, я не знаю, как ты себя обычно ведешь с другими людьми, но… если ты знаешь, что ты ничего не сможешь дать Хосоку, то не обещай ему ничего! Не вздумай играть с его чувствами, иначе я… нет, не я — Чонгук! Он тебе задницу надерет!       — Мы переживаем, что с ним опять может произойти кое-что неприятное и на этот раз он нам не скажет. Я понимаю… и Чимин понимает… мы все понимаем, что у тебя тоже непростой период в жизни. Но Хосок наш друг. И ему нужна поддержка. И он будет ждать ее, но никогда не попросит и не скажет об этом прямо. Просто… просто знай это, а там уже самостоятельно принимай решение. Мы на тебя не давим! — Чонгук выставляет руки вперед, — просто Хоби — это человек, ради которого мы на многие вещи можем пойти. Такие люди встречаются раз в жизни.       — Я… я понимаю. — тихо отвечает парень, замечая, что корябает свои заусенцы.       …Он понимает, что он должен делать. Но может ли он?.. Есть ли в нем правда… эта сила? Он… может подбирать слова? Утешать? Быть рядом? Стать настоящим другом?       Ему не кажется, что он такой; ему не кажется, что он может стать кем-то надежным — может быть, раньше таким был… но что от того Юнги осталось?       Да и как сказать Чонгуку и Чимину, что он, кажется, совсем не умеет быть поддержкой? Или он просто забыл?..       — И… мы не просто так начали этот разговор… — Чимин поднимает руки к груди, — мы опасаемся этого твоего…       — Что-то случилось? — хмурясь, он поднимает взгляд, и картинки начинают мелькать в его голове: Он правда мог сотворить многие вещи…       — Не с нами, — только сухо заканчивает Чонгук, — мы пообещали Хосоку не рассказывать тебе. Но я не могу молчать. И Чимину не по себе. Как еще мы можем помочь? — он вдруг будто бы оправдывается.       — Опять из-за меня проблемы… — тихо замечает Юнги подрагивая, откидываясь на спинку стула.       — Хосок бы так ни за что не сказал и мы не будем, — Чимин присаживается на корточки рядом, — мое самое главное опасение из-за Хосока. Чтобы он не изъедал себя мыслями. Вот и все. Просто напомнить хочу, какой он. Чтобы ты, если что… стал себя по-другому с ним себя вести. Чтобы он не слишком привязался. Вот.       Это и правда хороший совет; сейчас он не может взять ответственность даже за себя, что и говорить о человеке с таким внутренним устройством, как у Хосока?.. Было бы действительно славно вести себя рационально и сделать так, как будет лучше, а не так, как ему бы хотелось.       ..А ему бы хотелось просто сделать чай и поговорить с Хосоком по душам.       Ни о какой логике и рациональности думать не хочется.       Ведь если начать думать о том, что радиоволн на самом деле не существует разве они исчезнут?

***

      — Они тебе рассказали, да? — фыркает Хосок, выдыхая, — Чонгук и Чимин?       — Только намекнули. Дальше я уже сам догадался, что могло произойти.       Хосок подрагивает изнутри, глядя на побледневшего парня напротив… ну не собирался он об этом рассказывать! И лгать не собирался, но вариант умолчания казался просто потрясающим! Ну вот зачем его сейчас тревожить, зачем забивать его мысли, зачем ему это знание, чем оно поможет!..       …Он почти перебивает сам себя: а вдруг… поможет? Поможет выйти ему из-под его влияния? Поможет перестать чувствовать себя зависимым от него? Или… поможет ему перестать хотеть быть зависимым от него?       — Что он сделал? — пальцы Юнги застывают на ладонях Хосока, — не бойся сказать мне правду. Я мальчик взрослый. Мне нужно знать. Да и ты говорил мне как-то… что хочешь быть честным со мной. Я не хочу бояться этой честности и правды. Так… что случилось?       — Ничего особенного, — закрывает глаза, — мы… встретились в булочной-тире-кондитерской.       — И дальше?       — Мы поговорили.       — Хосок.       — Он… он… — сглатывает, вспоминая ту страшную минуту, — он мне врезал. Ну…       Руки Юнги сжимаются на ладонях Хосока почти с болью. Чудо прикусывает нижнюю губу, жмурясь, качая головой.       — Ничего страшного, Чудо…       — Нет… это просто… это просто!.. — почти задыхается.       — Все в порядке, — выдыхает, — было почти не больно…       — Почти не больно! — раскрывает глаза, — ты и не должен был испытывать боли!.. Ты не должен сейчас ходить по улицам и оглядываться! Ты не должен звать своих друзей, чтобы в безопасности дойти до учебы! Хосок! — приближается ближе, перехватывая руки, — мне так жаль! Мне так жаль! Прости, умоляю!       — Ты не должен за это извиняться, Чудо! — тоже порывается вперед, — это не твоя вина!       — Но из-за меня!..       — Ты не должен брать ответственность за чужие поступки! — хмурится, — я решил тебе помочь, и я нисколько не жалею! И, Чудо, это правда! Я никогда об этом не буду жалеть, пусть он переедет меня бульдозером! — усмехается, — знаешь, мне почему-то кажется, что мы и с этим справимся.       — У меня сейчас нет других вариантов! — он выхватывает свои руки из чужих начиная тянуть себя за волосы, — да как он смеет! Как он вообще мог! Я хочу его прибить!..       — Вот такое отношение к нему мне нравится уже больше! — Хосок заваливается обратно на кровать, опирается на локоть, — мне кажется, что злость это уже лучше, чем страх.       — Голову бы ему открутить, Хоба!!! — ложится рядом, — врезать ему! Ненавижу его! Ненавижу! — сжимает кулаки, — вот устроюсь на работу, запишусь в зал, стану качком и сломаю ему нос!       — Звучит как песня, — улыбается, переворачиваясь набок, — если хочешь, можем устроить ему коллективное избиение, после которого мы будем ходить вокруг него, тыкать пальцем и кричать «Позор! Позор!»       — Ты так легко поддерживаешь жестокость? — усмехается, подкладывая руку под щеку, — я думал, ты будешь отговаривать!       — А чего? Главное, если тебе вмажут, упасть как-нибудь так, чтобы не разбить череп о поребрик, а в остальном я тоже его побить хочу! Пусть у меня это и не получится и скорее моя рука сломается от удара, чем я правда нанесу какой-то страшный удар!.. Ты так удивляешься, ха! — вдруг усмехается, — ты что, надеялся на библейское сострадание и всепрощение? — хихикает.       — Ты похож на того, кто милосердно простил бы кого угодно, — смотрит в глаза.       — Его — никогда, — отвечает холодно, перекладывая голову на самый краешек подушки — поближе к Чуду, — потому что то, что он сделал — непростительный грех.       — Кажется, абьюз не числится в списке грехов.             — В моей библии числится, — улыбается в темноте, — Чудо?       — М?       — Мне понравилось быть честным.       — А мне понравилось, когда со мной честны, — улыбается в ответ, — ты не хотел мне рассказывать, потому что думал, что я начну чувствовать себя плохо?       — Да.       — Наверное, если бы ты рассказал мне об этом тогда, мне бы и правда стало бы хуже. Но сейчас нет.       — Что-то изменилось? — совсем шепотом, прикрывает глаза.       — Ага, — отвечает почти неслышно, — мой приемник начал лучше принимать радиосигналы да и кажется... синдром беспокойных ног сходит на нет. Нашелся определенный витамин, — тает, видя, как Хоби улыбается с закрытыми глазами.