Чудо

      Подъездная дверь за ними захлопывается, и Юнги вздыхает с волнением, прокатывающимся по всему телу, потом застревающем в горле; ладони до стыдного потеют, и ему почти хочется вырвать руку из его ладони: вдруг подумает что-то не то?.. Вдруг Его это оттолкнет? Вдруг… это выдает о нем вообще все?       Он почти тянет свои же пальцы к себе, но рука перехватывает их, и Мужчина рядом останавливается. В полутьме подъезда почти не видно его лица, но растянувшаяся улыбка сверкает белыми идеально ровными зубами.       — Волнуешься? — Мужчина говорит тихо и спокойно — голос почти вселяет уверенность в парня, — да брось ты это. Ты же веришь мне?       — Угхм. — поджимает губы, опускает взгляд, — просто я…       — Все еще мне не доверяешь? — он приближается ближе, застывая у самого лица…       …Юнги не дышит — только втягивает горьковатый запах его одеколона: пахнет… мужчиной. Это настоящий Мужчина, взрослый Мужчина и этот Мужчина… точно не сделает ему плохо. Он нравится этому Мужчине — по-настоящему нравится. Он дорог ему, Он будет его беречь… Он никогда не будет заставлять его что-то делать, потому что Он — самый внимательный, самый заботливый, самый лучший…       …Мужчина слегка проводит носом по щеке Юнги, и он прикрывает глаза, сглатывая, перехватывая пальцы крепче. Страх стягивается натянутой струной, сжимает грудную клетку так, что почти тяжело шевелиться, щекотное волнение оседает на коже противными мурашками. Но он должен перешагнуть через себя — обязан. Иначе… иначе Он отвернется от него, разве нет?       — Доверяю, — проговаривает Юнги тихо, покрывается мелкими мурашками, — просто волнуюсь. Как будто свое же сердце проглотил, и оно теперь застряло в горле, — усмехается, пытаясь отыскать во взгляде напротив теплую поддержку, который бы сказал ему…       «Все хорошо, Юнги».       «Я буду рядом, Юнги»       «Я не сделаю тебе больно»       «Я поддержу тебя»       Но чужие губы сухо говорят:       — Идем. — Мужчина начинает шагать вверх по лестнице, но ноги Юнги отчего-то все еще стоят на полу.       Он должен попытаться, должен постараться перебороть свое волнение, стеснение… Мысли горят от одной только мысли, что придется раздеваться, ведь его тело… вдруг Мужчине будет противно и неприятно? Вдруг он засмеет? Вдруг?.. Он ведь толстый. Некрасивый и толстый. У него есть живот и крупные бедра. Как Мужчина вообще посмотрел на него, увидел в нем что-то? Значит… значит, это все правда не просто так? Значит, Мужчине не особо важна его внешность? Правда ведь?       Глаза мужчины цепляются за Юнги, когда тот, размышляя, медлит. Взгляд становится вдруг серьезным, холодным, но лишь на самое мгновение — рука его не прекращает держать скользкие пальцы парня, у которого вдруг на губах застревает смутное призрачное сомнение…       «Мне кажется, я еще не готов»       — Идем, Юнги, — с улыбкой повторяет он, — ты ведь сам сказал, что хочешь этого?..       Да, сказал. Но теперь, кажется, ему не хочется. Теперь, кажется, это все как-то слишком страшно — настолько, что он почти готов отказаться от этого и сбежать, но разве он… может так поступить? Он уже сказал, уже пошел за ним, уже пришел к нему. Вдруг это огорчит Его? Опечалит? Разозлит? Он же не может так с ним поступить? Перехотел? Так нельзя — тогда Мужчина бросит его.       — Хорошо, — шаг тяжелый, но почти неощутимый — такой, какой бы был у призрака, внезапно обретшего телесную оболочку, — идем.       Когда подъездная дверь позади них с Хосоком хлопает, Юнги почти вздрагивает, слабо оборачиваясь — ему почему-то вспоминается самый первый раз, когда он сюда пришел: он тогда еще не окончил школу. Легкая судорога пробегает по его конечностям, и он подается вперед, чтобы опереться за поручень и тяжело выдохнуть.       Юнги ведь думал, что Мужчина правда любит его. Юнги ведь думал, что правда любим, несмотря на его внешность, несмотря на разницу в возрасте, в положении — здесь следует сделать паузу, а потом приступить к панч-лайну.        Юнги ведь думал, что Он — идеальный: поначалу так оно и было — за Юнги раньше не ухаживали, не смотрели на него, не замечали, а Он… Сначала милые аккуратные сообщения, прощупывающие почву и заставляющие Юнги почти лезть на стенку от радости — его кто-то заметил! И не просто какой-то сверстник! А Он! Мужчина, настоящий Мужчина!       …Небольшие как будто бы случайные подарки, заботливо купленные заранее чашечки кофе, неоднозначные смущенные взгляды и натянутые паузы — такие, в которых Он как будто бы стеснялся и не знал, как подступиться к Юнги. Лжец, притворщик, мерзавец. Он просто хотел втереться в доверие. Просто игра. Ты думал, тебя любили? На тебя охотились — вот и весь панч-лайн.       Потом Он начал подвозить с тренировок до дома. Потом они задерживались в машине.       Потом они начали ездить уже к Нему.       Взгляд медленно поднимается по серым ступенькам выше, к дальним этажам, туда, к той самой квартире, из которой он сбегал среди ночи совсем недавно: теперь в это почти трудно поверить — это место он называл своим домом три года. Холодное, неприятное, мрачное место — сбежать бы отсюда еще раз.       — Ты справишься, — тихий голос Хосока звучит у плеча, — ты ведь очень сильный, Чудо, — поджимает губы, — но если ты не можешь сейчас… мы можем вернуться потом.       — Я не хочу откладывать, — выдыхает через рот, сжимая пальцы на поручне, — хочу закончить это сегодня, — снова медленно выдыхая, он поворачивает голову к парню рядышком — тот бледный, встревоженный, напуганный не меньше, чем сам Чудо, — Хо. Ты должен знать, — сглатывает, — я… — кусает губу, — я еще учился в школе, когда мы… когда мы познакомились. Я… у меня был лишний вес. Я ходил в зал. А он… был там тренером. Я был еще несовершеннолетним, — пожимает плечом, — и когда мы в первый раз… тоже. Но это было… по согласию.       «Ты все еще уверен в этом?»       Хосок молчит — почти впервые он не знает, какие именно слова из себя достать: те, которые сейчас необходимы Чуду, или те, которые могут описать его состояние?.. Еще в школе! Он был несовершеннолетним, когда этот подонок!..              Слова наждачной бумагой проходятся по сердцу, заставляя сглотнуть еще раз и застыть рядом со склонившим голову Чудом. Воздух между ними становится будто бы ледяным, мгновенно застывающим на холоде — будто кто-то выплеснул кипяток в мороз, а тот сразу же превратился в падающий снег.       Юнги поднимает взгляд на Хосока, сжимаясь, покрываясь пятнами стыда —парень рядом будто с сожалением сжимает губы.       — Ты же знаешь, — проговаривает Чон, — это не делает тебя хуже. Ни в моих глазах… ни вообще.       — Да, но я в своих… — он быстро трет переносицу, расправляясь, — я пытаюсь прийти к мысли, что это все — не моя вина, — снова крадется взглядом выше, — но все эти решения принимал я. Я был полноправным участником этих отношений. Именно я…       — Ты был школьником, — качает головой, — а он… взрослый мужчина, который воспользовался своим положением и… тобой, — неуловимая боль шрамом искривляет лицо Хосока, — даже если тебе может казаться, что решения принимал ты сам… насколько ты в этом уверен? Насколько ты уверен, что ты принимал их не под влиянием… его? Просто подумай об этом и… — выдыхает, — Чудо. Мое отношение к тебе из-за этого не поменяется, — кивает, — спасибо, что ты мне рассказал.       Юнги слегка поворачивает корпус к Хосоку, тянет к нему свою руку — она, подмороженная на холоде, опускается на слегка согнутый локоть парня. Пальцы его сжимают — это легкое движение отчего-то дает силы Чуду; тепло прокатывается от руки, застревает в груди, и он даже слегка улыбается:       — Тебе спасибо… — почти шепчет он, затем убирая руку, — ладно… мне… мне нужно, — отдаляется, — я… пойду.       Когда Хосок кивает ему, когда нога опускается на первую ступеньку выше к месту, где он растерял самого себя, дыхание… захватывает. Желудок скручивает до боли знакомым чувством — ни то опустошающий голод, ни то переполняющее волнение. Ему нужно это сделать, ему нужно…       …Лакомный кусочек торта слегка пачкает его губы, но он не замечает этого, с удовольствием смакуя десерт — вкусно так, что он почти закатывает глаза. Холодильник негромко жужжит, исторгая из себя легкую прохладу и теплый свет — Юнги придерживает дверцу, продолжая жевать и думать о том, что следующий кусочек можно отрезать даже побольше, чем первый.       — Эй, — Он выглядывает из-за двери, с прищуром глядя на Юнги, — снова тортик?       Щеки Юнги набиты — он безмолвно кивает, вытирая взбитые сливки на щеке, потом улыбается, округляя глаза — надеется, что Мужчина улыбнется ему в ответ, усмехнется, как усмехается он обычно, когда Юнги кажется ему до жути милым и дурашливым.       — Может, больше не стоит, м? — мужчина заходит на кухню, отчего-то не улыбается, — ты же не просто так в зал ходишь? — натянуто посмеивается он и, приблизившись, вдруг несильно шлепает парня по животу, — еще больше хочешь брюхо отъесть? Или хочешь, чтобы я загонял тебя в зале?       — Да я… — быстро поправляется, проглатывая недожеванный кусочек, — я немного… я и так немного сбросил… — хватается за свой живот, втягивает его.       — Сбросил для чего? Чтобы заново набрать? — мужчина перехватывает торт вместе с коробкой из рук парня, — думаю, пора серьезно заняться твоим питанием, м? — подходит к мусорному ведру, — не хочешь ты в самом деле быть такой свинюшкой? — смеется — сначала смех не кажется хоть сколько нибудь злым…       …Сначала.       — У тебя ведь степень ожирения, ты не забыл? — торт летит в мусорку, и Юнги сжимает губы, — у тебя много-много лишнего веса. Тебе нужно сбросить много килограмм, а ты о еде думаешь. Ты зависим от сахара и быстрых углеводов — вот и результат: тебе даже трудно по лестнице до квартиры дойти. Тебе не стыдно ходить по магазинам и искать себе одежду? Ты ведь не можешь покупать то, что тебе нравится — ты покупаешь то, что на тебя налазит. Точнее, я тебе покупаю. Ты сам мне жаловался, что не можешь смотреть на свое отражение в примерочных, разве нет?       …И правда. Мужчина прав во всем — абсолютно во всем! Свинья жирная! Зачем только купил этот торт, зачем только решил его съесть? Отметить поступление? Чокнулся?! Ты ведь жирный! Посмотри на себя в зеркало для начала, а потом еще раз подумай о том, что ты сам в себя решил запихнуть этот кусок жирного сахара! Мужчина ведь возьмет тебя и бросит, потому что ты жирный! И кому ты нужен будешь?! На тебя ведь больше никто не посмотрит, не полюбит так, как он! Ты должен ценить, что он полюбил тебя даже таким, но ты не имеешь права запускать себя! Нужно постараться ради того, кого ты любишь!       Юнги сжимается, хлопая дверью холодильника — его почти тошнит от того, какой он мерзкий и слабый. Разве он пара для такого, как Он? Для красивого, накачанного, спортивного мужчины? Зачем запустил себя так, нажрал все эти килограммы?       — Я ведь просто забочусь о тебе, — Он подходит ближе, притягивая парня, укладывая его голову себе на грудь, — я тебе не враг. Хочу как лучше.       — Угм, — обвивает его торс, благодарно прижимаясь (его простили! От него не отвернулись! Ему дали шанс исправиться!), — Прости. Прости пожалуйста, — бормочет ему в грудь, — я исправлюсь. Я больше… не буду.       Глаза он прикрывает, мысленно благодаря, что Мужчина от него не отвернулся. Что его Мужчина все еще с ним. Что остался рядом с ним — с таким не идеальным, толстым — наверное, Мужчина и правда его любит.       — Хорошо, — сжимает Он, — но на диету мы тебя посадим. И пересмотрим план тренировок — думаю, нужно тебе увеличить нагрузку. Существенно. Такого, как ты, нужно держать в ежовых рукавицах. Не бойся. Я не дам тебе сдаться.       Второе удачное место для панч-лайна: на третьем этаже Юнги начинает задыхаться и останавливается, чтобы передохнуть; взгляд падает вниз, прямиком через лестничные клетки на первый этаж, надеется увидеть там Хосока, но он, видимо, в стороне, поэтому сейчас Юнги кажется, что он в полном одиночестве, в пустоте, в отсутствии цвета. Он посадил его на жестокую диету и гонял в зале — теперь Юнги трудно заниматься хоть какой-нибудь физической активностью. Теперь он не может смотреть на еду без подсчета калорий, без мыслей о том, что один несчастный кусок торта сделает его жирной свиньей, без воспоминаний об ощущениях, когда непереваренная еда движется обратно из желудка через горло в унитаз.       Это место для смеха! Всем смеяться!       Комок подступает к горлу, и он снова с трудом вздыхает, жмурит глаза. Сначала это ненавязчивые похлопывания по животу и бедрам. Сначала это почти даже милые «пухляшик» и «пышечка», потом плавный переход к «куда ты себе столько накладываешь?» и «тебе вообще даже нельзя думать о такой еде».       Потом это безмолвные придирки и наказания в зале за недостаточные старания; наказания молчанием и игнорированием дома за лишний съеденный кусок. Потом это тремор в конечностях из-за дефицита калорий, воспаленные глаза, которые высчитывают на этикетках состав продуктов. Список покупок, состоящий из бутылок воды, зеленых яблок, злаковых батончиков и мятных жвачек. Рис без соли. Кофе без сахара. Иногда можно позволить себе сладкие маршмеллоу — в желудке они разбухают и занимают много места. Ежедневное взвешивание и наблюдение за цифрами. Поиск новых диет.       Трехдневные я-на-голоде состояния и уход в сон, только чтобы не чувствовать голод и не думать о еде, но правда в том, что все мысли в таком состоянии об одном — о еде. И о цифрах. Отвес — хорошо. Привес — отвратительно. Нужно наказать себя.       Здесь как повезет: иногда у Юнги находились силы для того, чтобы не есть еще один день. Иногда его ударяло двумя простыми буквами — «КП»       Компульсивное переедание — до тех пор, пока не начнет тошнить, пока станет невозможно дышать.       Все это для того, чтобы перестать слышать: «Ты посмотри на себя, свинота»              — Урод, — Юнги цедит слова через зубы, продолжая подниматься, — тупой ублюдок. Ненавижу тебя. Ненавижу.       Слово застревает на губах — раньше ненависть для него была холодной, темной, солоноватой: как слезы на вкус. Теперь почему-то его ненависть горит; это не слезы больше, это порох, который заставляет сердце колотиться, а мысли взрываться: пусть он вряд ли сможет хоть что-то сделать Ему, но он уже победил — хотя бы в том, что теперь может все видеть и все понимать. Вернуться к нему? Хочется ли вернуться в то место, где с тебя сдирали кожу? Лоскут за лоскутом?       Все это было чаном с кипящей водой, где он, сам того не замечая, почти сварился заживо — оттого, что все было постепенным, он и не заметил, что эта живительная влага на самом деле обжигающий до волдырей кипяток.       …Кипяток, который ошпаривает. От которого покалывает все тело, но это… наверное, с ним что-то не так, если ему ни разу еще не было хорошо и приятно? Наверное, проблема в нем: это ведь ненормально, что ему почти всегда больно? Ведь уже сколько раз у них был секс? Почему все еще неприятно? Почему он не может расслабиться и получать удовольствие? Нет, проблема точно в нем самом — это он какой-то не такой. Главное, чтобы Он не заметил — ведь тогда он, наверное, окончательно разочаруется? Бросит его. Уйдет от него. Никому он такой — поломанный и толстый — не нужен будет.       Главное, чтобы Он не понял, что что-то не так. Нужно научиться притворяться еще лучше…       …Но притворяться иногда трудно — когда боль сковывает все тело, и стон сам собой вырывается изо рта, хотя он пытался его спрятать. Трудно, когда мужчина требует еще, хватает за волосы, укладывая на живот, а ему больно даже просто перевернуться. Трудно сказать ему «нет», когда на самом деле ему совершенно не хочется говорить «да».       Юнги слегка замедляется на ступени, проглатывая горечь. Утирая небольшие слезы обиды — хочется пообещать себе никогда больше не плакать из-за него.       …Острые коленки упираются друг о друга, когда Юнги листает учебник по физике, с трудом удерживая даже его — последний раз он ел позавчера. Он-на-голоде. Зато отвес. Зато циферки на весах изменились. Зато сейчас он еще более худой, стройный, маленький — одежда спадает, ветром сдувает: разве это не то, чего он так хотел? Никакого больше живота и толстых бедер. Сил, кстати, тоже нет. И радости. И хоть какого-то желания. Но мужчине его тело теперь нравится даже слишком сильно — Юнги это понимает по тому, что трахает Он теперь его каждый день. Иногда даже по нескольку раз. Раньше было не так много и так часто. Раньше мужчина не кончал с такой эйфорией.       Когда мужчина приходит с работы — из зала — он не идет в душ, не идет помыть хотя бы даже свои руки после улицы, а у Юнги нет сил хотя бы на одно слово; когда потный, пахнущий залом мужчина садится на кровать и кладет пальцы ему на неровные колени, парень просто молча откладывает учебник. Когда Он раздвигает его колени, Юнги отворачивает лицо в сторону — побыстрее бы все это закончилось. Побыстрее бы Он сделал это дело и перестал его трогать. Задерживая дыхание и хватаясь за простыни, Юнги кусает свои губы — Мужчину это каждый раз будоражит, почти доводит до сладостного исступления.       Кусает губы не от желания — от боли.       Когда парень останавливается перед входной дверью, чувствует: у него еще есть точка невозврата. Он все еще может спуститься вниз, к Хосоку, сказать, что не в этот раз, а потом никогда не вернуться. Может, будет достаточно поставить точку в своей голове? Может, не обязательно с ним встречаться? Может, это все не обязательно?       Стенд-ап подходит к концу, шутка подходит к своему логическому завершению — впереди еще один панч-лайн, самый сильный: влюбленность в мужчину походила на ободряющую пощечину, которая вдруг изменила всю его жизнь. Эта влюбленность ощущалась резко, звонко, энергично — как звонкий удар по лицу. Но когда Мужчина начал бить его уже по-настоящему, так почему-то перестало казаться.       От шлепка по лицу звенит в ушах, и Юнги забивается в угол дивана, дрожа, но не замечая этого; кисти его горят от боли, глаза мужчины горят от гнева, злости. Он его расстроил. Он его разочаровал. Но ведь сам виноват? Будто не знал, какой он человек. Будто не знал, на что он способен? Будто не знал, что он сделает? Сам виноват. Спровоцировал. Просто не нужно было этого делать. Тупица. Теперь новый виток бесконечных ссор и унижений.       — Сука, я тебе сколько раз говорил? — Он сжимает телефон, потом с силой запускает его о стену — совсем рядом с Юнги; он вздрагивает от испуга, жмурится — кусочки телефона рассыпаются рядом с ним, — с кем ты там переписывался? Я тебе разве не ясно дал понять, что тебе, сука, запрещено это? Я это тебе запретил!       — Одно… одногруппник… — проговаривает онемевшими губами.       — В два ночи? — замахивается с яростью, — кому ты лапшу на уши вешаешь? Поебаться с ним хочешь? Да кому ты, блять, нужен-то? Ты себя видел? — опускает руку, — кожа да кости, да на тебя только собаки могут запрыгнуть, — скалится, — тебе что, плохо со мной? Мразь ты неблагодарная, ты живешь в моем доме, тратишь мои деньги! Я тебе покупаю одежду, телефоны, обеспечиваю тебя, а ты, блять, ебешься с кем-то? Так ты мне благодарен? За то, что я твою ебаную жизнь спас? Нужно было оставить тебя мерзнуть на пороге, загнулся бы от голода!       — Да я просто… переписывался! — поднимает голос, — там ничего такого, обычный вопрос по домашке!       — Ты еще, сука, голос на меня поднимать будешь? — снова замахивается, и рука в этот раз не застывает в воздухе.       Первый удар Юнги почти не замечает — кулак приземляется ему в предплечье, и он прижимает руку к груди, подтаскивая колени к себе.       — Я тебя из дома, собака, выгоню, чтобы ты загнулся от холода, тварь! — ударяет еще раз, — тварь тупорылая!       Это все очень смешно, конечно. Сознательно продолжать такие отношения и находиться в такой атмосфере. Но нет, панч-лайн, самая острая часть шутки, еще не закончен. Вот он:       — Прости меня, прости… — сжимает Мужчина колени Юнги, по-настоящему плача, громко рыдая, — я такой дурак, я такая сука! Прости меня, я никогда так больше не буду. Ты ведь знаешь? Я ведь люблю тебя больше всего на свете! Я ведь хочу тебя защитить! Я ведь люблю тебя! Прости, прости…       Где смеяться?       — Все в порядке, — обнимает его Юнги, успокаиваясь: он ведь правда дурак — зачем спровоцировал? Зачем писал одногруппнику ночью, если знал, что все так и получится? Зачем так рисковал? Вдруг он бы и правда от него ушел? И как он бы жил без него? Как бы он смог без своего мужчины? — ничего страшного. Все хорошо, — прижимается он к дрожащему мужчине, — не нужно извиняться. Это я дурак. Я так больше не буду. Ты меня прости.       Юнги нажимает на дверной звонок: ему не до смеха.