Чудо

      — Это… — Чимин смотрит на блокнот, подсвеченный настольной лампой, — три основных пункта. Может, добавится еще какой-нибудь… но пока эти, — Чимин поднимает взгляд, — вот эти обязательны.       Юнги внимательно перечитывает записи, пожевывая губу: он знает — все это правильно, все это логично. Если он будет следовать этому плану, то все… должно получиться?..       — Ты должен…       — Знаю, — перебивает тихо Юнги, вчитываясь в кругловатый почерк Пака, — я все должен это сделать, только вот…       — Второй пункт? — Чимин хмурится, перечитывая его— не уверен, что справишься? Тебе нужно еще немного времени, чтобы…разобраться?       На самое мгновение Юнги затихает, явно чувствуя свою руку на своей же груди — все песчинки в песочных часах пересыпались вниз, а он все еще оттуда не выбрался, пытаясь разобраться в этих крупинках, которые отвалились от его жизни и потянули вниз за собой.       — Наоборот, я хочу избавиться от него как можно скорее, — проговаривает почти с отвращением, качает головой, — второй почему-то пугает не так сильно, как третий, — парень нервно смеется, крепче сжимая руки на коленях, — но я должен… должен?       — Иначе ничего не получится, — парень, не улыбаясь, перехватывает его взгляд.       — Чимин?.. — Юнги аккуратно берет блокнот в свои руки, — ты можешь пока… не говорить Хосоку?.. Я бы сам хотел сказать, — делает паузу, — когда придет время.

***

      — Как все прошло? — Чимин заглядывает в гостиную, быстро, неаккуратно развязывая шарф, расстегивает куртку — он почти с порога залетает внутрь в нетерпении; блестящие глаза раздевающегося и шмыгающего носом Чонгука виднеются за спиной Пака почти сразу же, — я чего-то и сам! Переволновался!.. Когда ты написал, что вы пошли! Я бы шокер вам дал! Или… этот… — забегает внутрь, — перцовый баллончик!       …Хосок стоит посреди комнаты белым неуклюжим пятном, пряча руки в задних карманах джинс, слегка ведя плечом. Чимин осматривается — Чуда в комнате… нет.       Чон опускает голову, медленно садясь потом на аккуратно заправленный диван, глядит перед собой; в комнате темно: вечер только-только опустился, и Хосок еще не успел включить свет — в потемках он кажется почти что зеленоватым призраком, сливающимся со стенами; Чонгук щелкает включатель, аккуратно потом всматриваясь в лицо парня: он бледный, слегка испуганный…встревоженный?       — Что такое? — Чимин почти сразу порывается вперед, садясь перед Хосоком на колени у самого дивана, — они поговорили? Где… Юнги? Как…       — Юнги спит… — тихо проговаривает Хосок, — у меня в комнате. Все… нормально, наверное, — продолжает глядеть перед собой, с трудом вырывая из себя слово за словом — они тихие, безэмоциональные, спокойные: это не яркие солнечные лучи, стреляющие без разбора, как это обычно бывает у Хосока, а скорее плотная предрассветная роса, оседающая на траве, — просто он рассказал мне… все, — сглатывает, — ну… то, что было с ним. То, что Бывший с ним делал, но… не рассказал мне, что было… там, — вжимается пальцами в диван, — в квартире.       Снова вспоминается холод подъезда, сгущающаяся темнота не только в помещении, но и внутри его головы: тысячи вселенных сплелись между собой и заразились брызнувшими чернилами беспокойства. Только тишина вокруг. Как он, Хосок, мог бы помочь? Никак. Он это тогда осознал.       — Я так долго ждал… бесконечно долго, — продолжая, сжимает губы, наконец, облегченно выдыхая и начиная массировать свою переносицу, — я не думал, что он там так задержится… но чем дольше он там был, тем больше мне казалось, что он уже… не вернется обратно… — тяжело вздыхает, — простите… — покачивает головой, — просто так много мыслей, и я… Я… мне-то что? Я не должен так сильно это переживать… это Чудо… это Чудо многое пережил, а я-то что?.. Я не должен так переживать, я просто…       …Хосок на секунду заикается, слегка наклоняясь вниз, задерживаясь в таком положении: в какой-то момент ему начало казаться, что Чудо не захочет возвращаться. Что захочет остаться там. С Ним.       А он никак не смог бы на это повлиять, вытащить его, протянуть руку помощи. Чонгук ведь как-то говорил, что жертва абьюза часто не представляет своей жизни без абьюзера, часто не видит себя отдельной единицей, не может даже хотеть жить самостоятельно — вдруг и Чудо… тоже? Вдруг все то, что было между ними, не было чем-то особенным? Просто одноразовый неважный момент, который затеряется среди других моментов? Все слова, которые говорил Чудо? Может, стоит их забыть?       Хосоку очень хотелось верить в чудо — настолько, что он забыл о своих же установках: не очаровывайся людьми; то, что ты знаешь о людях — всего лишь твое представление о них; люди будут уходить от тебя; иногда слова, в которые ты веришь, ничего не значат. Любой может уйти от тебя — и, скорее всего, уйдет. Ты хочешь верить, что Чудо другой? Тогда ты, значит, и к новой порции боли готов? Ты так легко повелся? Когда ты уже перестанешь верить-то? Обиднее не от этого заново пройденного урока: к этому он почти привык. Обидно какое-то странное, жуткое откровение: он беспомощен и бесполезен. Если бы Чудо захотел остаться с бывшим, он никак не смог бы изменить ситуацию — вот настолько он слабый и бестолковый.       — Это ничего, — он сглатывает это осознание, подрагивая улыбкой, снова поднимая взгляд, — главное, что Чудо справился, — слегка кивает головой, — а я просто…я ничего. Почему-то перепугался и… мысли дурацкие, от которых никуда не деться — они, наверное, даже не особо правдивы, и я опять драматизирую, так что… — поджимает губы, — все хорошо, — кивает, — Чудо вернулся, — улыбается.       — Он не рассказал?.. — Чимин устраивается поудобнее, когда дверь из комнаты Хосока приоткрывается — обессиленный, слегка заспанный Юнги медленно появляется в гостинной, сощуриваясь.              Отчего-то Хосок вскакивает с дивана, почти порываясь к нему, но вдруг одергивая самого себя и глупо потом застывая, так и не делая и шага: глупец, стой на месте! Ему сейчас не ты нужен! Куда ты побежал, посади ты свою жопу обратно! Хоть сейчас-то можешь не думать о себе и о своих чувствах, которые сейчас совсем ни к месту?! Чуду не до тебя сейчас — отстань ты от него!       — Думаю, сейчас я должен рассказать, — Юнги слегка задерживается на пороге комнаты, едва сутулясь, наблюдая за тем, как Хосок медленно опускается обратно на диван, — мне просто нужно было… переварить все.              — Юнги, мы не настаиваем! — Чимин выставляет руку перед собой, — то есть… ты даже не думай о том, чтобы утолить наше праздное любопытство — если не хочешь пока рассказывать, не надо!..       — Мне кажется, я должен все это проговорить, — парень неспешно приближается к дивану — Хосок задерживает дыхание, отчего-то не смотрит на него; только снова вжимается пальцами в сидушку, нервно пожевывая губу.       Юнги садится рядом. Настолько, что ноги их соприкасаются, и Хосок мгновенно выпрямляется, слегка оборачиваясь к нему — только сейчас Чон видит его небольшие сонные глаза, будто виновато глядящие на него, приподнятые брови и взъерошенные от короткого тревожного сна волосы, которые хочется пригладить рукой…       …Чудо, я не могу сейчас думать о том, как бы я поцеловал тебя! Понимаешь? Понимаешь, я слишком тебя уважаю, я обязан думать о том, как ты восстанавливаешься, приходишь в себя, становишься собой, но все, о чем я могу думать, так это о том, как я просто застываю у тебя на губах и обнимаю так нежно, как могу! Я должен думать о другом, но я из раза в раз представляю, как я растворяюсь на тебе, как прикасаюсь к тебе, как целую твои губы… Но тебе это не нужно! Тебе нужно не это! Я должен помочь тебе иначе, а во мне, кажется, ничего другого-то и нет! Я такой глупый, Чудо, прости! А еще, Чудо, я боюсь! По-настоящему боюсь, что ты тоже когда-нибудь уйдешь. И еще я боюсь, что когда-нибудь ты должен будешь уйти.       — Все было… очень странно, — медленно начинает Чудо, отводя взгляд, — я готовился ко всему: к крикам, ругани… к тому, что он… может поднять на меня руку, — усмехается нервно, — даже подумал о том, наточил ли он ножи…       — Ох, Боже, — Хосок, не выдерживая, тяжело выдыхает, начиная опираться о свое же колено, пытаясь прикрыть лицо рукой.       — Не переживай, — Юнги подается к нему, застывая совсем рядом, но не смея касаться, — за столько лет я понял… что нужно делать, чтобы все обошлось меньшими потерями. Как мне себя нужно с ним вести…       — Другими словами, ты знаешь, как быть жертвой, — замечает Чонгук.       — Чонгук! — резко вырывается у Чимина.       — Он прав, — Юнги кивает головой, — за столько времени я стал профессиональной жертвой, — вырывается у него, — за столько лет я стал зависимым, я… я тоже манипулировал им, — признается, — естественно, я манипулировал им.       Хосок замирает, снова переводя взгляд на Юнги — тот смотрит прямо на него, будто эти слова адресованы только ему.       …Пойми, Хосок, я совсем не такой святой, каким ты меня видишь.       — Но для того, чтобы защититься? — качает Чон головой.       — А мог бы просто уйти, — проговаривает, — мог бы закончить это все, мог бы…       — Ох, Чудо! — Хосок разворачивается к нему, — ты ведь не должен винить себя за это все, ты не можешь считать себя виноватым в этой ситуации, ты не…       — В этих отношениях было два человека, — опускает взгляд, — он и я. И я делал все, чтобы они продлились как можно дольше. Это я понимаю сейчас, — добавляет он, — я понимаю, что все случившееся — абсолютно не здорово во всех отношениях, но я не хочу… снимать с себя ответственность за свою слабость и слабохарактерность. Я, по сути, хотел легкой жизни… чтобы меня обеспечивали… чтобы мне не пришлось думать о том, где я буду жить и на какие деньги есть — все это давал мне Он.       — Юнги, ты думал, что любил его! — парень, не сдерживаясь, перехватывает пальцы Чуда, — и ты, возможно, правда был влюблен в него… и, скорее всего, так оно и было — скорее всего, в моменте ты чувстовал только все самое светлое к нему, не думая о личной… финансовой выгоде!       — Ты… уверен, что так хорошо знаешь меня?..       …Кадык Чуда слегка дергается. Слабо, аккуратно он выпутывается из пальцев Хосока, переводя взгляд на притихших Чонгука и Чимина: смотреть на них не так стыдно и страшно, как на почти дрожащего Хосока рядом.       — Я поссорился с родителями тогда, — Юнги наклоняется к коленям, запуская пальцы в волосы, — не из-за Него, а… разные взгляды в жизни. Взрывной отец, холодная мать, своенравный брат, и… я, — усмехается горько, — я — по сути подросток, который только-только окончил школу и которому некуда идти и не к кому обратиться — я ведь сбежал из дома. И есть взрослый мужчина, который периодически тебя… — заикается, — которому ты интересен, как сексуальный объект. У которого есть деньги и он, кажется, может дать тебе все, о чем ты попросишь. Мне что, сложно ему было… это обеспечить в обмен на дом? Сделка с совестью. Я себя ему продал. Вот, что я сделал на самом деле, — делает паузу, — Конечно, обо всем об этом я думал не в первую очередь, конечно, сначала мне казалось, что я правда его люблю. Те корыстные мысли шли только фоном, который я едва мог различать, возможно, я их не вполне осознавал, но эти мысли были всегда. Они подстегивали меня действовать именно так. Мне кажется, я это все понял до конца… только сегодня, — усмехается нервно, — когда Он…умолял на коленях меня вернуться к нему, — сглатывает, — он тоже стал зависим от меня.              …Он был ответственен за чистоту и готовку дома; сейчас в гостиной разбросаны Его вещи, валяются пустые бутылки от алкоголя. Вообще-то Мужчина мало пьет — предпочитает здоровый образ жизни, насколько это возможно. Но, видимо, не сейчас. Видимо, Юнги, сбежав от него, откусил кусок от его жизни. В раковине, насколько он видит, тоже полно грязной посуды — чего никогда не случалось, когда он жил здесь; мусорка переполнена. Наверное, в глубине души Юнги злорадствует.       Но сейчас дрожит.       — Пожалуйста, умоляю, — руки Мужчины сжимают его колени, мокрое от слез лицо упирается в них, — пожалуйста, возвращайся. Ты же знаешь, как я тебя люблю — люблю больше всего на свете. Пожалуйста, ты же знаешь, что я никогда не пожелаю тебе зла — все для тебя! Все для тебя!..       — Я тебя ненавижу, — сквозь зубы цедит он, — и пришел тебе это сказать в лицо… ты — худшее, что со мной случалось.       — Я исправлюсь!.. Я исправлюсь! Я больше никогда так не буду себя вести, я больше никогда не подниму на тебя руку!       Юнги пытается сделать шаг назад — Мужчина не отпускает, сильнее вжимаясь в ноги:       — Я же люблю тебя! — рыдает навзрыд, — ты мне нужен, ты мне так сильно нужен! И я тебе! Тебя так больше никто и никогда не полюбит — я сделаю все для тебя! Возвращайся домой, Юнги…       …Дом. Слово опаляет парня моментально, и он машинально осматривается вокруг — в этом месте в каждом даже самом пыльном уголке сидит частичка его души, которая откалывалась от него и стиралась в порошок каждый раз, когда его били или когда его трахали. Сглатывает. Это было его расплатой — нельзя сейчас жаловаться.       Это место приросло к нему. Впечатался в память уже почти родной и неуловимый запах места, где ты живешь. Фоторамки, которые он сам выбирал. Диван, который вручную вычищал. Ковер, который тер своими руками. Он знает здесь все — здесь место, в котором, как ему кажется, он должен быть. Если останется, тогда не придется проходить через многие гадкие вещи, превозмогать, не придется спасать себя — бросить самого себя всегда намного проще, намного проще медленно тонуть в болоте, а не спасать свою жизнь во время шторма. Он останется здесь и все станет по-прежнему. Снова будет место, куда можно возвращаться. Не работать. Новый мир остается за порогом — зато здесь мнимое спокойствие, за которое изредка нужно будет расплачиваться скандалами или ссорами. Или своей болью. Разве это слишком много?       Что, если у него не получится спасти себя? Что если та, неизвестная ему жизнь, окажется сложнее и страшнее? Вдруг она сожрет его? Вдруг у него ничего… совсем ничего не получится без Мужчины?       …Да кто он без него? Половая тряпка — без характера, без силы, без стремлений. Тряпка, на которую еще и почему-то прицепился такой человек, как Чон Хосок. Разве Хосоку он будет хоть сколько нибудь полезен? Да он погубит его! Он погубит это солнце! Может, себя спасать уже поздно? Может, вернуться?       Он уже заключил сделку со своей совестью, когда принял условия Мужчины, и они стали жить вместе — не поздно ли ее расторгать? Изменять условия подписанного своей же кровью договора? Он, кажется, уже продал себя давно — он ведь принадлежит и Мужчине, и этой нехорошей квартире? Он немного погулял, развеялся. Пора возвращаться домой. Зачем пытался что-то изменить? Разве те люди, у которых он сейчас живет — не незнакомцы? Не чужаки? Вдруг и они его предадут? Вдруг они только и ждут, когда он от них съедет?       А тут так… хорошо даже? Он даже… соскучился?       — Ну что же ты? — Мужчина перехватывает его, — что же ты? Возвращайся домой, — шепчет укладывая голову на колени, — я изменюсь… ради тебя изменюсь… и мы снова будем жить, как семья. Все у нас будет хорошо. С кем не бывает, да? — шмыгает носом, — давай… давай, снимай куртку, я тебе сейчас положу поесть… я так по тебе соскучился…       …Юнги почти захватывает, и он прикрывает глаза.       Мужчина ведь, по сути, никогда слишком сильно не переходил границы — он вполне оправданно себя так вел. Это он, Юнги, провоцировал его. Зная его характер, общался с другими парнями, задерживался после учебы, переписывался с другими… а он ведь? Он платит за все. Обеспечивает. Кормит. Покупает телефоны, одежду… так, может, нужно остаться?..       — Нет… — проговаривает он слабо, влетая в стену за собой.       …Голос его почти не слышно — он теряется в сотом «прости» и в тысячном «я люблю тебя больше всего на свете». Нет. Нужно повторить громче, четче.       — Нет! — проговаривает он уже сильнее, открывая глаза, — нет.       — Ты просто не знаешь, что ты такое говоришь. Ты просто запутался, — Он становится на колени, — со всеми случается. Я тоже путаюсь. Такое бывает. Ошибаться нормально, и я обязательно тебя прощу.       — Простишь меня?! — вырывается, приходя в себя, — за что? За то, что не слишком сильно ударил, хотя мог бы постараться лучше? За то, что не все вопли из меня тогда выбил?!       Юнги, путаясь в ногах, отшагивает от стены, подальше от Мужчины, оглядываясь вокруг: что за ядовитые мысли только что были в его голове?! Почему они возникли?! Почему он так легко поддался им?!       — Я никогда не хотел причинить тебе боли, Юнги! — взмаливается, — поверь мне! И вспомни, что ты все путаешь! Я никогда и слова тебе плохого не сказал, я всегда только о тебе и заботился! Ты для меня всегда на первом месте! Я никогда… никогда…       — Закрой свой рот — слушать тебя не хочу, — прерывает строго, безэмоционально, — я тебе больше не верю.       — Да что ты сможешь без меня?! А?!       …Почему-то совсем не хочется мстить Мужчине, не хочется унижать его, угрожать ему. Юнги хочется, чтобы Мужчине тоже было больно — и он надеется, что больше всего боли он ему причинит, навсегда уйдя от него. Вычеркнув его из жизни. Забыв его. Обращать на него внимание и заполнять мысли им — нет, больше он не посвятит ему ни секунды своей жизни.       — Все, — слабо улыбается он, но тут же прикусывает губу, — все смогу.       Он пока в это не верит на самом-то деле. Но говорит это, потому что Чон Хосок так сказал: что он все сможет.

***

      — И все же… мне нужно было это сделать, — подытоживает парень, — встретиться с ним.       — Тут я согласен, — подмечает Чонгук, держащий Чимина за руку, — сначала я без восторга принял эту идею, но… видимо, это был самый действенный способ поставить точку, — прочищает горло, — главное… чтобы это не было многоточие.       — О чем ты? — Юнги, хмурясь, едва приближается к парню; Хосок щурится тоже — отвергнутые пальцы он прячет в рукавах кофты, натягивая ее до самого конца.       — Я верю, что если все обговорить, то можно будет избежать дальнейших трудностей, — парень сжимает губы, — Юнги, я буду говорить с тобой прямо. Хорошо?       …На мгновение Чудо слегка застывает, аккуратно глядя на Хосока, будто желая найти в нем одобрение, разрешение, будто если Хосок ему кивнет — тогда он точно справится. Вот, еще одна проблема. Он может согласиться хотя бы на это без других? Но вдруг, то что он сейчас услышит окажется… несвоевременным? Вдруг он не будет готов услышать его слова?       В комнате на пару секунд устанавливается молчание — почти слышно, как разговаривают соседи на верхнем этаже, как опадает снег на улице; то, как звучат собственные мысли? Пустота, белый шум… не слышно.       — Хорошо, — проговаривает на выдохе, всматриваясь в большие круглые глаза Чона.       — Это были долгие отношения — не месяц, не несколько месяцев — три года, — начинает Чонгук, — это твой первый партнер, твои первые отношения. И они оказались крайне хуевые, — продолжает, — три года крайне хуевых отношений — это долгий срок. И это глубокий след, это отпечаток, который просто так не стереть — да, сегодня ты поставил точку, как тебе кажется, но… ты еще не избавился от него. И не избавишься в ближайшее время…       — Чонгук!.. — тихо добавляет Чимин, привставая с его груди, и тот слегка приостанавливается, затем продолжая:       — Но это правда — почему мы все не говорим фактами, почему мы не говорим прямо и боимся так ранить чувства своими высказываниями? Ходим вокруг да около? Открою вам секрет, но когда люди говорят друг с другом ртами и используют при этом слова и доносят свою точку зрения, ничего не умалчивая… вот, что помогает. Экономит время. И помогает предотвратить дальнейшие ошибки, — он пожимает плечами, — да, то, что я говорю — больно, но в долгосрочной перспективе поможет? — он переводит взгляд с Чимина на Юнги, — я к тому, что… еще рано думать, что все окончено.       — Я так и не думаю, — замечает тихо, — но… многоточие?..       — Тут уже только мои домыслы, — размышляет, — но иногда происходят случаи регресса, возвращения к начальной точке; в абьюзивных отношениях так тоже случается — проходит время, и человек уже не думает, что те отношения были так ужасны и хочет… вернуться в то ставшее привычным состояние. Называется это «вытеснение», — понижает голос, — типа защитного механизма. Травмирующие события вытесняются из сознания и памяти.       — Думаю, сегодня у меня как раз что-то такое и было, — Чудо сжимается на диване, подтягивая ноги к груди, — но… но я решил: никогда больше. Я знать этого человека не хочу…       — Я буду надеяться, чтобы все так и осталось, — Чонгук кивает, — просто иногда что-то внутри нас, наверное, поломанная психика, начинает работать против нас же самих. Надеюсь только, что с тобой этого не произойдет… И этого не произойдет, если ты не пустишь все на самотек и обратишься к спецам. И, надеюсь, этот утырок не будет больше выслеживать вас с Хосоком.       …Комок обиды и горечи першит горло — парень сжимается со всех сторон, чувствуя свои холодные босые ноги и свои горячие ладони, прикрывающие его лицо: как намного проще было бы уйти в лес и замерзнуть там; как намного проще было бы остаться в той ужасной квартире; как намного проще было бы не бороться за себя; как намного проще было бы остаться в одиночестве и не выплескивать свои проблемы на окружающих.       Ради чего ему прикладывать усилия, если ему начинает казаться, что он со всех сторон сломан?       Причина подает свой голос:       — Чудо…       Хосок мягко вздыхает, когда руки покалывает — им хочется оказаться сейчас на спине парня и плавно по ней пройтись, чтобы успокоить.       — Хосок… — начинает шептать, чуть отдаляя пальцы от себя, — разве ты не можешь понять, что никакое я не чудо на самом деле? Я…       — Кхм… — Чимин вдруг подает голос, привлекая внимание, а затем быстро поднимаясь с пола, — мы… чай приготовим. Нам сейчас всем надо, — потягивает Чонгука за собой — тот нехотя, но следует за ним: кажется, парень не особо доволен — ему есть что еще сказать.       …Это Хосок знает. Как знает и то, почему Чимин решил оставить их наедине; знает, что ему сейчас требуется найти лечебные слова, которые он может приложить к парню, знает, что сейчас ему требуется быть сильнее, чем обычно, да вот только он не великий поэт, не писатель, не психолог — всего лишь почти что мальчишка с дефицитом внимания и ускользающими мыслями. И, скорее всего, слова не станут лечебной панацеей — так, скорее пыльным подорожником, сорванным с обочины.       Ах, как бы я хотел, Чудо, чтобы мои слова попадали ровно в те чувства, что я хочу! Как бы я хотел, чтобы они рассекали так же остро, как клинок! Как бы я хотел, чтобы они были такими же тонкими и легкими, как перышки! Но все мои слова — куча камней, которые я неловко бросаю и мажу мимо цели! А я по-другому не умею!       — Хосок, я совсем не такой хороший, каким я тебе кажусь, — пристыженно парень опускает голову, когда дверь за Чонгуком закрывается, и в гостиной они остаются вдвоем, — я совсем не чудо, я…       — Ты обычный человек, — тихо перебивает, кивая, — я не обожествляю тебя, не думай, — посмеивается тихо, — у всех есть свои недостатки и достоинства… Ох, Чудо…       — Хо… — сглатывает, — не стоит, — поднимает взгляд, — я — не Чудо.       — Мне… — Хосок сглатывает, и слова вдруг начинают дрожать — дрожит и сам Юнги.       Он этого не ожидал — ему всегда было приятно это слышать, но теперь…       Теперь он не достоин быть Чудом: он обычный слабохарактерный нахлебник, который научился манипулировать и быть жертвой — вот он кто. Не Чудо.       — Мне перестать… — опускает голову Хосок, — перестать тебя так называть?       — Да, — говорит беззвучно, — я так… не могу. Я не Чудо — не заслуживаю этого звания, — усмехается горько, поджимая губы, — Я скорее нечудь, — смеется, — но… Хосок. Я заслужу его. Правда. Заслужу. Я пока… я не могу простить самого себя за ту слабость, которую я выбрал когда-то. И пусть в моей голове кавардак… я не хочу отказываться от ответственности за свои мысли и поступки.       — Ты даже не представляешь, как я… — замирает с почти восхищением, — как я рад, что ты… ты такой сильный, Чу… — поправляется, — Юнги. Правда сильный. Ты и сам этого еще не представляешь и не понимаешь. Но я сделаю так, чтобы ты поверил в себя, — сглатывает горечь, — вот бы ты хотя бы разочек увидел себя моими глазами…       — Не хочу, — посмеивается, — тогда как я буду смотреть на тебя?       Хосок задыхается: кажется, весь он заливается краской, накаляется — его невыносимо примагничивает, тянет… но сейчас время не для поцелуя? Не для поцелуя же? Не сейчас?.. или?       Юнги напротив кажется таким же смущенным, и смущение это будто уменьшает парня до размеров крошечного котенка. (Схватить в объятия, затискать, зацеловать!) Парень не шевелится тоже, только нервно сглатывает; Хосока будто бы бьют по голове… ему кажется или?.. Юнги медленно приближается к нему?       …Вдруг это тот самый момент? Вдруг они сейчас? Неужели сейчас? Уже сейчас? Наконец-то сейчас!       — Хоби, — Юнги выдыхает, прикрывая глаза — Хосок осознает, что Юнги не приближался к нему — это снова все придумала его глупая голова, — я это все делаю по определенной причине. И ты знаешь, по какой причине. Но Чонгук прав: впереди… долгий путь.       — А я сказал тебе тогда, что буду ждать, — кусает щеку изнутри, — и мне тоже следует многие вещи в голове прибрать, — усмехается неловко, выпрямляя спину, — я, чтоб ты знал, тоже многие вещи о себе открываю… но я тоже постараюсь. У нас, Юнги, одна и та же причина, почему мы с тобой хотим стать лучше.       …Слова срываются необдуманно, выпадывают с него, как срываются повозки с обрывов; он затаивает дыхание, замирает.       «Юнги, знаешь что? Я бы вечность с тобой вот так сидел. И то, что ты о себе рассказал сегодня… сначала я испугался, но потом я понял, что ничего не изменилось. Кажется, я так сильно влюбился в тебя, что полюбил» — застывает на его розовой смущенной улыбке, когда он наконец осознает это про себя.       «Хосок… это нужно сделать» — мечется в блестящем взгляде Юнги: «третий пункт моего списка заключается в том, что… я должен от тебя съехать».