Чудо

      По пальцам пробегаются электрические импульсы (хотя на самом деле Хосок бы лучше сравнил это чувство с разбегающимися радиоволнами, но так как он особо и не понял их принцип, пусть это будут старые добрые электрические импульсы, а не радиоволны). Кажется, они щелкаются меж их пальцев, когда Хосок делает еще один шаг к Чуду — его, этот шаг, побуждает сделать слишком ускорившееся сердцебиение: понадобилось куда-то себя деть. И лучше прямо на Мин Юнги…       …Мир сначала крутится вокруг воронкой, но потом останавливается, сосредотачиваясь на улыбающемся Чуде, который тоже смотрит на него, замирая — вот он, исторический момент, вот она точка соприкосновения, вот пик той самой волшебной ночи…       …Сейчас их губы мягко соприкоснутся, и Хосок медленно притянет Юнги к себе, нежно поддерживая его своими руками. Юнги будет улыбаться и ждать, когда он опустит подбородок ниже — тогда Хосок приблизится. Они застынут в поцелуе, и пусть он будет даже не под омелой — к черту! Это будет самый лучший поцелуй — лучший, потому что раньше Хосок не целовал тех, кого любит. А Юнги он любит. Без причины любит — ее он уже пытался разыскать, но не нашел. Он попытался разыскать причины не любить его, но тоже их не увидел. И после этого поцелуя он обязательно расскажет ему все: Чудо, я люблю тебя, люблю, люблю! Мне неважно, что у тебя было в прошлом, мне неважно, что ты думаешь, будто ты плохой — это не так! Чудо! Я люблю тебя! И я буду рядом с тобой каждое мгновение! Если ты мне позволишь! Ты же… позволишь?       Хосока больно пихают в плечо, и он летит вперед, почти теряя равновесие — пальцы выскальзывают из пальцев, момент разбивается на осколки, которые больше не собрать вместе — а если и собрать, то на нем все равно уже будут трещины и шрамы, которые нельзя будет игнорировать. Юнги почти что подается вслед за ним, но Чимин вырывается вперед, опережая:       — Хосоки, прости, малыш! — помогает он выпрямиться Хосоку, заслоняя его от Юнги, — этот дурачила решил со мной потягаться, — фыркает в сторону поднимающего руки над головой Чонгука, — ты играл нечестно, Чон Чонгук! Толкнул меня!       — Я думал, ты удержишься! — возмущается, подходя ближе, — я не так сильно пихал, чтобы ты отлетал на половину комнаты!       — Ты себя-то видел? — смотрит на того с головы до ног, пока Хосок выпрямляется, пытаясь прийти в себя…       …Этот толчок вдруг перемешивает в нем все: алкоголь, еду, слова, этот момент с дурацким подарком и еще более дурацкий (самый волшебный!) момент с пальцами в его пальцах… перемешиваются чувства — сначала ему до покусанных до крови губ обидно, что эти дурилы помешали им. Потом вспоминает: они делают точно то, о чем он их просил.       Юнги это все не нужно сейчас — Юнги не нужны эти дурацкие романтические чувства Хосока. Какие ему признания сейчас, какие отношения (и самые нежные поцелуи, которые Чон Хоби для него выгравирует самыми тонкими и хрупкими чувствами)? Он только недавно вышел из темного периода — ему сейчас точно не до него — не до Хосока! И Чимин и Чонгук правильно сделали, что помешали им!       …Но голова начинает кружиться: это чертово Топовское месиво, которое он опрокинул в себя вместо газировки добирается через желудок в кровь…       — Там еще… Юнги, там еще… — Хосок, теряясь, приближается, — там в упаковке еще… варежки… я… я сам связал.       …Потому что ты всегда без перчаток или варежек — твои руки всегда на морозе краснеют, а потом трескаются. Если я не могу согреть твои руки своими руками, то пусть их согревают мои варежки…       Но слабый голос его почти не звучит, как-бы растворяясь, теряется в смехе парней за собой, становится совсем беззвучным в звонком голосе Чимина, который случайно начинает говорить вместе с ним:       — Да, кстати! Юнги! — громко начинает Чимин, оборачиваясь, — у нас с Чонгуком для тебя тоже есть небольшой подарок!       — Мне?.. — Юнги снова сжимается со всех сторон, почти пристыженно втягивая шею.       — Конечно, тебе! — хохочет Чонгук, доставая пакетик из-за спины, — я, конечно, не против тебе помогать и давать свой телефон и все такое, но!.. — протягивает подарок, — лучше тебе писать всякие смски через свой телефон. Свой… личный телефон.       — Что?! — Юнги отдаляется, вскидывая руками, — вы что, я не могу это принять, я… Телефон!       — Я так и знал, что ты будешь это болтать, — Чимин закатывает глаза, подходя ближе, — но поверь мне, это прямо дешевый телефон — кнопочный. Мы с Чонгуком иногда больше на эти компьютерные игрушки тратим… ну, если это тебя успокоит. Мы не потратились, — хихикает, — но функцию свою выполняет — сможешь звонить и перекидываться смсками со всякими… — оборачиваетя, — …Чон Хосоками! — смеется, — правда, Юнги! Это от всего сердца — пожалуйста, не обижай нас! Прими его!       Угловатые пальцы проходится по краям коробки новенького телефона — это и правда самая простая модель, но… это размягчает сердце Мин Юнги еще больше: это ведь очень пригодится, когда он… съедет.       — Спасибо… — тихо кивает он, не поднимая головы, — у меня нет для вас ответных подарков, но обещаю…       — Ой, да брось, — Чимин возвращается в обьятия Чонгука, посмеиваясь, — ты нас всех сегодня накормил! Если бы Хосок сегодня нам стол накрывал… — парень кривит лицо.       — Было бы не то, чтобы славно, — поддакивает Чон Чонгук, — типа… он тебе рассказывал про морковно-томатный пасто-торт? Торто-паст?       — Незабываемые впечатления.       — Лучшие, — Чанбин, слыша о легендарном событии, хихикает из-за плеча, — меня так в жизни никогда не проносило!..             — Так чего ел две порции?! — Намджун появляется рядом.       — Потому что, когда я ем — я ем по-серьезному!       — Да как ты мог есть по-серьезному, когда я всеми правдами и неправдами пытался показать, что несерьезно мы едим!       — Ой, отвали, — наливает себе пиво, — мне в какой-то момент показалось, что это не так плохо.       — Ага, расскажи это нашему туалету! — Чимин поднимает брови, — это был страшный момент этой квартиры в целом и туалета в частности! Ох, не могу поверить, что мы шутим такие гадкие вещи при даме! Юнхён, прости сердечно дураков! Парни есть парни!       — Агх, я живу с Сокджином, — она покачивает головой, — вы думаете, я еще не выучила язык звуков, доносящихся из туалета?       — Юхён! — возмущенно-сокджиновское, — такое нельзя говорить этим придуркам — они ж навсегда за это зацепятся и все — капец мне! И тебе!       — Ой, какие вы мерзкие ребята, — Топ смеется, медленно растягивая слова, пока почти валяется в кресле — и снова горячительная жидкость бежит по горлышку прямо на его губы, — одно слово: паа-рооо-чки-ии-и-ии!       — Эй, мы не парочка! — Чанбин быстро пихает смеющегося Намджуна в плечо, — на себя-то погляди, это не ты из ботинка пил на вечеринке у Джисона?       — Зато я выиграл спор, — фыркает, закатывая глаза, — мы чего сейчас будем мериться самыми гадкими вещами? Ну, давайте, я все равно выиграю, — хохочет, — поспорим? Проигравший пьет из моего ботинка!       …Они все смеются, переговариваясь, снова притягиваясь к напиткам. На какое-то время Юнги из этого разговора выпадает — потому что пропадает в темных глазах притихшего Чон Хосока, глядящего на него из-за плеча Чимина. Нужно ему сказать… нужно обязательно ему сказать, пока все не зашло слишком далеко или он вдруг не передумал: ему этого нельзя — ему обязательно нужно сделать задуманное, иначе…иначе все зря. Иначе он снова проиграет сам себе. Останется слабым, поддастся соблазну. Утром он обязательно скажет. Обязательно. Но сейчас праздник — нужно веселиться.       — Хоб… — Юнги медленно подходит к парню, — для тебя у меня… у меня тоже есть подарок.       — Чу… — поправляется, — Юнги! Не стоило, ведь…       — Но я захотел, — улыбается, поджимая губы, — только… ты мой рюкзак нигде не видел?       — Думаю… я его к себе в комнату положил, — усмехается, почесывая затылок, — когда прибирался. Возможно, не заметив, мог выбросить, но мне кажется, он у меня в комнате — я туда все лишнее запихнул, — почти бьет себя ладошкой по лбу в мыслях — надо было туда же самого себя запихнуть!       — Пойдем тогда, — кивает в сторону закрытых дверей, — ты тоже не смейся над ним и сделай вид, что тебе он понравился, даже если он совсем не понравится…       …Хосоку нехорошо — из-за этого он не может сказать Юнги, что он бы обрадовался даже галечному камню, если бы его подарил Юнги; он медленно двигается вслед за парнем, знает: ситуация опасная — он пьян. И каждая секунда, во время которой кровь циркулирует в его теле и разносит эту адскую байду Топа, привносит нежелательный риск в весь этот вечер. Это значит, что запретные слова уже сидят на губах, уже готовы спрыгнуть и обнять Юнги. Что будет в его комнате за закрытыми дверьми? Он ведь не удержится — точно не удержится! Он уже теряет любой контроль над собой!       Парень послушно следует за Юнги, напоследок оборачиваясь к праздничному столу: бокалы снова чокаются в веселом тосте — кажется, ни Чимин, ни Чонгук не замечают, что из комнаты они исчезают.

***

      — Я… — задерживается Юнги перед ним, потом отходя, потирая голову…       …Ее тоже немного кружит; рот стягивает сладким вкусом игристого вина, от которого немного подрагивает все вокруг него и всё внутри него; возможно, вопрос дрожащих внутренностей относится к другой области исследования, совсем не к области алкоголя — она находится в аккурат рядом с Чон Хосоком, который восторжено зависает у шкафа и кажется, что везде вокруг него взрываются маленькие вспышки бенгальских огоньков — не только в глазах, но и вокруг него, такой он волшебный!       — Я знаю, что… сейчас такое уже… не особо актуально, — парень находит свой рюкзак, быстро расстегивая молнию — звук трескается по комнате, заставляя Хосока вернуться в себя и снова предпринять попытку удержать себя в том состоянии, за которое завтра не будет стыдно…       …Держись! Не отключайся! Отключишься — сразу проболтаешься ведь! Держись и молчи!..       Юнги медленно подходит к нему с небольшим упакованным в мятую крафтовую бумагу предметом. Когда альпинисты карабкаются на вершины, они пользуются ледорубом, чтобы цепко им колоть лед — острие надежно в них застревает и страхует такую хрупкую жизнь; так вот — маленький неаккуратный бантик из льняного шпагата на подарке делает с сердцем Хосока то же самое.       — Как и договаривались, — протягивает подарок, — не смеяться и делать вид, что он тебе нравится.              Парень аккуратно принимает легкий сверток, поднимает взгляд на Юнги рядом:       — Можно? — улыбается, — я открою?       — Ну, конечно, — кивает, — я, наверное, должен… пояснить?..       Хосок кивает ему в ответ, разрывая бумагу — там прячется CD-диск в старенькой прозрачной потрепанной местами упаковке.       — Я когда сбегал из дома, — робко ведет плечом Юнги, — я не так много вещей из дома взял: не знал, насколько все это затянется. И ходил я к тому мудаку тоже, чтобы… свои вещи забрать. А моих вещей у меня… не так, чтобы много. Только этот диск.       — Юнги… — слабо поднимает голову.       — Нужно, наверное, поискать какой-нибудь проигрыватель или на ноутбуке открыть, если модель у тебя еще с дисководом… там на диске все мои любимые песни, — пожимает плечом, — ну… любимые песни той версии меня, которая сбегала из дома и надеялась на светлое будущее — немного из панк-рока, немного из метала, немного из хип-хопа… Я не подумал взять с собой нормальную одежду, но взял музыку, — смеется тихо, — Хосок, я знаю, это ничто, это даже смешно дарить, но это единственное, что у меня есть — и я хочу, чтобы это было у тебя. Чтобы ты иногда слушал этот диск и вспоминал о непутевом парне, которого ты однажды спас.       — Ты правда думаешь, что я смогу тебя забыть? — улыбается, прикусывает губу.       …Ну вот. Началось. Если не постараться, то он может все испортить — все испортить! Молчи!       — Ладно, — Чон слегка шлепает себя по губам, подходя к столу и начиная опираться о него, — что о текущей версии?       — М?       — Ты сказал, что это любимая версия того тебя, что сбегал из дома. Что об обновленном Мин Юнги?       — Знаешь… мне это еще предстоит выяснить, — подходит ближе…       …Задерживается прямо напротив Чон Хосока, сидящего на столе перед ним. Лучше бы он так не делал, лучше бы он так не поступал, лучше бы держался дальше — разве он слишком слеп, чтобы не видеть, что происходит внутри Чон Хоска? Разве он правда не понимает, на что все это похоже?.. Но хочется ли ему этого всего на самом деле сейчас? Даже не так — тут вопрос не в том, хочется ли ему или нет: вопрос в том, может ли он себе такое позволить.              Приглушенный теплый свет виднеется из-за плеча Юнги, аккуратным бархатом ложась на их кожу; шум, музыка, смех — все неявные, приглушенные звуки звучат за дверью. Здесь, между ними, тишина, дыхание, слова, еще пока беззвучно сидящие на губах.       — Мне это только предстоит выяснить, — тихо начинает говорить Юнги, прикусывая нижнюю губу, — какую музыку я теперь люблю и какие фильмы хочу смотреть. Что я люблю пить и что хочу заказывать в кафе — впереди еще много… нового, — обнимает сам себя руками, — и это все… это все благодаря тебе, — аккуратно поднимает взгляд, — я знаю, что ты так не считаешь и не хочешь слушать похвалу и благодарность от меня, но ты даже не представляешь… сколько всего я хочу тебе сказать.       …Чон Хосок, ты дурак. Ты старался держать себя в руках, ты старался думать о том, что Юнги это все не нужно, но что если ты ошибался? Что если Юнги чувствует к тебе то же самое, что и ты к нему? Что если он тоже хочет сказать заветные слова, но боится?       Хосок еще не знает, что он слишком пьяный, и мысли уже его начали путаться; свой голос он уже не слышит, только осознает, что ему хочется почувствовать рядом с собой человека, что ему хочется обнять его, поцеловать — не любого человека, а того, что стоит прямо перед ним. Сердце пропускает удар: сегодня же самая волшебная ночь года! Вдруг он тоже?.. Вдруг он уже оправился от разрыва, вдруг он уже пришел в себя?       Вдруг он, как и ты, больше всего на свете хочет сказать тебе, что тоже любит тебя и хочет поцеловать?       Слышать от кого-то признание в любви в рождественскую ночь, шутка ли? Он не надеялся услышать это и в обычный день — не надеялся, что его вообще хоть когда-нибудь полюбят. Применять к себе это понятие… не абстрактное? А думать и знать, что тебя и правда любят? По-настоящему?       Разве в расплывчатых дымных глазах Юнги не то же самое чувство, что и в его? Разве в его мягкой улыбке не такое же желание стать ближе, что и на его губах? Разве его пальцы не тянутся к нему?       Плевать, что они пьяны. Плевать, что будет завтра. Ему все равно. будет ли ему стыдно — была не была!.. Не хотел признаваться пьяным? Да мало ли чего он себе трезвым напридумывал — все это бред! Не хотел признаваться Юнги пьяным, потому что это низко и грязно по отношению к нему? А что, если он ошибался? Что если вот такое глупое, расслабленное, пьяное состояние — это единсвенное состояние, когда он может открыться ему?       (Именно всех этих мыслей Хосок и боялся и остерегался, когда был трезвым. Он проиграл)       — Так… — выдыхает Хосок, сжимая пальцы на краях столешницы под собой, — расскажи мне все? Расскажи мне то, что тебе хочется рассказать и не хочется говорить — я услышу каждое твое слово, — улыбается, — каждое-каждое. Ты ведь… ты ведь хочешь мне что-то сказать? — склоняет голову.       «Я тебя люблю, Хоби», — с надеждой теплится в его сердце.       — Я… — тянет Юнги, задумываясь.       — Ты можешь сказать мне все что угодно, — кивает, — правда.       «Я должен съехать от тебя», — прокручивает с мыслях Юнги.       — Хо… — Юнги с трудом делает незаметный шаг назад.       Он пьян, но не слеп.       Сейчас не время.       Сейчас он не готов к тому, что Хосок хочет ему дать.       — Что ты хочешь мне сказать? — почти шепчет парень, — может, наши мысли совпадают? — улыбается, — может… мы оба боимся сказать одно и то же?       «Я люблю тебя, Юнги. А ты меня?»       — Хоб, — качает головой, замирая: приблизиться, чтобы остановить его? Отдалиться, чтобы уйти? Сердце теряется в моменте, то не стучит, то устанавливает рекорд по шуму; губы немеют — Хосок хочет сейчас признаться? Хосок хочет сказать ему, что он?.. — Хоб…       — Я это сразу начал чувствовать, — поднимается парень, отрываясь от стола, — я, конечно, несерьезно к этому относился — я ветренный в каком-то плане… но я…       — Хосок, я должен тебе кое-что сказать, — прерывает вдруг он, замирая — все опьянение будто растворяется, — я давно уже должен был сказать, но… — отводит взгляд.       — Я же говорю, — улыбается, — ты можешь сказать мне все, что угодно. И… не бойся… и… — щеки наливаются красным свинцом неловкости и смущения…       «Я люблю тебя, Хосок! Я люблю тебя! Люблю!»       Тогда он ответит Юнги, что тоже его любит — наверное, с самого первого взгляда полюбил, только вот понял не так давно; они вместе неловко посмеются, пальцы соприкоснутся, переплетутся, и их лица застынут совсем рядышком. Он почувствует его дыхание и, покрывшись мурашками, застынет у губ. Юнги поцелует его первым — и от этого его сердце остановится, а потом начнет биться заново с удвоенной силой. Меж их губ потом будут слышаться тысячекратные признания Хосока в том, что он тоже, что он тоже, что тоже!..       — Я… я переезжаю, Хосок.

***

      Воды нет ни в чайнике, ни хоть в какой-нибудь бутылке: крайне глупое недоразумение, которое нельзя было допускать на утро после пирушки — Хосок подставляет стакан под воду из-под крана, мысленно вознося молитвы Богам Водопровода, чтобы они помогли ему пережить сегодняшнее утро и не откинуться впоследствии — это пригодится. Наверное…       Взгляд еще затуманен, но даже он замечает, что вокруг необычно чисто — у него, конечно, случаются заскоки, и в редкие пьяные угары он вдруг решает перемыть всю посуду и убрать весь стол, но вчерашняя ночь к такому раскладу явно не относилась: ему было немного не до того по одной причине, но с разными следствиями. Причина проста — то вопрос внутренностей.       Кухонная дверь с протяжным скрипом открывается — слегка опухший Чимин со взъерошенными волосами появляется внутри; вместе с ним начинается слышаться храп из гостиной: Намджун, Топ и Чанбин каким-то образом втроем уместились на небольшом диване: этот момент Хосок тоже не отследил — уже был не в состоянии.       — Хо? — щурит Пак один глаз, подходя к крану с водой и тоже беря стакан, — мы не уследили за вами вчера, — ухмыляется, — но… похоже и хорошо, что не следили? — слегка толкает плечом, — вдвоем ночевали, а?       — Чим… — выдыхает, отходя.       — О нет, — выпрямляется, — что случилось? Мы все попортили? Но клянусь, мы вообще не поняли, когда вы исчезли! А когда появились, то ты уже!.. — задумывается, — стой… я запутался! Чего произошло, а? — приближается, — ты все-таки признался…       — Неа, — глотает воду быстро, — он опередил.       — Чего?! — округляет оба глаза, — он тебе признался?!       — Чим, — сухо отрывает, — рассказал, что съезжает. Ты… знал, да?..       — Я… — сжимает свои пальцы в кулаки, — я… я… я наверное… и… посоветовал ему так сделать, — выдыхая, опускает голову, — он… понимаешь… ему надо…       Хосоку пока трудно говорить — похмелье это или обида, он еще не знает; только поворачивается спиной к крану, упираясь в плечо Чимина:       — Я знаю, — смотрит вниз, — ему правда надо… то есть… мы… поговорили, — улыбается самым уголком губ, — никто из нас в истерике не убежал, никто не недоговаривал — мы поговорили: зачем, для чего, почему. Это правильное решение. Правда.       — Правда? — удивляется Пак.       — Правда… — подтверждает Юнги, продолжая перехватывать руку Хосока, — я, понимаешь… я не знаю, как это — жить самостоятельно. Я никогда не жил сам с собой — я не знаю, кто я такой и как мне жить в этой жизни. Мне… нужно научиться этому. Самостоятельно принимать решения. Отвечать за себя, — смотрит в глаза, — мне нужно научиться жить одному, чтобы не допустить, чтобы я снова… — прерывается, — зависел от человека?.. Хосок. Я хочу стать лучшей версией себя. Понимаешь? В том, что я хочу переехать… в этом… нет твоей вины. Никакой, — смотрит в глаза, — ты думаешь, я не знаю, о чем ты будешь думать? Хоть в какой-то из миллиарда твоих вселенных в голове ты бы точно об этом подумал. Что все от тебя уходят, и я ухожу? Но я ухожу, чтобы мне не было стыдно к тебе возвращаться, — сглатывает, — я не хочу… чтобы это как-то… тебя ранило.       — Ох… — он массирует переносицу, — Юнги, я… я буду только рад, — сглатывает.       …Ты только что хотел признаться в любви, а тебе сказали, что от тебя съезжают? Сильно, Хосок, сильно.       — То есть… это хорошо, что ты выбираешь себя… то есть… — слова путаются, как путается мир вокруг — его начинает крутить и, кажется, вообще все слова сейчас отойдут на задний план, — наверное, не очень красиво звучало?.. Я… не знаю, как сказать, чтобы красиво звучало. Я вообще не понимаю, что я говорю, я... — смысл слов вдруг быстро улетучивается, но он старается концентрировать взгляд на парне рядом, — я могу тебя в этом только… поддержать? Правда. Это — верное решение, — кивает, — но не могу не сказать, что я буду по тебе скучать.       — И я буду, — быстро выдает, вдруг приближаясь, — безумно. Я не хотел тебе говорить в праздник, что я съезжаю, но… но и молчать я больше не мог.       — Все верно. Ты делаешь все верно, — усмехается, — Ты ведь... вроде как... и не обязан... со мной жить? - усмехается, — я поддержку любое твое решение.       — А если я решу тебя обнять сейчас? — задерживается рядом.       — Проведу неотложное собрание по чрезвычайным ситуациям в области внутренних переживаний в своей голове, проведу голосование, согласно которому будет принято единогласное решение, которое крепко поддержу.       …Хосок вспоминает ощущение шершавого свитера на его щеке и крепких рук на его талии; вспоминает, как волосы Юнги легко щекотали ему нос, вспоминает ощущение того, как он дышал где-то рядом с его шеей... а потом он вспоминает о том, как весь мир вокруг закружился, когда они застыли в этом объятии… вспоминает, что от чувств (и не только) пол под ногами исчез.       — Так, значит... — Чимин размышляет, — все… типа путем? — всматриваясь в Хосока, он его ощупывает, будто на предмет повреждений, — ты не ранен, из тебя не вырван кусок мяса, сердце на месте?.. Все в порядке?       — Типа того, — поворачивается снова к крану, — кроме того, что я пьяный попытался признаться в чувствах, а мне сказали, что от меня съезжают, но мы потом миленько обнимались, после чего… Ох, боже… — массирует лоб.       …Свет в туалете они даже не успевают включить — Хосок сразу бросается к унитазу, в который вышвыривает все выпитое и съеденное: во всем винить адскую байду Топа!       Капельки слез собираются в уголках глаз, когда Хосока воротит еще раз, а громкий смех (кажется, Сокджина) за спиной оказывается вдруг за закрытой дверью — закрывая ее и включая свет, Юнги возвращается к скрюченному на полу парню.       — Не смотррррр!.. — пытается процедить парень, но новая волна ударяет по нему, и он опять сжимает ободок унитаза.       — Все нормально! Так легче будет! — поглаживает по спине.       — Передай Топу! — поднимает палец вверх, — передай ему…       — Может, тебе воды?       — Только больше тошнить будет!       — Зато сразу все выйдет!       — Да я этого Топа!!!       — Ага, — продолжает Хосок, слегка массируя висок, — мы миленько обнимались, а потом меня рвало со страшной силой, — склоняется над раковиной, — спасибо всем богам всех вселенных, что меня не вырвало на него — я б тогда точно бы в окошко вышел...       — Но спали вы вместе? — тихонечно Чимин пристраивается рядом, утыкаясь в его плечо, — мило-мило!       — Меня типа… меня очень кружило... мне кажется я болтал какой-то бред — не опасный бред, а что-то по типу детских воспоминаний... и я постоянно пытался перевернуться на бок, чтобы хотя бы одним пьяным глазом посмотреть на Чудо рядом, а потом меня вырубило. По-моему, я так и не смог перевернуться... вот и конец самой волшебной ночи в году! — заканчивает с грустной улыбкой, продолжая разглядывать капельки в раковине, — но все хорошо. Правда. Это правда хорошее решение — ему пойдет на пользу… жить одному. Если у него раньше такого никогда не было… это хорошо. Только…       …Только вот обычно в это время года нужно принимать всякие резолюции и решения на следующий год — Хосоку не приходится долго думать над тем, что ему делать: спрятать свою любовь куда подальше, чтобы она впредь не мешалась.       — Значит… — снова подает голос Чимин, аккуратно присматриваясь к Хосоку, — все в порядке?       — В полном, — кивает, — мы все обсудили. Я его могу только поддержать в его решении.       — Тогда… тогда почему ты плачешь?..