Чудо

      — МЫ! Мы! МЫ! ПОЧТИ!.. мы почти!.. поце-       Чимин подхватывает поскальзывающегося Хосока, который, видимо, на волне эмоционального подъема мгновенно научился кататься на коньках, чего никогда не умел, только вот вырывающиеся из него волны радости слегка подтолкнули его на льду, отчего его ровный нос чуть было не встретился с накатанной поверхностью катка. Шарф, за который хватается Чимин, чуть придушивает Хосока, который сразу же выпрямляется и переносит руки на плечи Паку.       — Представляешь?! А! — поправляется он сразу, катясь по льду спиной.       — Слышу это уже на протяжении бесконечности, — Чимин в ответ посмеивается, прокатываясь на льду и удерживая Хосока перед собой, — я уже выучил твои тысячи вариаций интонации, с которой ты это проговариваешь, — начинает считать, — восторженная, включающая в себя звездочки в глазах и неловкий лепет; интонация радостная, при которой появляется глуповатое хихиканье; раздосадованная — ты вспоминаешь, что это было только «почти»; интонация шока, — начинает пародировать Хосока, — Я! Чимин, представляешь, я! — копирует Хоби, — и Чудо! И мой Чудо! Мы были так рядом, и наши губы почти-почти! Представляешь! Мы почти! Поцеловались! Потом ты добавишь, что и спали вы вместе, и ты готов поклясться, что чувствовал, как он обнимал тебя во сне — тут я лично убежден, что дело в сонном параличе. А завершишь ты…       — Валентинку мне в карман положил… — довольно Чон перехватывает руку Чимина, начиная скользить с ним рядышком, в который раз осознавая свою Бесповоротную и Критическую влюбленность в парня, который сейчас скромненько стоит у бортика, выслушивая жесткие советы Чонгука — тот превращается в настоящего тренера будущей олимпийской звезды, который уже одними твердыми жестами и угрюмой физиономией заставляет лед под ним плавиться.       «Давай, Юнги, давай! Ты же мужик, давай, покори этот лед! Ты должен превозмочь себя! Катись! Ты не должен бояться льда — это лед тебя боится! Давай, покажи чего ты стоишь! Давай, сейчас мы все посмотрим, из чего ты сделан! Ты знаешь, кто добивается успеха? Тот, кто прикладывает усилия! Давай! Ставь ногу нормально!»       Органы управления в лице Пак Чимина не выдали Чон Хосоку официальное разрешение на обучение Юнги по следующим причинам: 1) Хосок только-только сам научился кататься, а в таких дуэтах хотя бы один должен твердо стоять на льду 2) Хосок, скорее всего, не смог бы удержаться, поэтому подхватил бы свое Чудо на руки и уехал куда-нибудь далеко, что сулило бы огромные неприятности в виде переломов и черепно-мозговых травм (это если брать во внимание первый пункт и добавить к этому природные совершенно очаровательные способности Хоби премещаться в мыслях в другие вселенные — окажись у него в руках Чудо он может и в космос уехать)       На катке полно народу; кто-то толпится у ближайшей кофейни, чтобы раздобыть что-то тепленькое, кто-то крутит пируэты под шуршащую музыку из колонок, которую вечно крутят по радио; со следующей недели обещают потепление и медленный переход к ранней весне, что совершенно подорвало Хосока с кровати, когда он это осознал и срочно начал организовывать Двойное Свидание (это зашифрованное название, которое никто из участников не имеет права разглашать, потому что если кто-то действительно скажет, что это правда Свидание, то Хосок сразу же прилипнет ко льду и никто никогда его не отдерет, пока весь лед не растает! Что угодно, но не свидание!!! Наверное…).       — Нет, ты не понимаешь! — Хоби снова улыбается, покрепче сжимая пальцы Чимина в руке, — все впервые в моей жизни было настолько волшебным!.. — начинает вспоминать он, прикрывая глаза       — Ты про потоп в общаге? — хихикает в типично Чиминовской манере, — про то, как ты пытался перекрыть трубы, пока та бабка дралась с Загадочным Молчаливым Мужиком, а дед Кенсан опять попытался споить Юнги посреди ночи?       — Слушай, ну это, конечно, детали…       — Да я тебе щас забубеню, старый ты маромыга! — дама в ночной сорочке из соседней комнаты, которую принято называть Старой Каргой действительно схватилась за каргу (где она ее вообще нашла?..) и направила его в сторону Загадочного Мужика — упитого вусмерть, как выяснилось позже: свое передвижение он осуществлял по автоматическим настройкам, которые остались функционировать после того количества выпитого; там простейшие задачи — идти, стоять, лечь спать (отломать кран?), так что Старую Каргу он не то, чтобы боялся — она просто была не в его системе координат.       И пока Молчаливый Мужик храбро и отважно отбивался от ударов каргой, Хосок разбирался с трубами (просто кран выключить не получилось — некий злоумышленник, который почти наверняка и есть Молчаливый и Загадочный Мужик, по неизвестным причинам почти с корнем вырвал краны и на кухне, и в ванной (У Юнги сердце почти остановилось: он ведь только недавно купил и установил новый смеситель!) и краем глаза с ужасом отмечал, что дед Кенсан тоже появился на кухне с почти полной бутылкой какой-то ядреной смеси.       «Будем твое импортирование лечить!»       И почти полная безнадега в глазах Чуда — ему пришлось спрятаться в Ужасном Общем Туалете до тех пор, пока Кенсан о нем не забыл. А потом и крики детей за стенкой и отчетливый звук шлепка пьяного тела о поверхность пола… (Он потом громко захрапел, так что надобность в скорой отпала)       Но за все это небеса сполна отплатили — хотя бы тем, что…       — Возьми мою футболку, хорошо? Ты же весь насквозь промок… мне так жаль!.. — Юнги буквально впихнул ему тогда свою оверсайз футболку, отчего Хосок почти взвыл: с одной стороны, конечно, ничего особенного, но с другой!.. Он! Будет! Спать! В! Футболке! Чуда! Какое тут жаль!!!       (Можно пофантазировать и представить, что это футболка (внимание!) его парня — от этого вообще прошибло в разные стороны!!! Его парня! Парня по имени Чудо! Стоп!!! Стоп, куда разбежался, а?)       — Да ну нет, мы так просто мило читали книгу вместе! — вздыхает Чон с восторгом, выпутываясь из сладких воспоминаний, — и он голову мне на плечо положил! Может, его, конечно, вырубало после работы, и он не заметил этого, но… все равно! А после этих потопов, конечно, уже не до поцелуев было — да и знаешь! И так все было даже лучше, чем я мог представить! — хватает Пака за плечи, — я просто… Чимин! Я впервые смог допустить, что… что меня правда кто-то бы хотел, ну… поцеловать, — смущается, — Не то, чтобы меня никогда в жизни не целовали, но те поцелуи… ну… не настоящие они были, понимаешь! Из чувств только ядренная смесь в голове по типу: «А ЧТО МНЕ С ЯЗЫКОМ ДЕЛАТЬ? А ОН КУДА ПОЛЕЗ? А ТАК МОЖНО ЧТО ЛИ БЫЛО?». Ну… тогда меня целовали потому что хотели целоваться, а не потому что хотели целовать меня! Ой! Все! — покачивает головой, прикусывая губу, — Просто… я давно себя так хорошо не чувствовал!       — А с книгой как? Я знаешь, как сильно зауважал Юнги, когда ты мне про это рассказал!       — Он такой чудесный, а? — почти ноет, — самый чудесный! Внимательный, милый, теплый, заботливый…       — Не в том вопрос был! — настаивает Пак, пока они продолжают кружить на корте, — любовь к себе это важно!       — Да… — отводит взгляд, — вы… вы все правы… мне бы и правда над этим порабовать… хе-хе… и книжка хорошая…       — Но?       — Но… практические задания, — поджимает губы, закатывая глаза, отчего свет фонарей красиво подчеркивает его линию челюсти, — типа… вслух говорить о чувствах… или когда меня что-то не устраивает… и вообще… обращаться к себе в мыслях с пониманием? На заданиях я стопорюсь… но ничего! Книга в процессе, в общем! Чимин, сейчас я другое хочу спросить! Ты мне намекнул тогда, — хитро щурится, — я ведь в верном направлении думаю, а?       Чимин почти сразу отводит лицо, прикусывая свои пухлые подмерзшие губы; взгляд его, почти как и коньки, плавно скользит по корту, пока не цепляется за все такого же серьезно настроенного Чон Чонгука, продолжающего заниматься с Чудом, который нелепо выставляет руки вперед и боится отдалиться от ограждения (если Хосок сейчас это увидит, то незамедлительно к нему полетит! Поэтому Чимин снова заставляет его ехать спиной!).       — Ну… — почти мурлыкает Пак, продолжая глядеть на Чонгука с почти вырывающейся из него нежностью, которую он бы прямо сейчас взял как шарф и обмотал бы вокруг своего строптивого Чонгук-и.       — Да я уже все понял! — слегка шлепает Хосок по плечу, — ты думаешь, я не выстроил этот вариант развития событий? Ты думаешь, я не продумал, когда это в теории должно произойти? Вы будете съезжаться, да? Ведь давно пора — чего он в этой вонючей общаге живет!       — Мы еще только-только пришли к этой теме, но… думаю, да… — перехватывает пальцы Хосока крепче, приближаясь к другу, — думаю, к лету мы как раз подыщем какую-нибудь небольшую квартирку и… будем… совсем-совсем вместе жить! Прикинь!       Хосок иногда как выстреливающая конфети хлопушка — особенно сильно и часто он стреляет, когда у его друзей происходит что-то правда хорошее: он не удерживается и бросается к Чимину, чтобы крепко-крепко его обнять и пропустить через себя «КАК Я РАД ЧИМИН ЭТО ВЕДЬ ОЧЕНЬ ЗДОРОВО ЭТО ЖЕ СЧАСТЬЕ Я ТАК СЧАСТЛИВ!» со скоростью тысяча слов в секунду; и он правда очень рад за своего друга.       И он даже не понимает пока что, что мыслей «от меня все уходят» пока не возникает. Не возникает пока и мыслей: «А вот Чимин уже съезжается с кем-то, а у меня даже отношений еще не было!».       Может, книга и правда помогает.       А, может, и не только книга.       — Слушай, Хо, — Чимин застывает в объятиях, — ты же помнишь? В пятницу моя традиционная пиццавечеринка: все наши будут. Чудо твое я тоже позвал. Может, уже это ваше «почти» исчезнет, а?

***

      Смех Хосока с противоположного уголка корта слышно даже тут, в отдалении, да и еще прямо под этими столбами с музыкой плохого качества (во всех смыслах)— звук привлекает внимание Чонгука и Юнги; он все еще старается побороть эти Дурацкие Скользящие Ботинки (кто вообще придумал это унижение! В какой исторический период кому-то пришло в голову, что встать на два ножа и поехать на них по льду — это крутая идея?!) и почти поскальзывается, когда неспециально засматривается на обнимающихся парней.       — Хочешь так же, а? — сурово проговаривает Чонгук, поддерживая за локоть.       …Хочет ли он так же что? Обнять Хосока? Кататься с ним за руку? Вот так же славно и мило с ним разговаривать?.. И… и…       — Ну… — придерживается он за бортик, — д…да?..       — Тогда шевели своими ногами, — продолжает наставлять Чонгук, — левой, правой, левой, правой и покатился! И не выпячивай так зад! И спину выпрями! И катись просто! Да тут же ничего сложного, ну! Даже дети вон смотри как катаются, а ты то чего! Или мне тебе, как ребенку, дать эти штуки в виде пингвинов, а?       Юнги продолжает неловко переставлять ноги, боясь отпустить руку от бортика и почти смущенно внутри себя хихикает: не на то подумал.       А, может, на то.       Может, как раз наконец-то пришел к тому, что готов.       Взгляд еще раз аккуратно крадется к Хосоку, останавливаясь на нем; разве возможно вообще, чтобы люди так улыбались? А кто-нибудь вообще замечал, что когда Хоби смеется, то его губы почти сердечком растягиваются? А малюсенькая родинка на губе? Он в тот раз ее хорошо рассмотрел — так близко друг к другу они были. А глаза его? Глаза, которые, когда он сильно смеется, полумесяцем укладываются на его продолговатое лицо с медовой кожей, которая блестит, как солнечный свет? А мягкие пушистые волосы его тоже все замечают так же, как и он? Кто-то еще это замечает? Потому что в какой-то момент весь Чон Хосок стал состоять из крошечных деталей, не замечать которые теперь Юнги не в состоянии.       Хоби будто бы замечает его взгляд, бросает что-то Чимину рядом с ним и вдруг разгоняется — хотел бы и Юнги когда-нибудь так научиться, чтобы кататься вместе с ним!..       — Ю-ю-юнги! — издалека начинает кричать Хоби, несясь к нему ближе — Чонгук рядом, кривя лицо, тактично и резко подается в сторону, видя почти в замедленном действии, как Чон рассекает пространство, оставляя шрамы на льду, и несется с широченной улыбкой прямо в их сторону (Что он, Хосока первый год что ли знает? Когда он так несется на коньках — это значит только то, что в следующую минуту он резко долбанется о бортик, потому что по-другому тормозить он еще не умеет).       Так и случается: костяшки его хлопаются о поверхность, но Хоби лишь громко смеется, держась за ограждение корта, а потом подаваясь к перекошенному Юнги, у которого вся жизнь перед глазами пронеслась — этот Чон Хоби! Ни на секунду не затормозил!       — Все в порядке! — смеется Хосок, в следующую секунду почти поскальзываясь, но Юнги вовремя хватает его за куртку, сам ни на секунду не отпускаясь от бортика другой рукой, — все нормально! Даже не больно почти!       — Почти!       — Ага, почти! — смеется, выпрямляясь, — это — самый действенный способ затормозить! Рекомендую тебе тоже так делать! Быстро и никаких усилий не требуется, — переводит дух, поправляя шапку, — ну так что?.. Чонгуки слепил уже из тебя олимпийского призера по фигурному катанию?       — Скорее, тут что-то из области хоккея, — почти мрачно замечает Юнги, усмехаясь потом, — в хоккее же есть такие огромные неподвижные мешки, которые игроки объезжают? Так вот — я наконец-то нашел свое предназначение!              — Возможно, тебе просто требуется другой подход… — усмехается на секунду.       Решиться или нет? Зарыться в мыслях и сомнениях? Погрязнуть в своих Вселенных, которые сразу начнут его разубеждать и убеждать в том, что Чуду это не нужно сейчас?..       …Да к черту его тысячи вселенных в голове, пока еще одна вселенная — самая любимая его вселенная — прямо перед ним.       Хосок перехватывает обе его руки, начиная слабо двигаться задом — Юнги до смешного неловко застывает в неудобном скрюченном положении, как если бы на кота надели непривычные для него тапочки; наверное, в Юнги и правда есть что-то от котов, иначе откуда у него такая невероятная способность умилять, особо ничего при этом не делая? Хосок продолжает тянуть его на себя, незаметно хихикая.       Им осталось пройти через это уже совсем незметное «почти».       Это ведь только один шаг, последний. Это ведь вопрос одного вечера наедине: да разве Хоби сможет сопротивляться этому притяжению и дальше? Тем более, что и Юнги вроде как не против. И… готов? Ему, Хосоку, не показалось же? Интересно, Юнги думает о том же самом? Он тоже думает, что на вечеринке Чимина все наконец-то может измениться? Он тоже думает, что им… пора?       Хосок крепче перехватывает его пальцы, но приближается пока что только в значении «почти».

***

      Пиццевечеринка в семье Чимина зародилась, когда ему было лет пять; его родители звали своих друзей, те приносили продукты или выпивку и готовили вместе несколько видов домашней пиццы. Чимин, конечно, не припомнит всех деталей, но атмосфера такого праздника без повода ему полюбилась — не всегда же от родителей забирать только негативные паттерны поведения, ментальные проблемы и низкую самооценку? Иногда у них можно перенять что-то действительно классное.       Пиццу, например!       Тайным Советом Пиццемейкеров было решено деликатно отдать Хосоку ответственную задачу: купить напитки, вымыть посуду, поставить ее на стол и открыть Закрутки Его Мамы (если бы Хоби поставили на позицию резальщика начинки, был бы высокий шанс, что он куда-то бы ушел с ножом, а вернулся бы с новым другом, которого нашел в подворотне — никто в общем-то не против этой его особенности, просто все голодные и хотели бы побыстрее приготовить пиццу, а незнакомец из подворотни вероятно очутился бы здесь не по своей воле — Хосок-то с ножом ушел)       Но со стратегически важной закупки напитками Хоби и правда вернулся не один: когда Юнги видит в коридоре почти инородного здесь Тэхёна с пакетами в руках, то почти с подозрением щурится — как он тут оказался? Зачем? Почему?..       — Пиццавечеринка — это праздник друзей, Юнги! Пицца создана для того, чтобы есть ее вместе с кем-то — вот великая философия этого дня! — разувается Хосок, быстро снимая куртку, — праздник был бы не полным, если бы здесь не было твоего друга! — Чон улыбается радостно, и уже привычные полумесяцы ложатся на его лицо.       Юнги прикусывает свои губы незаметно и быстро — этот Чон Хоби! Еще немного и он съест его вместо пиццы! Тэхён, оказываясь между ними, почти закатывает глаза, усмехаясь.       — Он тебя заставил, да? — вытирая влажные руки о фартук, Юнги перехватывает тяжелые пакеты у Тэхёна, — на что Чон Хоби пошел, чтобы затащить тебя сюда, а? Ты ж еще тот затворник!       — Не затворник! Просто дом — это лучшее место на Земле! — смеется, — Ничего особенного. Он просто убедительно попросил и привел аргумент, которому я не мог противиться, — усмехается, поправляя свитер, и колечко на его пальце вдруг блестит в полутемном коридоре.       — Чего?! — первым воскликает Хосок, замечая.       — А? — тут же следует удивление Юнги.       — Выпал совершенно идеальный момент для такого дела, — хвастается, играя пальцами, — я потом расскажу, а то вот так на пороге!.. — осматривается, — давайте я помогу, а?       — На кухне свободных мест нет, — смеется Юнги, — Чанбин изобретает новый вид пиццы и не разглашает ингредиенты, пока Намджун пытается не испортить начинку, а Топ опять пьет и рассказывает об истории появления пиццы, параллельно готовя соус. Чонгук всеми безуспешно руководит.       — Безуспешно?              — Ну, я-то тоже тут, а не на кухне помогаю, хотя нахожусь под его прямым руководством, — смеется Юнги, начиная возвращаться, хотя почему-то ему хочется податься в другую сторону и…       …Слегка прильнуть к Чон Хоби, положить голову ему на грудь, поприветствовать тихим-тихим «привет» и, быть может, получить легкий поцелуй в макушку. Почувствовать, как его руки мягко обнимают — он же на полчаса уходил! Так долго! Целая вечность! Он ведь соскучился!..       Ого, как он, оказывается, умеет чувствовать…       Но все равно идет на кухню, к которой он успел привыкнуть за то короткое время, что жил тут, и по которой успел соскучиться; раскладывает напитки в холодильнике, краем глаза слышит очередные назидательные комментарии Чон Чонгука, пока Топ в своей расслабленной манере сидит на подоконнике и медленно мешает соус. Чанбин готовит первую пиццу к отправке, кажется, бормоча себе под нос какие-то заклинания и молитвы о Благополучии Пиццы…       Все в этой квартире, в этом месте греет ему душу: и пусть на кухне все еще остались соринки его воспоминаний о том, как он тут сидел сразу после переезда и в полном одиночестве плакал, пока все спали, и пытался сообразить, как ему жить-то дальше; тогда жизнь казалась одной трещиной, в которую провалилось время, желания, он сам. Этот стол, на котором Намджун сейчас раскатывает тесто для пиццы, наверное, все еще помнит его горькие слезы, о которых никто и не знает.       Но зато за этим столом присело воспоминание о том, как Чимин тогда мягко сказал ему, чтобы он не чувствовал себя чужим здесь и сказал не бояться и взять себе покушать.       И пусть на диване в гостиной все еще остались куски его темных эмоций, когда он не мог уснуть и все еще в голове слышал приглушенный голос Бывшего — да кому ты нужен? Да кто тебя полюбит? Да у тебя ничего не получится! Никто, кроме меня!..       Еще на том диване и та частичка его души, которая вдруг излечилась — тогда, когда он сказал Хоби свое имя и плакал ему в плечо, крепко-крепко, сжимая его руку и думая, что он разучился дышать — так, в общем-то и было: он хватался губами за воздух, заново учась это делать. И душа его кричала, как кричат новорожденные младенцы. Быть может, и правда на том диване с ним слишком многое произошло. Момент горький, но и лекарства тоже редко бывают вкусными.       Он перечеркивает эти мысли в голове и возвращается к нарезанию начинки — главное, что он сам себе стал нужен. Захотелось вкусно себя кормить, одевать, выводить на улицу и знакомить с новыми людьми: такого давно не было; прежний мир разрушился, новый начал строиться; птенцу для того, чтобы появиться на свет, нужно сломать скорлупу его прежнего мира — это он вдруг понимает среди кубиков колбасы и нарезанных овощей. Главное, что пока жив и пока пытаешься — есть так много возможностей изменить все к лучшему; главное, что солнце вышло из-за туч, и его белая болезненная кожа начала румяниться, а живот уже больше не прилипает к костям (в плане еды нужно, конечно, еще больше стараться, но он уже чувствует, что стал уже немножечко… здоровее? Это же хорошо? Он же не стал от этого более уродливым? Ведь Хоби никогда не скажет ему, что он должен поменьше есть? Хоби не скажет ему, что он толстый?)       Не скажет, конечно.       Он только иногда беспокойно думает, что когда начинается новая жизнь, новые ошибки тоже неизбежны. Он ведь как ребенок, который делает первые шаги — сколько раз ему придется упасть, удариться и стукнуться, чтобы научиться бегать?       Будет ли кто-то рядом, чтобы его подхватили?

***

      У Чон Хоби ультиматум: один бокал алкоголя с газиком и сладким ягодным вкусом. Потом — газировка. Ничего больше. Своих ошибок он больше не допустит! За бокалом он тоже внимательно смотрит — кто-то может по случайности долить туда вещества, которые превратят его в Хоби_Монстра_версия_безудержная, которая, пожалуй, захочет сожрать Юнги, который, конечно же, сидит за столом рядом с ним и, наверняка, не особо готов к поглощению другим организмом.       Может, родители не очень хорошо научили его ответственности в детстве, но взрослая жизнь кое-чему его научила: ему позволительно выпить только пару глоточков и не больше! Только для приподнятого настроения и шипучей сладости на губах и на языке! Если сегодня что-то с Юнги и произойдет, то он не хочет быть пьяненьким! Уж слишком много так с ним случалось пьяных поцелуев: в моменте классно, а потом…       Ну нет. У него и у его Чуда обязательно самый-самый-самый идеальный поцелуй произойдет.       Он ведь произойдет? Вот уже очень скоро? Вот уже совсем-совсем скоро?       Когда Хоби смотрит на Юнги рядышком, то ему кажется, что да, что вот оно; он не хочет обманываться, не хочет слишком верить своим воспаленным чувствами мыслям, он не хочет далеко улетать из реальной действительности, но как будто бы каждый раз, когда они с Юнги встречаются взглядами, это все еще лучше, чем в его фантазиях; как будто бы, когда Юнги, смеясь, смотрит только на него, все действительно так, как и думает Хосок — а Хосок с недавних времен и правда позволил себе думать о том, что Чудо тоже в него влюблен. Это странное осознание, и он пропускает его внутрь тихонечко, струйкой сжатого газа из огромного баллона его чувств.       И в моменты, когда их коленки под столом соприкасаются, а улыбки адресуются друг другу, он в этом уверен более чем — совсем не слышит уже почти потерявшие голос мысли по типу: «НЕТ, ЧОН ХОБИ! ТЫ ОПЯТЬ ВСЕ ПРИДУМЫВАЕШЬ! ТЕБЕ ТОЛЬКО ХОЧЕТСЯ ТАК ДУМАТЬ! ТВОИ ВЛЮБЛЕННЫЕ ГЛАЗА ТОЛЬКО ПРИУКРАШАЮТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ! ВСЕ НА САМОМ ДЕЛЕ НЕ ТАК! И ЧУДО ЕЩЕ НЕ ГОТОВ! И НЕ БУДЕТ ГОТОВ! ТЫ РЕШИЛ, ЧТО ТЫ ЕМУ НРАВИШЬСЯ, ОСНОВЫВАЯСЬ НА ЧЕМ? ОН ВЕДЬ НИЧЕГО КОНКРЕТНОГО ТЕБЕ НЕ ГОВОРИЛ! ОБХОДИЛСЯ ТОЛЬКО ОБЩИМИ ФРАЗАМИ!»       Хосок, а вдруг он чувствует к тебе не то же самое, что и ты к нему?       И он спорит с этим голосом: а что тогда было на день Святого Валентина? (технически, это было 15 числа, но факт остается фактом: они почти целовались!). И мерзкий противный голосок отвечает: «Магия момента, Хосок! С тех пор-то сколько времени прошло! Ты оглянуться не успеешь, как наступит весна! Она уже на носу! И ничего не изменилось с того раза! Может, он сожалеет, что вы почти поцеловались и рад, что было это «почти»? Он ведь не сделал шагов к тебе с тех пор! Может, рад, что тогда ничего и не произошло!»       Он правда затыкает эти мысли в себе — правда-правда! Он слышит их только если старается прислушаться — но они все равно ржавой корягой застревают в его сердечке и больно надавливают на внутренности: в чем-то этот критикующий голос прав; он иногда думает, что это не вредная вонючка внутри него, а отрезвляющий голос рассудка, чтобы он не слишком тонул в своих мечтах.       И Хоби вдруг понимает, что ему правда нужно.       Ему бы словами услышать все то, что Юнги к нему чувствует, если чувствует вообще. Ему бы просто услышать… Это как таблетка от головной боли? Чтобы все сомневающиеся мысли развеялись, чтобы он уже перестал путаться в клубках вселенной внутри, чтобы уже осталась одна-единственная вселенная: та, в которой Чудо его тоже любит.       «Хосок, ты мне очень нравишься. И я хочу, чтобы мы были вместе! Я очень хочу быть с тобой!» — словами! вслух!       …Он слишком многого хочет? Попытаться попросить об этом Чудо? Намекнуть? А сможет ли он сам словами прямо сказать Юнги, чего ему хочется? Ну, почему человеческие отношения такие сложные! Ну, почему так каверзно и трудно ожидать чего-то от другого человека, а потом расстраиваться от того, что ожидания не оправдались?       Он аккуратно крадется взглядом к Чуду рядом; уплетает пиццу за обе щеки — это прямо слишком-слишком греет Хоби изнутри — ест! ест! ему вкусно! и ему хорошо!       …Ладно. Пока что на этом этапе можно просто радоваться тому, что Чуду с каждым днем все лучше… а дальше… дальше будь что будет: Чон Хоби, не пытайся обогнать свою судьбу! Наверное, все уже предрешено — ты ведь не можешь контролировать чувства и действия другого человека! Оставайся таким же, какой ты сейчас! И получай удовольствие от этих моментов!..       Стоп… это его взрослый в голове только что звучал?       — Хоби… — звучит голос под ухом, и Хосок неожиданно откликается на него, — я тебя украду на пару минут, а?       Чон удивленно кивает и поднимается из-за стола: в конце концов, причин для отказа у него нет. Это не очень заметно другим — кто уже за приставку сел, кто полез за настолкой, Чанбин, вон, уже вовсю спорит с Намджуном по поводу секретных ингредиентов его Секретно-Ингредиентной пиццы… и пока Хосок задается вопросами и молча следует за парнем впереди себя, который ведет его на кухню…       …Юнги с удивлением смотрит, как Топ закрывает за ним и за Хосоком дверь.

***

      Топ усаживается на подоконник на кухне, приоткрывая форточку. Упирается затылком о стекло, за которым уже сгустились сумерки, и поднимает подбородок, потом затягиваясь сладкой электронкой (он с переменным успехом бросает курить уже второй год подряд).       Почти неловко Хоби застывает у подоконника рядышком, и свежий уже почти весенний воздух заставляет его немножко съежиться от прохлады. С Топом они знакомы уже пару лет, и знакомство это имеет слегка интересный характер… Да и вообще Топа трудно описать вот так, сразу: сам себе на уме, с тысячей странных историй и миллионом таких же необычных знакомых. Но сердце в глубине души у него золотое, как кажется Хосоку — он это понял, когда Топ примчался к нему посреди ночи на первом курсе и начал Экстренно Помогать перед зачетом, на котором нужно было показать готовую модель сцены — Хосок тогда в последний момент решил все переделать и оказался в затруднительном положении! Буквально все валилось из рук (тогда с собой он справлялся еще хуже, чем сейчас), а Топ быстро сумел составить алгоритм действий, которого Хоби потом и придерживался.       Но что в голове у Топа — не понять. Если у Хосока под черепной коробкой тысяча вселенных и столько же голосов, миллиард сценариев развития событий, то у Топа ни одного плана или сценария — будто бы ветер, который не уловить и не предсказать; в любую секунду он может сменить направление и рвануть среди ночи в другой город — просто потому что в моменте ему это показалось веселым. Может, поэтому Хоби проникся им, может, поэтому они сблизились, хотя изначально ни Чимин, ни Чонгук его принять не могли, но что-то в мыслях Топа было классным. Весь его образ жизни, как у рок-н-рольщика, весь этот стиль сорвиголовы и дикой молодости. Так вот он и влился, только вот…       После последней (той самой) поездки в другой город, когда они завалились к медсестре, между ними как будто выросла ледышка величиной со средний айсберг; Топ тогда был пьяным и говорил много странных вещей, а после поездки исчез и не писал и не звонил. А как вернулся, сделал вид, что ничего такого и не было — так, может, сейчас он захотел объясниться?       — Все… все в порядке, Топ? — тоже залазит на подоконник, — тебе все нравится, а? Сегодня праздник друзей же, — пытается дружелюбно боднуть его плечом.       — Все в порядке, Хоба, — улыбается, — только я опять как будто немного запутался во всем. Дурацкое все, — усмехается грустно, — и я опять напился.       — Поменьше б ты пил, сорвиголова! — смеется, — опять хочешь в больнице оказаться, а?       — Слушай, тогда алкашка вообще ни при чем была! — возмущается, — я просто, наверное… — выдыхает, облакачиваясь об окно за собой всей поверхностью спины, — опять не на месте себя чувствую. Вы все такие… хорошие что ли? И че я тут забыл? День друзей, — делает затяжку, — они ведь не мои друзья. Я так. Безумное дополнение к вашей компашке.       Именно то, почему они сошлись.       «Не на своем месте», «дополнение»… но какая же большая разница у них и их мест!.. Как по-разному они дополняют! Хоби этого раньше не понимал.       — Ну зачем ты так говоришь! — надувает губы недовольно, слегка поворачиваясь к нему, — все очень даже рады были тебя видеть!..       — Да блин… знаешь… это чувство в груди, — продолжает размышлять, — размером с дыру черную. Все всасывает. Как дементоры из «Гарри Поттера», понял? Одиноко, — обхватывает себя за локоть, — Хоба. Ты же помнишь всякий бред, что я тебе тогда наговорил?..       — Угм… — отворачивает голову, слегка опаляясь и начиная волноваться — то очень неприятная тема…       — И что ты думаешь обо всем об этом? — покусывает губу, — в каком-то смысле это не такой уж и бред. Ты ведь тоже мне говорил, что тебя все это гложет — ну… то, что ты один. Так в чем тогда… проблема, м? Мы… мы в любой момент можем…       …То, что тогда Топ ему предложил, не особенно теперь вписывается в его картину мира; возможно отчаянный и угнетенный Особой Тоской Чон Хоби и согласился бы, но теперь…       «Ты один. Я один. Наша дружба не такая крепкая, чтобы бояться ее разрушить. У тебя есть потребности, у меня тоже. Просто трахнемся без чувств, а? Ты хотел бы прямо сейчас? Хотел бы, чтобы мы поцеловались? Тебе же нравится целоваться со всеми подряд — чем я хуже?»              Но Топ тогда был слишком пьяным, говорил все заплетающимся языком с закрытыми глазами: скорее нечленораздельный бред, чем серьезное предложение — Хосок даже не стал брать это в голову: ну… это Топ? Он болтает, предлагает и делает всякие разные штуки. Хосок не мог даже предположить, что он все еще это не только помнит, но и продолжает носить в своей голове. То есть это его предложение действительно было… обдуманным?.. А не возникшем в пьяном сознании? Но ведь это как-то… странно?       — Проблема?.. — запинается Хосок, — да нет проблемы, просто…       — Я чувствую себя сейчас слишком жалким, когда просто прошу поцеловать. Но сейчас мне бы этого хотелось больше всего — я устал уже… не знать куда себя деть. А за поцелуями не замечаешь, какой ты никчемный, — усмехается Топ, — но в действительности, Хоб, — переводит взгляд, — как ты относишься к поцелуям? Ты же сам мне говорил, что тебе нравится целоваться. Ничего такого. Мы ведь когда тусили, ты…       — Да… — соглашается, мягко перебивая, — говорил когда-то. И целовался со всякими… но кто это был? Я даже и не вспомню уже.       — Так что сейчас изменилось? Мое имя ты знаешь, — усмехается.       — А ты… ты не заметил, что изменилось? — сжимает пальцами подоконник, краснея.       На первых курсах, когда они с Топом только начинали общаться, все действительно было иначе; и студенческая жизнь и глоток молодости действительно захватывали Хоби, только вот после всех этих многочисленных пьяных вечеринок и случайных губ он не получал ни от кого сообщений, не запоминал имен, не оставался в чьей-то памяти — первый поцелуй был смазанным и нетрезвым, не таким, о котором он всегда мечтал. А мечтал он всегда о чем-то жутко романтичном и с человеком, которого он любит (или хотя бы знает дольше, чем пару часов). И пусть это были всего лишь поцелуи — наверное, для Хосока в глубине души они никогда не были «всего лишь». Наверное, он всегда надеялся, что после них Что-То произойдет — не секс или другая интимная близость. Он надеялся, что после поцелуев произойдут Чувства. Красивая история любви. Что отыщется Тот Самый человек. Что это наконец-то откроет ему возможность вступить в отношения и дарить кому-то все то, что у него бурлит внутри.       Но ничего не происходило. Это было только веселье, а ему всегда хотелось чего-то настоящего и более прочного и долговременного. И когда после очередных тусовок возвращался и радостно заявлял Чимину «Хэй, я снова с кем-то целовался!», он потом падал на кровать и долго-долго думал о том, какой он одинокий неудачник и, поджимая ноги к себе, засыпал с высохшими слезами на щеках. А потом ждал уведомления. Хоть какого-нибудь. Хоть одного. Хоть одного сообщения: «Хэй, как ты добрался домой тогда?»       Поэтому и вечеринки такие прекратились, поэтому и доверяться другим людям он стал меньше и стал больше мечтать и больше отдаляться от реальности.       И вот с появлением Чуда действительно кое-что поменялось.       Он долго думал, пока не понял, что в действительности так сильно давит ему на грудь: он всегда к поцелуям относился серьезно. Поцелуи для него это всегда про эмоциональную близость, а не про веселье или развлечение. И он больше не хочет раскидываться ими так бездумно, хоть ему ничего не стоит поцеловать Топа прямо сейчас. И он правда может это сделать, не боясь никаких моральных терзаний: он же не состоит в отношениях, он же свободен, он может делать все, что хочет и с кем хочет. Да и целоваться правда приятно, и он любит это.       Он обещал Юнги ждать, но ждать в сущности… что? Никто не говорил о возможных отношениях, никто не озвучивал возможность романтического продолжения. Все это на уровне догадок и предположений, а природная особенность Хосока плодит эти догадки в тысячекратных размерах.       Но Хосок теперь все равно не сможет поцеловать кого-то другого. Вот он как к ним относится.       — Юнги, — догадываясь, Топ закатывает глаза и отворачивает голову, — Хоб, ты так за ним бегаешь, что даже неловко становится на тебя смотреть.       — Не говори так… — опускает подбородок, — пожалуйста. Ты же знаешь, как легко меня ранить.       — Поэтому и буду говорить так, — сглатывает, — потому что знаю, как тебе потом больно будет. И если Чимин и Чогнук тебе потакают и питают твои фантазии, которыми ты страдаешь, то я, наверное, осмелюсь и открою тебе глаза: он относится к тебе не так же, как ты к нему.       Забавно, что он и сам только что об этом думал — Топ это озвучил.       Почему-то неприятно это слышать: это будто подтверждение его опасений.       — Топ, ну зачем ты? — поджимает губы, качая головой, — ты мне это говоришь, потому что я целоваться с тобой не хочу? — усмехается, чувствуя вдруг, как подрагивает его голос, — ты ведь его не знаешь. Не знаешь, что между нами происходит. Ты не знаешь, через что он проходит. И сейчас, видимо, просто на эмоции пытаешься вывести, чтобы я как-то отреагировал. Мы можем сейчас на этом остановиться?       — Я просто говорю тебе то, что вижу, — Топ говорит тише, — думаешь, я не был на твоем месте? Ты думаешь, почему я сейчас такой, м? Ждал, ждал, ждал… а в итоге что? Он уже стал отцом и счастливый ездит со своей женой дважды в год в отпуск. Мы с тобой похожи, поэтому и говорю, — отречься от чувств и вот так прожигать жизнь — не так уж и плохо, Хо. Меньше разочарований, больше независимости. Надежды только делают хуже.       — А ты думаешь, я не знаю об этом? — спрыгивает с подоконника, — но ты — не я. И твоя история — не моя история.       — Но я все равно хорошо тебя знаю, Хоб, — спрыгивает вслед за ним, — ну, давай, скажи мне, что ты уверен в нем и в его чувствах на все сто процентов? Молчишь? Потому что ты сомневаешься и тешишь себя надеждами. Анализируешь каждое его слово и каждое его действие в твоем отношении, буквально дышать боишься в его сторону. А он продолжает держать тебя на дистанции? Может, он прекрасно все видит и специально не подпускает ближе? Может, ему удобно не пересекать эту невидимую черту? И сколько это продлится?       Топ, зачем ты продолжаешь? Пожалуйста, замолчи. Мне больно это все слушать, потому что я легко начинаю в это верить. Мне ничего не стоит убедить себя в том, что Чудо ко мне ничего не чувствует. Зачем ты это делаешь? Ты не видишь, что я уже начал плакать? Как мне тебя остановить?       — И что ты предлагаешь? — позорно стирает слезы рукавом кофты, — бросить это все и начать спать с каждым встречным? Опять целоваться с какими-то непонятными людьми? С тобой? Да я не поцелуев хочу — я хочу поцелуя от конкретного человека. Я так не могу, Топ. Я не такой человек — мы, наверное, не так уж и похожи с тобой. Зачем ты все это начал?.. Я сейчас просто как шарик лопну, — делает паузу, — я и так не знаю, что мне думать и что мне делать, но я… я не могу вот так просто отойти от своих чувств к нему — а они мне… мне дороги. Я постоянно пытаюсь отдалиться, а не могу — не хочу, может быть? Я хоть и прячу эти чувства, они мне все равно дороги. Как и он. Чего ты хочешь от меня? М? Я этого не хочу… — быстро качает головой, — ты!.. Ну вот зачем ты, Топ! Зачем ты мне все это наговорил! Я…       …Я опять потерялся, растерял все ориентиры. Где мои настоящие чувства, а где то, что я придумал? Куда мне идти? Небо темное, полярной звезды нет. Все, что я расставлял по полочкам, сейчас снова запуталось. Внутри меня хаос. Одно слово, Топ, и я взорвусь.       — Ты бы попробовал просто, — не унимается Топ, — может, это изменило бы что-то в твоей голове. Помогло бы избавиться от навязчивых мыслей. Может, я тебя освобожу? Сниму эти твои розовые очки? Ты склонен все анализировать, разве нет? Как ты можешь знать что-то точно без того, чтобы сравнить? Хоб…я просто в тебе вижу молодого себя. Может, я тебя спасти хочу? Помочь? Показать, как еще можно сделать и поступить?..       Хосок не хочет этого слышать, но не только слышит, но и задумывается, заставляет застынуть в голове.       …Хосок, может, он прав? Чудо не относится к тебе так же, как ты к нему — может, он не врет? Ну чего ты опять себе напридумывал? Нет там никаких чувств у Чуда к тебе! Он просто благодарен! И просто он человек хороший! А ты напридумывал! Но он точно не любит тебя с такой же силой, что и ты его! Все слова, что он тебе говорил? Так те, остальные, тоже говорили. Не такие, как у него, но суть одна. Поступки? А какой хороший человек поступил бы иначе? Главного-то он тебе не сказал. Может, и не скажет? Так и зачем привязывать себя к нему? Может, нужно уйти с его пути восстановления и дать место, чтобы он крылья расправил? И нашел человека, от которого бы он искрился? И будем честны, Хосок: разве Чудо рядом с тобой искрится и сверкает? Разве кажется, что он готов парить рядом с тобой? Разве он тебе об этом говорил? Так и зачем тогда его ждать? Может, ты ждешь его с одной целью, а он к тебе с другой идет?       Топ останавливается рядом с Хосоком, кладет свои руки ему на локти. Склоняется.       Хосок поднимает подбородок к нему.

***

      — Этот тип… — Тэхён тихонечко толкает Юнги в плечо, приближаясь к уху парня, — странный он какой-то. Мне он не понравился. А я знаешь, как хорошо людей считывать умею? Я поэтому решил на работе тебя держаться.       Юнги с трудом проглатывает последний кусочек пиццы, снова вглядываясь в закрытые двери: он и сам места себе не находит. Что-то их уже долго нет… Но они же… друзья? Разве посиделки на кухне с друзьями во время вечеринок — это не что-то естесственное?       — Ну… — неуверенно пожимает он плечами, — это Топ. Он немного… сам себе на уме. Они… ну… друзья с Хоби. Хорошие друзья.       — Юнги… — прочищает Ким горло, — ты не мог бы мне… принести газировки из холодильника? — он покачивает своим стаканчиком, — эта уже теплая и не такая вкусная. Газиков нет. Люблю, когда газиков побольше. Пожалуйста, — улыбается славно, и Мин легко повинуется, хотя, конечно, знает истинную причину просьбы Тэхёна.       Юнги тоже хочется узнать, что там происходит. А еще ему немного страшно — он может просто прервать их личный разговор (на что он надеется в глубине души), а может…       Когда он медленно открывает дверь и проникает взглядом внутрь, кажется, что-то в глубине души у него умирает.       Топ склоняется над губами Чон Хосока и придерживает его за локоть.

***

             Его руку быстро хватают, пытаются остановить; двери в коридоре закрыты — Топ не следует за ними, а все остальные ребята в гостиной. Они здесь только одни вместе с приглушенным шумом из большой комнаты и выключенным светом — только глаза Хосока светятся в темноте ярко-ярко. Глаза почему-то мокрые. Почему-то Хосок плакал. И продолжает плакать. Эти звезды в его глазах размокают и текут по щекам, размазываясь.       — Юнги! — взволнованно проговаривает он.       — Хо… — быстро останавливается он, оправляясь, — прости… я… я не хотел вам мешать. Извини… — невнятно бубнит он, чувствуя, как хватка Хосока ослабевает, — извини, что вошел без стука — я не должен был вам мешать. Извини, извини…       …Все произошло очень быстро: он не успел их разглядеть, но он явно прервал поцелуй — это удивило Юнги. Удивило, что от этого стало так сильно больно; вместе с частичкой души в Юнги вдруг разрушились целые здания, о которых он раньше понятия не имел — теперь строительная крошка попала и воспалила его глаза; дыхательные пути вдруг тоже оказались перегруженными, во рту неприятная сухость.       Хосок отпускает его руку уже более резко, выпрямляясь.       — Продолжай… — чуть слышно проговаривает он, застывая.       — Я… я не должен был… прости, что… что помешал…       — Помешал чему, Юнги? — скрещивает руки.              — Ну… — хватает себя за локоть, скукоживаясь, — я… я помешал вам. Прервал… ваш момент? Прости. Я правда не хотел, — опускает голову вниз, — я… я не знал, что Топ тебе нравится. Правда не знал. Это… здорово? — усмехается неловко, но больше всего на свете почему-то хочется разрыдаться в голос, — можно… можно поздравить? Ты ведь… ты ведь давно… хотел… чего-то такого?       — Топ? Нравится мне? Можно поздравить? — почти истерически вылетает с его губ, — давно хотел чего-то такого?..       Кричать хочется — вот прямо в голос, прямо с истерикой. И схватиться за волосы и попытаться вырвать их. Да неужели во всем мире вообще ни одного человека не найдется, который мог бы понять его? Он днями и ночами думает о том, как любит Юнги, как хочет быть с ним. Думает о том, с какой нежностью он бы его целовал, думает, как много любви бы он ему подарил, если бы ему только позволили; думает о том, что весь мир может с ног на голову поставить, а Юнги… считает, что ему нравится Топ? И поздравляет с этим? И просит прощения за то, что прервал их поцелуй, которого не было? Его бы защитить от этого придурка, а не поздравлять.       — Ты думал, что мы там целовались? — сдерживает слезы, вспоминая, что в последнюю секунду он просто успел закрыть свои губы пальцами — и именно они получили неприятное прикосновение Топа, — нет, Юнги. Я не могу целовать людей, которые мне неприятны и которые вынуждают меня это делать. Ты правда думал, что я мог его целовать? Ответь мне честно, Юнги.       — Он… он вынудил тебя? — поднимает голову, пугаясь еще больше.       — Неважно, — утирает быстро слезы, — другой был вопрос. Ты правда… ты правда мог допустить, что… что мне может нравиться другой парень? Ты правда, видя меня рядом с собой, все еще считаешь, что меня можно поздравить с поцелуем? Ты правда мог допустить… после всего, что между нами было… что я могу целовать хоть кого-то? После… всех этих моментов? Юнги, да я засыпаю, надеясь во снах снова увидеть их!       — Хоби… я… все так быстро случилось!.. — пытается оправдаться, — я не успел подумать!.. Но все казалось именно таким: он и ты… вы похожи и… вас так долго не было! И когда я вошел, вы… он… он… тянулся к тебе? Что это еще, если не поцелуй?.. Если я ошибся, то…       — Юнги да ты… ты правда не видишь, что со мной происходит, когда ты рядом со мной? — срывается на мелкую дрожь в голосе и судорожный плач, — да все вокруг уже давно видят это — всем уже очевидно, что со мной творится. И ты правда думаешь, что мне может нравиться Топ? — вытирается уже мокрым рукавом, — может… может, он был прав. Может, мне следовало его и правда послушать… я уже ничего не знаю… я уже… я уже не могу, Юнги. Я не могу — мои мысли, а их тонны каждый день, убеждают меня в таких вещах, что… я уже не могу с ними бороться, не могу переубеждать себя… я уже не могу. Правда. Я устал, — прерывается на мгновение, хватаясь за голову, — может, он действительно прав.       — Прав… прав в чем? — парень цедит сквозь опухшие от мелких слез губы; он и сам не знает, почему вдруг слезы полились у него из глаз — скатываются они быстро, почти незаметно, но каждая оставляет горячую дорожку на щеке.       — В том, что ты относишься ко мне не так, как я к тебе, — кивает головой, снова распадаясь на маленькие быстрые капельки слез, — и в этом нет твоей вины. Просто мне давно пора что-то перестроить в своей голове.       «Я тебя люблю, Юнги. А ты меня нет. Вот, что я хочу сказать. И сегодня я не смогу это выдержать».       — Хоб… — порывается сделать шаг вперед, но Хосок отступает назад, впечатываясь в стену за собой.       — Юнги, я, наверное, сейчас не могу и не хочу ничего слушать, — прикусывает губу, — я просто… не понимаю… ничего, — прикрывает лоб рукой: сегодня его мысли выиграли — он не хочет больше сражаться с ними, — ты мне книгу подарил.       — Мгм, — кивает быстро, обсасывая нижнюю губу и хватаясь пальцами за пальцы.       — Там написано, что я должен прямо говорить о своих чувствах, — шмыгает носом, — сегодня я скажу. Мне обидно. Очень обидно. В этом всем нет твоей вины. Просто очередное доказательство, что я надумал слишком многое.       — Хо…       — Мне обидно, что ты мог подумать, что мои чувства к тебе ничего не стоят — что я могу взять и поцеловать другого парня. Мне обидно, и я пока ничего не могу с этим поделать. И винить-то некого: это же твои чувства и действия, и я не могу их контролировать, — сглатывает, — ты сейчас, наверное, тоже много чего думаешь. Если ты раньше не догадывался о моих чувствах, то для тебя это, наверное, сюрприз. Я…       — М? — испуганно округляет глаза: сказать ничего не может, и Хосоку больно на него смотреть — переводит взгляд к потолку.       — Мне просто нужно время, — хватается за ручку ванной за собой, — пожалуйста. Я пока… не хочу тебя видеть.       Внутри Юнги раньше были не только цельные здания, но и огромный город — он тоже с громом разрушается, еще больше заставляя его начать задыхаться от строительной пыли. Осколки дырявят его легкие и насквозь пронзают сердце. Что он сделал? Где ошибся? Он действительно обидел Хосока? Все рушится слишком быстро, и он не знает, какие слова нужно вставить в опоры, чтобы прекратить разрушения; он не знает, что достать из себя, чтобы мир хотя бы на секундочку остановился, и он придумал, что ему сказать.       — Юнги. Извини, — открывает двери, — я не могу сейчас говорить. Я не могу… видеть тебя, — жмурится, — но ты все еще очень-очень мне дорог. Я не могу винить тебя ни в чем — это мои мысли, понимаешь? И меня довел этот придурок. Извини. Пожалуйста, извини. Просто, когда мы встретимся в следующий раз, нам нужно будет поговорить. Но не сейчас — чувств сейчас слишком много, и я боюсь того, что я могу наговорить. Прости, Юнги. Но… — дрожит, — пожалуйста… подумай обо всем. И скажи, нужно ли мне продолжать ждать тебя. Если да — я буду ждать столько, сколько нужно. Если нет… то по крайней мере я буду знать правду.       Самый большой осколок разрушенного здания прижимает Юнги, плющит, снося с ног. Когда он приходит в себя, то уже держит в руках куртку, убегая из квартиры Хосока.       Дорогу он разбирает с большим-большим трудом: от слез ничего не видит.