Чудо

      — Опять по ночам шляются, спать не дают! Я на вас жаловаться буду, вас выселят к чертовой матери! Шляются ночами, вещи разбрасывают!.. И продукты эти твои в холодильнике уже скисли все, я их собакам скормила! Воняют на весь дом! Дышать невозможно! А я, между прочим, рядом с кухней живу! И чего ты столько воды льешь — о себе-то только не думай, мы все тут соседи, все хотим мыться!..       Юнги, кривясь лицом и чуть прикусывая губу, смотрит на Хосока перед собой, спиной чувствуя извергающиеся звуковые вибрации, разносящиеся из кипящего жерла вулкана в виде старой вредной старухи — она стоит у своей комнаты с веником наперевес, видимо, чтобы броситься на злосчастных нарушителей ее чуткого сна — если повернуться в ее сторону, она, наверное, набросится…       — Я… я решил жить по принципу, что чем меньше я ее замечаю, тем мне спокойнее, — Юнги снова толкает свою дверь просовывая ключ в замок, чтоб наконец пройти внутрь — но замок новый, а дверь старая: в природе произошел дисбаланс, поэтому приходится прикладывать некоторые усилия для того, чтобы оказаться на безопасной земле вдали от этой бабки и от терра инкогнита, — так что сделай вид, что это… комар над ухом, — усмехается.       — Ты погляди на него, устроил тут притон! Содом! Содом! Все тащит и тащит к себе всяких наркоманов, ты погляди! Я полицию вызову, вас увезут быстренько! Понятно, почему ты так намыливаешься каждый раз — вон, водишь всяких!       — Никого я не вожу сюда, — рыкает тихо, закатывая глаза.       — То женщины к нему ходят, то парни какие-то — и чем вы там занимаетесь, позвольте узнать?! Молодой человек, ты ж тут не один живешь — откуда мне знать, что те, кого ты сюда таскаешь, ничего у меня не украдут и ничего мне не сделают, а?! А вдруг нападут?! А я немощная, кто меня защитит, кто поможет?! Я буду жаловаться, вас будут выселять! Собирайте вещи!       — Заткнись ты, старая дура! — дверь другой комнаты раскрывается почти с пинка, и голос поддатого Кенсана будоражит все вокруг — в комнате с семьей кто-то из детей начинает звонко верещать, — че ты орешь, а?       — А ты бы не заселял сюда, кого ни попадя! Вон глянь, — машет рукой в сторону парней, — он тут опять притащил кого-то! И чем они по-твоему будут заниматься сейчас?! Это же какой притон разврата он тут устроил! Он может, проститут!       …Глаза Хосока почти округляются до размеров Луны на небе — благо, в темном коридоре, этого не видно, а то бы совсем неловко было! А ведь правда! Чем! Они! Сейчас! Будут! Заниматься?!       (Будут есть мак под какой-нибудь фильм, а потом пойдут спать — план такой! Но почему ТАК! НЕЛОВКО! Женщина, замолчите, пожалуйста!!!)       — Да я тебе щас вмажу, ты!.. — продолжает ругаться дед, — Истеричка!.. Отстань ты от паренька — он импортнер вообще! Горе же! А ты тут орешь!       Руки Юнги почти дрожат, когда этот злосчастный ключ все еще не может попасть туда, куда нужно — это все напоминает пытку! Вообще все! На Хосока рядом даже страшно смотреть — куда его опять приволок!.. Да еще и эта дьяволица весь этот бред наговорила! Ой, мама…       Но тот лишь тихонечко хихикает рядом, аккуратно перехватывая ключи из его рук: замок поддается будто по волшебству, и оба быстро вваливаются внутрь. Юнги закрывает дверь спиной, на секунду так останавливаясь, пытаясь отдышаться: перестрелка словами в коридоре продолжается и, судя по всему, Кенсан вступает в словестную (пока что) борьбу за его честь, пока ребенок за стенкой продолжает верещать — просто! фантастика!       — Обычно такого почти не бывает! — оправдывается Юнги, запирая дверь изнутри, потом взглядывать в темноту, которая вскоре растворяется — Хосок включает лампу на столе, сбрасывает рюкзак на пол и бросает куртку на плюшевое безумие (кстати говоря, как и думал Юнги, Хосоку очень полюбилось это одомашненное кресло в полосочку!).       — Все в порядке, Юнги! Правда! Порой это даже весело вот так вот жить, — посмеивается тихо, осматриваясь — тут стало намного милее и уютнее: не потому что Юнги тут что-то кардинально изменил — просто Юнги здесь стало больше.       Появились плакаты и картинки на стенах, книги на полках, одежда в шкафу. А еще он постелил ковер на пол и уютный плед на диван; поставил цветок на стол (пока искусственный; следующий пункт — перейти на настоящие цветы и постараться сделать так, чтоб они не сдохли через месяц! А потом может и кота можно завести?) и несколько свечек на подоконнике… Хосок правда старается не влюбляться еще больше — давно уж запретил! Да только не получается.       — Никого я не вожу сюда! — начинает вдруг возмущаться Юнги, выдыхая, — они… они сами приходили.       На секунду Хосок задерживает на нем взгляд, видит, что он хочет поделиться. Чону не нравится то, что он про себя открыл недавно — эта ревность плохое качество, которое он совсем не хочет соотносить с собой и со своими чувствами к Юнги: в ближайших планах найти корень проблемы, измельчить его и сжечь — хоть такое чувство и проскользнуло, он не имеет права взращивать его и дальше. Ни за что на свете!       Юнги может и должен общаться с кем ему хочется! И это наоборот славно! Славно, что у него появился новый друг! И, наверное, даже не один друг, а несколько! А, может, и… и не только друг?.. Но в любом случае! Ведь будет хорошо, если такие люди будут рядом! И славно, если у него появится кто-то, кто будет рядом и поддерживать его! А, может, даже и… любить.       Запинается в мыслях — сложно это. Сложно думать о том, что кто-то точно так же может полюбить его чудо и этому кому-то может повезти больше. На самое мгновение по Хосоку проезжается каток — если бы каток обладал такой же скоростью, что и молнии на небе — но он пытается быстро взять себя в руки: нет, нет, нет! Такое нельзя чувствовать!       — Хоб! — Юнги быстро оказывается рядом — куртку он бросает рядом с куртой Хосока, а вот руки свои он устраивает у него на плечах, — не знаю, о чем ты сейчас конкретно думаешь — догадываюсь только. Эта старая карга просто… наболтала всякого, ты не подумай!..       — Да я… я и не… — качает головой, — ты же можешь не оправдываться передо мной, Юнги! То есть… ну… к тебе могут ходить в гости! И… это ведь не должно ко мне относиться! И… и… ну? Все ведь в порядке, Юнги!       — Нет, не в порядке, — выдыхает протяжно.       Не видит он что ли? Или не знает, что Хосок любит все додумывать и додумывать не в свою пользу? Будет достаточно одной соринки для того, чтобы Хосок какими-то его умозаключениями пришел к выводу, что соринка эта выпала из него и все испортила: просто Хоби такой человек — Юнги это понимает. Его вина только в том, что он мало, что рассказывал Хоби в последнее время: хотел, но… ждал, наверное, когда все и правда стабилизируется и устаканится.       — Ко мне правда ходили, — покачивает он головой, — мой брат и моя мама…       — А?.. Правда?.. — удивленно склоняет голову, чуть приоткрывая губы.       — Угум… — убирает руки с плеч, — сначала пришел брат… знаешь, как будто на разведку шел, проверить, каким я вообще стал… — неловко сжимает свой локоть, — сказал мне, что я похудел очень… но в целом все прошло нормально. Сказал, что в следующий раз придет меня откармливать, — усмехается, — у него даже жена появилась… и, видимо, я дядей скоро стану… а я и не знал даже.       — А мама что? С ней поговорили? Помирились? М? Все ведь нормально прошло?       — Ох… мама, — приподнимает голову к потолку, — все такая же. Совсем не изменилась. Страшно представить, как вы будете знакомиться, вы из двух разных миров, — посмеивается тихо, — вполне возможно, она тебя съест.       ..Так, Чон Хоби. Ты пока не кричи, ладно? Кажется, он хочет знакомить тебя со своей семьей. Ты хочешь спросить, почему? Давай пока об этом не думать. ДАВАЙ. Не будем. Думать. Ладно?!       — Ну… съест потому что я типа… миленький? И все такое, да? — посмеивается парень, чувствуя, что в грудной клетке кто-то достал затычку из слива, и из нее все-все-все потекло куда-то в океаны, который начинает бушевать: еще немного, и спасатели объявят чрезвычайную ситуацию, и тут Мин Юнги не спастись — его точно накроет волной под названием «ХОБИРАЗРУШИТЕЛЬНАЯ».             Юнги лишь посмеивается, проходя к шкафу и доставая домашнюю одежду: как знакомить их будет — не представляет… и только потом открывает для себя, что даже не рассматривает варианта, что его семья не будет знать о Хосоке — он о нем почти в первую очередь сказал. «Мам. У меня теперь есть Хосок. Со мной теперь точно все будет в порядке». Странно так?.. Но мама и правда вознамерится сожрать Хоби: сначала засыпет вопросами о семье, о достатке, о перспективах, а потом будет в своей манере осуждать его образ жизни — она такая… но у Хосока есть шанс спастись — может достать туз из рукава и заговорить ее так, что впервые в своей жизни она сдастся, когда обнаружит, что разговор о квартире его бабушки каким-то образом перетек к исследованию далекого космоса, где еще не ступала нога человека (а потом он начнет рассказывать о всех поколениях на корабле «Интерпрайз» — вот тогда мама точно поднимет белый флаг).       — Что ты так улыбаешься хитро, а? — Хосок недовольно поджимает губы, пряча просвечивающуюся улыбку, — а ну давай! Говори!       — Да ничего, Хоб, — выглядывает из-за дверцы шкафа, держа домашнюю футболку и штаны, — нужно тебе было сразу рассказать о семье. Я просто до конца не верил, что все это происходит, — он задерживается у дверей шкафа, — семья у меня далеко не идеальная. Со своими… проблемами. Но все же они — моя семья. И, думаю, тоже были рады, что я… вернулся. Правда, встреча с отцом еще предстоит, а это то еще испытание… но, наверное, все будет хорошо. И, знаешь, чья это заслуга? — он слегка поворачивает голову к застывшему у дивана парню, который вслушивается в каждое его слово, — Хосок…       — Нет, нет, нет, нет, нет! — парень быстро мотает головой, выставляя руки перед собой, — это все ты, Юнги! Ты правда очень постарался, я тут вообще никак не замешан! Я… не надо… такое говорить.       —Но ведь это правда? — пожимает плечом, медленно приближаясь к Чону, — почему тебе так трудно принять что-то хорошее о себе? Если бы я сказал, что ты мне всю жизнь испортил, ты бы сразу в это поверил и принял, а?       (Хосок почти не дышит, да и говорить трудно — откуда-то взялся больной клубочек в горле. Ему неловко, что Юнги вот так видит его насквозь, но понимает, что он прав. Ему трудно жить с собой — это тоже правда. А еще трудно существовать рядом с Мин Юнги, который останавливается совсем рядом с ним и чуть приподнимает голову)       — Так я тебе жизнь испортил, а? — пытается отшутиться.       — Хоб!..       — Я знаю… знаю!.. — отводит голову, опуская плечи, — у меня, знаешь, сломан этот аппарат, который может принимать хорошие слова в мой адрес. Я не привык, когда… обо мне что-то говорят, а после хороших слов не следует «но». Хосок, ты добрый и классный, но слишком навязчивый. Или… Хосок, у тебя отлично получается делать свою работу, но ты слишком зациклен на деталях и без конца думаешь о вещах, которые, по сути, никому не нужны… но… но… но… наверное, эти «но» должны делать меня лучше, как собеседника или как человека, но мне они только хуже делают. Поэтому я не верю этим словам и никак не воспринимаю — намного легче все пропускать мимо ушей, чем постоянно выборочно выискивать про себя что-то хорошее: одобрение же всегда хочется получить. И пока… не знаю я, как принимать хорошие слова. Ну вот, — закрывает голову руками, — мне кажется, что меня опять много, что я везде, и я только о себе и говорю. Фу! Давай, может, лучше обсудим этот новый сериал, который сейчас буквально из всех щелей лезет… что-то там с именем?.. — пытается вспомнить, — «Скажи свое имя»? Во! Смотрел?       Юнги смеется самым уголком губы, не боясь смотреть прямо на Хосока перед собой: сутулый, будто измученный, он не совсем знает куда себя деть — и речь не только о текущей ситуации, а, наверное, о… жизни в целом? Ничего. Мин сам с собой заключает договор — он это так не оставит, не имеет права.       — Ты ведь не ужинал, — тихо начинает Юнги, — пойди тихо на цыпочках в ванну и помой руки. Если та карга выйдет, то попытайся избежать тесного контакта — если не получится, и она появится в зоне видимости, то просто беги и спасай свою жизнь. Я вот такими правилами тут руководствуюсь, чтобы выжить, — улыбается, — а я пока накрою нам ужин, если его так можно назвать… а то деревенская картошка совсем станет невкусной и унылой.       — Юнги, — Хосок достает из рюкзака свою пижаму, чтобы переодеться в Страшном Общем Туалете, который Вызывает Ужас (но не такой Ужас, как мысль о том, чтобы переодеться при Юнги!), — не знаю, как ты, но я считаю, что невкусная и унылая картошка по-деревенски может быть самой лучшей — ну, если ее тебе принес дорогой тебе человек, — приостанавливается, — извини. Не удержался и сказал это…       Дурацкая любовь! Все-таки протекла на антресоли! Что делать-то теперь? Бежать за тряпками и вытирать натекшую лужу? Забросать ее опилками? Поставить табличку «Не бегать! Мокрый от чувств пол!»       Хосок внимательно следит взглядом за Юнги — тот медленно растягивается в улыбке, вычисляя, какие слова лучше сказать.       — Ну… Хоб… — начинает тихо, — в таком случае, придется мне всю картошку по-деревенски делать невкусной.

***

      — У твоего странного Молчаливого Соседа похоже сегодня пирушка, — Хоби аккуратно заходит в комнату, придерживая свои вещи у груди.       …В Страшном Общем Туалете который Вызывает Ужас он провел ровно на две минуты дольше чем планировал — пришлось смотреть на себя на протяжении ста двадцати секунд в зеркало и умолять себя же не распасться на куски; потом он еще какое-то время убеждал себя, что сегодня Точно Ничего Не Произойдет (Нет!!! Никаких поцелуев! Даже самых маленьких! Ну и что что мы будем спать вместе!!! Мы даже не коснемся друг друга! Все! Заткни свои мысли!!!) и, наконец, звуки из комнаты Молчаливого Соседа его спугнули, и он поспешил аккуратно ретироваться, чтобы не пробудить монстра в юбке.       А тут правда ужин на столе накрыт! Вот самый лучший ужин, честно-честно! Два бургера! Картошка по-деревенски (выглядящая теперь вяло и отреченно, но как они уже с Юнги условились — это лучшая картошка из всех возможных картошек) и… Юнги еще свечки на стол поставил. Не только даже поставил, но и зажег. Это вообще! Чон почти хочет шлепнуть себя по губам и радостно завопить: «Это что РОМАНТИЧЕСКИЙ! ужин в честь дня Святого Валентина, который мы проводим вместе по причине того, что у меня вместо твердой памяти песок, который обмывает океан?!», но все же держит губы закрытыми, мягко перемещая взгляд на Юнги у стола.       Тот явно смущен — это смущает и Хосока. С чего бы ему быть смущенным? Юнги аккуратно держит руки за спиной, дожидаясь, когда Хоби шлепнет свою одежду куда-нибудь и сам сядет в тигриное кресло… тяжело вздыхая, Чон проходит ко столу: наверное, он это все сегодня не переживет, сегодня будет конец его истории, сегодня он покинет этот обременяющий материальный мир.       — Ох, я так голоден! Слушай, Юнги, а ты готовишь ну точно прямо как в маке! — довольно шутит и усаживается за стол, наблюдая, как и Юнги садится напротив.       (Стоп… он ведь не ждал его, чтобы и самому сесть за стол? Нет же? НЕТ?)       — Я очень старался! — подшучивает в ответ.       — Стоп, это ты их приготовил?       — Я сегодня работал на позиции сборщика, — смущается, накручивая локон на палец, — Тэхён жарил котлеты, я собирал бургеры. Но вот картошку жарить — это другая позиция. Я на нее еще не обучен, так что это пока не самая идеальная невкусная картошка. Вот когда не только принесу, но и сам во фритюре обжарю — тогда да.              — Чего, картошку жарить — это другая позиция?! — удивляется, откусывая первый кусок и слыша в голове ангельское пение — он правда был очень-очень голоден! — серьезно?       — Ага, — скромно берет дольку картошки, — новичков обычно ставят на сборку или на котлеты. Картошка — уже другой, более продвинутый уровень профессионализма, — усмехается, — я еще молчу про «свободная касса» — на кассира меня еще тоже не обучили. Но ничего — раз и менеджером стану. А потом всё — вся сеть моя, и я уже гоняю на дорогой тачке и живу где-нибудь у моря.       — Юнги, ты правда молодец! — забирается на кресло вместе с ногами, — правда-правда! И с семьей помирился, и работу работаешь, и вот! Сам живешь! И даже не боишься собак вокруг этого дома! И эту твою крайне приятную соседку, которая точно мне будет в кошмарах являться! Ну я не могу! — счастливо улыбается, — и давай не возвращаться к тому, о чем мы раньше говорили — это ты молодец! Не нужно меня приплетать! Ты! Ты сильный очень! И вообще!..       — Спасибо, Хосок, — тихо проговаривает, — спасибо, что замечаешь мои успехи… мне от этого еще больше хочется стараться, — усмехается, — вот видишь? Комплименты и похвалу не так трудно принимать. Вот если бы я тебе все это сказал…       — Ой! — начинает закатывать глаза.       — Нет, послушай! Этому ведь… можно научиться, — подбирает слова, — Хосок, мы ведь оба хотим стать лучше? М? — опирается о свой локоть, — если тебе пока трудно принимать комплименты, то начать можно с простого «спасибо». Хосок?       — М? — на парня он не смотрит — только на бургер.       — Я правда считаю, что в этом всем есть и твоя заслуга, — кажется, Чон напротив в буквальном смысле начинает моментально краснеть, — Я много стараюсь — это правда, но моя сила — это ты. И я очень тебе благодарен. Я даже не хочу думать, какой бы жизнь была сейчас, если бы не ты, и я хочу, чтобы ты знал, что и ты молодец. И чтобы ты попытался принять эти слова о себе. Получится?       Хосок быстро дожевывает еду, про себя думает — нет, не получится. Он прячется за всеми этими кучами слов, которые из него каждый день льются, он скрывается за всеми громкими звуками и бесчисленными и зачастую бесполезными действиями — он все это делает, чтобы не оголить того Чон Хоби, который на самом деле больше всего на свете не знает, что ему делать с собой и со своими чувствами. И обратиться к себе же вот так, напрямую? Не только взглянуть на слабость, которая каждый день выводит из себя, но и… что-то делать с ней? Наконец, выйти из-за ширмы и принять слова от другого человека, что он не такой уж и плохой?..       Конечно, всегда проще пустить все на самотек — у него вся жизнь такая: никаких серьезных проблем или большой ответственности; во многом по жизни ему везло — и квартира бабушкина, и легкое поступление, родители сильно не доставали, да и деньги в кармане всегда были: он всегда был вот таким кисельным, мягким… слабым? Да и что его проблемы по сравнению с настоящими? Их даже проблемами-то не назовешь: наверняка, просто со скуки напридумывал какие-то глупости. У него не было острой необходимости менять себя или вступать в борьбу с голосами в голове (еще раз: это не шизофрения!)— все было так слишком привычно, зачем что-то менять? С чего бы ему перестать гнобить себя в мыслях и болтать несусветицу только, чтобы кто-нибудь не услышал в его словах то, как ему больно на самом деле так жить?       Но, очевидно, слишком многое поменялось в день, когда незнакомец в черной куртке потащил его на себя и спас от машины.              — Угм. — выпрямляется Хосок, — хорошо. Я попробую, — выдыхает, — …спасибо. За… твои слова.       …Но это все неправда, ты ведь не знаешь на самом деле, что я не такой уж и хороший человек! Не нужно в меня верить, доверять, не нужно видеть во мне кого-то, кто лучше меня! Я не такой! Я… я слабый! И я!.. Я… я сейчас просто так скажу, чтобы сделать вид, что поборол это все и чтобы ты не беспокоился, а сам не буду принимать эти слова по-настоящему, потому что они не соответствуют правде!       Замолчи, Чон Хосок.       — Спасибо, — кивает, прикрывая глаза, когда в голове становится неожиданно тихо — там остались только слова Юнги, — я, наверное, и правда молодец. Ну. Ничего такой. Типа. Не самый плохой человек. С пивом пойдет. Так нормально? — усмехается, раскрывая глаза.       …И по обыкновению падая во взгляд его чуда напротив: темные глаза Юнги поблескивают в полутьме его комнаты, когда слабая улыбка смягчает его лицо — если бы Хосок мог, то склонился бы над столом и прямо сейчас коснулся бы его губ своими губами: не улыбка на лице, а мягкий нежный рассвет в морской гавани, где еще стоит мягкая дымка, а солнце над горами окрашивает небо алым персиком — вот такая улыбка у Юнги.       — Я не справился с заданием, да? — Хосок чуть корчится, как от горькой таблетки.       — Нет, у тебя все получилось. Потом будет выходить еще лучше, и ты не станешь сомневаться в себе.       — Ну и почему ты так в этом уверен? — Хосок опирается о свой локоть на столе.       — Потому что я буду рядом и буду следить, чтобы ты не забывал упражняться любить себя. Кстати, об этом… — Юнги, прочищая горло, прячет взгляд под стол.       Это новое и необычное чувство в себе Юнги начал замечать каждый раз, когда Хосок оказывался рядом. Можно сравнить с кипящим в желудке чаном или с магнитиками, которые вшили ему под кожу — и магнитики эти неустанно тянутся к полюсам, которые, кажется, находятся в Хоби. Неловко это все — неловко осознавать внутри себя именно такое щекотное чувство: был бы у него цвет, то чувство точно было бы розовым с золотыми блестками; был бы запах, то пахло бы букетом полевых цветов. Вкус?.. Иногда Юнги быстро проходится взглядом по губам Хосока, думая о том, какой бы вкус был у этого чувства.       — В общем… — продолжает Мин, — думаю, ты в курсе… какая сегодня дата…       Внутри Чон Хосока сразу появляется огромный камень — начать панику через три!.. два!..       — Точнее, какая дата была полчаса назад, — прерывая панику на борту дрейфующего судна Хосока, проговаривает Юнги после сверки с часами на кнопочном телефоне, — день всех влюбленных.       — Угм. Да. Есть такое дело. Типа. Хехха… — смеется нервно, перебирая варианты в голове: нужно срочно заговорить ему зубы! Снова пожаловаться на Чимина и Чонгука! Или сказать, что это праздник в их честь? Рассказать, как парочки задолбали в университете! Перейти в контрнаступление и выдвинуть блестящую теорию о том, что этот праздник придумали маркетологи, чтобы продавать всякие безделушки в магазинах — он такое видел в фильме «Вечное сияние чистого разума» и это так ему понравилось, что каждый день Святого Валентина, который он провел без партнера (то есть все пережитые им дни Святого Валентина) он решил проводить под эгидой «да мне вообще все равно на эти общественные стандарты! Я не следую за толпой!» а не под «ГОСПОДИ я вот НАСТОЛЬКО одинок!»       — Я бы доработал этот праздник, — Юнги все еще смущается и не может поднять взгляд, — не обязательно же… ну… кмх. Быть обязательно влюбленным в другого человека? То есть… это тоже очень классно. Когда ты влюблен в другого — и этот другой очень хороший человек? — делает паузу, надеясь, что не становится такого же цвета, что и Чон Хосок — тот-то красный сидит, — но я сейчас про другое. Почему бы этот праздник не отмечать еще и тем, кто… кто в себя влюблен?       Юнги достает из-под стола аккуратно упакованный сверток — даже так Хосок понимает, что под упаковочной бумагой скрывается, кажется, книга. И вот когда сердце настолько дрожит, что готово распасться на еще одну тысячу сердечек поменьше, Юнги пододвигает подарок ближе к Хосоку.              — Я подумал… что тебе… ну… будет полезно, — улыбается, поджимая губы, — надеюсь, тебе понравится. Я немного полистал… надеюсь, ты не против…       — Ох… Юнги… — вертит в руках книгу, наконец, разрывая обертку — она такая же, в которую Юнги когда-то упаковал тот самый диск (его Чон Хоби заслушал до дыр, создал плейлисты, которые, конечно же, назвал «МОЕ ЧУДО» и теперь, кажется, наизусть знает каждый трек, который Юнги когда-то любил)                    Небольшая и лаконичная, это розовая книга сразу уютно усаживается в руки к Хосоку.       «Любить себя» — красуется название на обложке, и Хосок почти готов плакать от того: 1) как это мило 2) как это неожиданно бьет в самую цель.       — Юнги!..       — Там после каждой главы есть… практическое задание, — с энтузиазмом Юнги аккуратно перехватывает книгу, пролистывая ее и останавливаясь как раз на одном из заданий, — теория и практика. Хоби… можно ведь научиться любить себя.       Их взгляды встречаются; у Юнги расплывшиеся лужицы, в которых отражаются огоньки света; у Хосока — отражение этого света… лунная дорожка в море. У Хосока и темнее и светлее одновременно — его начинает тянуть во все стороны: к Юнги, к его чудесному Юнги! И дальше от него — дальше, потому что даже его чудесный Юнги уже заметил, как кусаются мысли в его голове!       — Юнги! — улыбается Хоби, поглаживая книгу, — спасибо!.. Я!.. я… так заметно, да? Заметно, что я…       — Нет, — быстро качает головой, — заметно далеко не всем, Хоби. Только тем, кому ты очень дорог.             (Пальцы под столом с силой сжимают друг друга)       — Тогда… — приближает книгу к себе, — давай учиться любви вместе, а? — смеется, пока в глазах плескаются его океаны, почти что выливаясь на лицо, — и есть невкусную деревенскую картошку?

***

      — Почему эта книга говорит точно то, что сидит у меня в голове, а?! — Хосок даже возмущенно приподнимается с дивана, снова перечитывая только что озвученную сторочку, — я что настолько предсказуемый, а?! Это что такое, авторка что, у меня в голове рылась? — оборачивается на хихикающего Юнги позади себя, — нет, вы посмотрите на него, он еще смеется!       Рукой Юнги похлопывает его по спине, как бы притягивая обратно, к уже теплому местечку под его щекой, где он удобно устроился.       — Ладно! — сдается Хоби, плюхаясь на подушку, снова вчитываясь в строки этой Возмутительно Правдивой книги, — «вы наверняка слышите в голове голос внутреннего критика», — продолжает читать он, — «который постоянно замечает, что все-то вы делаете не так и не то» — ну ведь правда, так и есть! Постоянно слышу этот дурацкий голос в голове! — возмущается снова, — ну, получается, это не шизофрения — уже хорошо, да?       — Хоб!       — Ладно, ладно, читаю дальше, — дует губы, — «…голос взрослого в голове должен не критиковать, а давать дельные советы себе — со всей любовью и нежностью». Голос взрослого? — задумывается.       — Угу, — тихо соглашается Мин, подкладывая руку под щеку, — смысл не в том, чтобы самому себе говорить, что какой ты дурак, что не надел куртку потеплее, а говорить себе о том, что ты не мог предвидеть погоду в точности, но сейчас обязательно приведешь самого себя в какое-нибудь теплое место и побыстрее согреешь. Чай там вкусный себе приготовишь или купишь, отогреешь вкусным супом, а потом закажешь теплые носки на зиму. А в следующий раз извлечешь урок и на всякий случай в рюкзаке будешь носить с собой еще и кофту. Вот так должен звучать взрослый в голове.       — То есть внутренне хвалить и успокаивать себя? — удивляется почти по-детски.       — Получается, что так, — размышляет, — кажется, взрослый голос внутри тебя должен быть… снисходительным и понимающим.       — Слушай, но те взрослые, что меня воспитывали, вели себя совсем по-другому! Я привык, что голос взрослого типа должен… ругать и недовольно цокать? Не так что ли? То есть ты мне хочешь сказать, что я должен внутри своей головы хвалить себя и подбадривать? — укладывает книгу на грудь, переводя взгляд на свое чудо под боком — глаза Юнги почти прикрыты и, наверное, Хосок понимает почему: он сначала на парах отсидел, потом еще смену отработал! Какое тут болтать — нужно закругляться и спать!       — Странно, да? — улыбается Мин с прикрытыми глазами, не замечая, наверное, что Хоби сейчас на него смотрит, — но из этого складывается любовь к себе. Относиться к себе с пониманием. Открой страницу с практическими заданиями, а? — приоткрывает глаза, заставляя Хосока быстро отвлечься созерцания его милого лица.       — Кмх. — снова всматривается в текст, — «любовь к себе — это не только то, как мы с собой обращаемся, но и то, какие слова мы себе говорим…»       …На мгновение Хосок почти теряется — чувствует вдруг на плече что-то теплое. Стоит ли ему сейчас начать кричать? Задыхаться? Влюбленно ныть?             Это Юнги положил свою голову ему на плечо.       (Юнги не думает — он просто горит внутри от того, что делает. Но если бы не приблизился к Хосоку, то, наверняка, умер бы просто! А, приблизившись, вдруг открывает, что эти ощущения тоже близки к тому, чтобы стереться с лица земли. Так хорошо! Так очень хорошо!)       — Кхм. — сбивается на мгновение Хосок, — «ваши чувства важны — все ваши чувства важны, имеют право на существование — не стоит их прятать. Даже если вам кажется, что они вам мешают и усложняют жизнь, прятать их не стоит хотя бы для того, чтобы проработать. Чувства, посаженные в темный чулан вашей души, могут пустить корни и прорасти сорняками; чувства, которым вы дали волю, могут либо разбить в вашей душе дивный сад, либо улететь невидимой спорой — со спокойствием и миром».       Сердце изнури нагревает грудную клетку — все бы ничего, да вот Юнги слишком рядом и может получить ожог, с которым потом придется обращаться в травмпункт. Если парню слышны звуки в грудной клетке, пиши пропало — в этих звуках можно услышать вообще все, что прячется в темном чулане Хосока: Юнги, я люблю тебя! Хочу поцеловать прямо сейчас! Эта книга сейчас обо мне говорит! Ты даже не представляешь, сколько в моем чулане чувств! Кстати, вся моя любовь к тебе (настоящая!) там и сидит! Так стоит ли мне ее выпустить наружу? Зацветет ли тогда в моей душе роскошный сад?! Или правда?.. выпустить все? И если тебе не будет нужна моя любовь, то, может, все растворится?       Он чуть отдаляет книгу от себя, задерживаясь, потом медленно поворачивая голову; шелковистые волосы Юнги почти щекочут нос, и он с трудом останавливает свои руки от того, чтобы зарыться пальцами в его локоны… Он так близко. Насколько близко, что совсем не верится.       — Практическое задание! — Юнги будто не замечает паузы, тыкая пальцем в книгу, — «спуститесь в свой подвал и пролейте свет на чувства, которые вы туда посадили!» — он совсем слегка приподнимает голову, вчитываясь, — «выпустите вашу обиду и боль — чувствовать эти эмоции так же нормально, как радость и веселье!» Чон Хоби, — он поворачивает свою голову к парню, — а у тебя какие чувства в подвале сидят, м?       — Да как тебе сказать… — посмеивается, лежа на подушке…       …Юнги, он ведь совсем рядом — стоит чуть-чуть поднять голову, и они наконец встретятся в поцелуе; Мин застывает рядом, глядя на него, улыбается. Может, в этот раз ему правда не кажется? Может, этот раз… действительно… тот самый момент? Что, если ему правда выпустить чувства? Подняться на табуретке до антресоли и достать то, что он спрятал? Так ведь Юнги же сметет тогда! Ох, что будет, если он выпустит все наружу… У Юнги нет шанса спастись. Серьезно.       — Прямо и говори, — застывает он.       — Юнги… я многое прячу внутри себя, — начинает он тихо, — очень-очень многое. Не знаю я, как это… доставать наружу, — смеется тихо, — такие вещи в приличном обществе обычно не показывают, — становится громче, — мне все кажется, что я и так много говорю…       — Ты много говоришь, Хоб, — соглашается, — обо всем на свете. Но ты так редко говоришь… о себе, — размышляет, — ты замечал? Ты рассказываешь, что с тобой произошло или то, что ты делал или в какие истории попадал… но рассказывал ли ты то, что нравится тебе? Или что ты чувствовал на самом деле, когда все эти истории с тобой приключались? Не понимаю, — качает головой, — почему ты так сильно прячешь себя.       — Даже не знаю, — поджимает губы, — может, развод на самом деле был травматирующим, а я шучу о нем, чтобы не было так грустно. Или мои школьные годы — я все говорю, что ничего такого и не было, но 15-летнему Хоби было очень-очень грустно, когда с ним никто не хотел сидеть за одной партой… или в столовке… или вообще… Или все неудачи. Или все несбывшиеся надежды. Юнги. Все мои мечты и желания в моей голове намного красочнее того, что есть у меня в реальности. Я знаю, что мне не на что жаловаться — у меня все, в принципе хорошо, просто… я как будто бы всегда не на своем месте, — сглатывает, — мои мысли — самое подходящее место для меня. Мир вокруг меня всегда как будто бы не такой. Или я не подхожу этому миру.       — Даже… даже сейчас? — замечает шепотом, — Хоб, ты мне только скажи, что мне нужно сделать чтобы…       …Юнги затихает. Хосок тоже. Тишина между ними становится еще тише… расстояния еще меньше. Руки тянутся друг к другу, взгляд падает во взгляд… Хосок не понимает, как это все происходит, только слышит свое тяжелое дыхание и чувствует тепло Юнги рядом — он совсем-совсем близко: это еще больше начинает походить на мираж или сон. Хоби чувствует его пальцы на своей груди. Так явно чувствует тепло его тела, что это и правда притягивает и почти укладывает на его губы...       Нет, Юнги. Тебе ничего не нужно делать, чтобы моя реальность стала лучше, потому что когда ты рядом, все вокруг как будто бы сразу лучше. К черту слова, к черту лишние звуки из моего глупого рта, к черту мои мысли, которые постоянно подрывают мою уверенность — я люблю тебя и разрываюсь на кусочки рядом с тобой. Мой монстр в подземелье на самом деле огромный-огромный цветок, который не может распуститься из-за слишком низкого потолка, который я сам сколотил, потому что побоялся, что такой цветок сразу сорвут и затопчут. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Юнги! Ты можешь услышать мои мысли?       Кажется, он почти чувствует его губы.       Почти ощущает, каково это — целовать человека, которого ты любишь: как будто бы маленькие молнии прошивают иголочками его губы.       Он почти закрывает глаза, чтобы совсем раствориться с застывшим рядом Юнги, чья рука его и правда обнимает...       ...Комната сотрясается. В буквальном смысле.       Твердый кулак по ту сторону двери начинает усиленно бить по поверхности, заставляя вдруг парней отдалиться и открыть глаза, смущенно выдохнув и оправиться — еще бы одна секунда, и они бы точно!...       — Ах ты козлина пьяная! — орут за дверью, отчего Хосок сразу ж прикусывает губу, приостанавливась, — затопить нас решил?! Краны открыл! Открывайте двери!! Нас топят, топят нас!!       — Юнги, я ненавижу эту твою общагу, — сквозь зубы со смехом проговаривает Чон, когда за стенкой снова начинает верещать разбуженный соседскими криками ребенок — только сейчас он замечает, что все это время пальцы аккуратно придерживали локоток Чуда, а книга вдруг теперь валяется у него под боком.       — Угу… я тоже, — сглатывает, чуть отдаляясь, выпутываясь из этого волшебного момента, который почему-то был прерван, — чего им не спится-то, а?       — КАРАУЛ! Топят! — кричит дьяволица прямо под дверью, — я тебя засужу, старый ты драндулет! Чего тебя вообще из тюрьмы выпустили, воровское ты отродье! Топят! Краны открыл!!! Просыпайтесь! Сделайте что-то! Этот осел ни бе, ни ме! Нажрался!       — Да я тебя ща!       — Заткнись ты, старая дура!       — Вы дадите поспать или нет?! Мне опять ребенка укладывать?!       — ТОПЯТ!       — Заткнись, бобриха!       — Так вот, значит, как происходят убийства на бытовой почве? — хихикая, Хосок отдаляется — тепло, к которому уже привык Юнги, почти сразу исчезает тоже.       — Куда ты? — не понимает он, — если решил ступить на поле боя с ними… то ты проиграешь!.. Честно. Их не переиграть.       — Трубы с водой перекрою! — почти ноет, — кажется, реально звуки воды…       — Затопил! Он нас топит! Да я тебя засужу! — слышится уже более отчетливо и громко.       — Во, слышишь? — приоткрывает Хо дверь в коридор, — реально, вода.       …Хосоку почти не хочется уходить — ну как тут уйти от такого милого, сонного, взъерошенного Мин Юнги, который едва держится на самом краю от того, чтобы не упасть в сладкий сон? Но он уходит — кажется, трубы имитируют сейчас его выплеск чувств.

***

      Чон Хосок никогда в своей жизни не получал валентинок. Ни одной.       Но обнаружил вдруг, что все изменилось.       Когда утром, уходя от Юнги, он просунул руку в карман своей куртки.       И нашел там одну.       От Юнги.