Чудо

      У Чон Хосока есть плейлисты на любой жизненный случай, предусмотренный тысячами сценариев развития событий; среди них:       — «Оставить все как есть» (набор грустных песен для того, чтобы оставить надежды; последнее воспроизведение в декабре)       — «Антизамерзательно» (бодрящие и классные песни, чтобы не примерзнуть к общественному транспорту утром, последнее воспроизведение в феврале)       — «Очень Не Гейский Плейлист» («Не» тут не читается, как буква «т» в слове «лестница»; песни из мюзиклов с особым упором на Mozart L'Opera Rock, потому что вы вообще видели химию Сальери и Моцарта оттуда? Последнее воспроизведение в феврале)       — «God Is A Woman» (здесь гетеро-сторона Чон Хоби встает в полный рост и, кладя руку на сердце, начиает петь вместе с самыми прекрасными женщинами мира; последнее вопроизведение на прошлой неделе)       — «Лазурное побережье» (в сентябре он наткнулся на фильм о возлюбленных, которые влюбились друг в друга на лазурном побережье Франции, а потом потерялись из-за жизненных обстоятельств — история так зацепила, что пару дней Чон Хоби буквально жил в тех событиях и захотел вдруг выучить французский; последнее воспроизведение в ноябре)       — «Проткни мое сердце ножом потому что другие не смогли» (название экспрессивное и вымученное подростковыми годами — там грустный панк-рок и лирические рок-баллады о Вечном Поиске Вечного, последнее воспроизведение в прошлом году)       — «Мое Чудо»       …Палец Хосока застывает над этим плейлистом, не решаясь открыть его — название будто щипется; как будто бы снова послушать любимые песни Юнги это залезть к нему в голову, прочитать мысли, услышать его, почувствовать рядом — а это все отзовется болью, Хосок знает.       Последнее воспроизведение: вчера.       Обычно он таким не занимается и чувствует потом жгучую тревогу, но подняться с кровати вот совсем невозможно: учебу он прогуливает; сообщения тоже не хочет читать, да и не может — телефон в авиарежиме. Хотя бы денечек он не хочет ни читать сообщений, ни получать их: хочет послушать себя.       Те свои мысли о самом себе, которые он не привык слушать и прятался от них в тысячах других мест, других «вселенных», которые на самом-то деле просто его защитные механизмы от того, чтобы не оставаться наедине с собой. Просто раньше его мысли его обижали — вот он и придумал места в голове, где можно прятаться, смотреть на себя с разных ракурсов, видеть себя не таким, какой он есть на самом деле, прикрывать себя громкими словами и смеяться над собой наравне с другими: и все для того, чтобы не слышать «я так сильно не люблю себя».       «Хосок, ты такой чудной!» — «Да я знаю! Знаю, что я придурковатый, ха-ха!»       «Опять начудил, Хоба!» — «Да, знаю! Вот такой вот я дурачок!»       «Чон в своем репертуаре!» — «Ну что мне с собою поделать, а? Меня, наверное, в детстве на голову роняли, хаха!»       Взгляд медленно-медленно ползет по своей комнатушке, обходит большой шкаф, с которого свешивается одежда, застревает на рабочем столе — смотреть туда не может: там частички всего того, за что он хватался, чтобы наконец-то почувствовать себя полезным — швейная машинка, молоток и гвозди, карандаш и плотная бумага, спицы и нитки… Если люди его не могут полюбить, может, полюбят то, что он умеет делать? Если он не может себя полюбить, может, полюбит свои навыки?       Небо за окном серое-серое, и вечер к нему уже слегка прикоснулся и начал давить своими руками на безлюдные улицы; говорят, что уже так потеплело, что начал таять снег, а со снегом, видимо, и он сам — было бы славно расстаять так, чтобы ручейком куда-нибудь вытечь, в какой-нибудь огромный океан, где не придется разбираться с тем, где он заканчивается и где начинается. Раствориться в чем-то большом и спрятаться там — да только он, кажется, всю жизнь так и жил: в своем маленьком комфортном уголке с четко контролируемым безумием его разрешенных мыслей.       Разрешены все мысли, что не запрещены.       Запрещены мысли о том, что он себя не любит — и что это основная причина всех его бед.       Все остальное разрешается.       Палец листает экран ниже, будто бы пытаясь найти подходящий плейлист — вроде бы расчитал все возможные сценарии, а почему-то все равно не додумался создать сборник музыки с каким-нибудь названием по типу: «Человек, которого я считал другом и которому я хотел помочь, напился и пытался подшутить надо мной, поцеловав, а человек, которого я люблю, поздравил меня с этим событием».       В общем-то, он понимает, почему Топ так поступил, но пока не может ответить на все его миллиарды сообщений с извинениями — нужно хоть немножко отойти: перепил, загрустил, не подумал, хотел подшутить… Это и правда было попыткой разыграть — когда Топ пытался поцеловать его, он еще и хихикал, приговаривая, что ничего страшного не произойдет. От этого, наверное, еще чуточку хуже.       Он понимает, что ему не в чем винить и Юнги: все, наверное, и правда выглядело как поцелуй, да и так быстро произошло… кто бы не подумал на поцелуй? Просто Хоби тогда и правда лопнул, как шарик. Просто ему и правда стало обидно за себя и за свои чувства — книга, вроде как, говорит, что все-все чувства, которые через него проходят, нормальны и важны. И себя ему не в чем винить — он так почувствовал. Просто так вышло.              Входная дверь в коридоре негромко хлопает, и Хосок начинает медленно отсчитывать мгновения до открытия вернувшихся с учебы Чимином дверей в его комнату — так и происходит; старенькие двери негромко скрипят, когда Пак аккуратно просовывает свою голову внутрь, и глазки его блестят в полутемной комнате, вымоченной в горьких мыслях Хосока: тут на каждом уголочке примостилась его «со мной что-то не так» мысль.       — Не спишь? — почти шепчет Чимин.       — Нет, — продолжает листать песни на телефоне — все они как будто бы недостаточно грустные или бьют не туда, куда нужно.       — Можно? Хоби, ты не покушал? Я на плите с утра оставлял завтрак? — подходит ближе, — у меня сердце разрывается тебя таким видеть!.. Давай покушаем вместе, м?       — Извини… — убирает телефон, — сейчас найду, где там в настройках выключить грусть и стать прежним Хоби… не напомнишь, где эта кнопка?       — Да я не про это, Хо, — садится на пол, устраивая подбородок на краешке его кровати, — грустить — нормально. Тосковать, думать, приходить к какому-то выводу. Перестраивать вектор развития и все такое… Только не очень хорошо, когда это все затягивается, — подкладывает руку под подбородок, — хочешь, вместе грустить будем? У нас мороженое есть в морозилке, и я еще сладости купил. Врубим какой-нибудь глупый фильм, а? Какие фильмы ты любишь, а?       Молча качает головой, поджимает губы: было бы славно погрустить «по правилам», как это показывают в фильмах или комиксах каких-нибудь; ведь план действий есть даже в случае разбитого сердца — грустно походить по серым улицам, одиноко и задумчиво пить кофе, писать в слезах дневник, безостановочно слушать музыку и, быть может, спрятаться с головой в книгах или фильмах, выложить пару грустных историй в инстаграмм: что-то вроде этого.       Проблема в том, что Юнги не разбивал ему сердце; это Хосок сам себе его разбил — немного труднее этим всем заниматься, когда приходится делить компанию с самим собой. Как же склеить-то себя? Как прийти к себе? Как самого себя обнять и утешить? Помириться с собой?..       — Я бы хотел просто поспать, — тихо проговаривает Хосок, поджимая колени к груди, — то есть… я знаю, что…я приду в норму. Мне только время нужно, чтобы вернуться.       — Хорошо, — встает Чимин, собираясь уйти.       — А ты можешь… — жует губы, — не уходить? — привстает слегка, — ты можешь… остаться?.. А то я опять всяких гадостей сам себе наговорю и напридумываю и…       …И объяснять дальше не нужно — Чимин почти плюхается на кровать, быстро-быстро загребая маленького-маленького Хоби в свои объятия, отчего на лице даже проскальзывает небольшая улыбка. А потом она застывает — он чувствует, как Чимини начинает обнимать его со спины и укладывает подобородок ему на плечо; мгновение пролетает слишком быстро — за это мгновение он успевает представить, что это не Чимин рядом с ним. Плохо так думать по отношению к другу, представлять кого-то другого на его месте, он знает, но… он ничего не может поделать.       …Если бы это были объятия не Чимина, а Юнги? Если бы это он обнимал? Если бы он притянул его за талию к себе поближе и уложил бы подбородок ему на плечо? Если бы он предложил грустить вместе, есть сладости и смотреть фильмы?       И мгновение улетает: пока о Юнги он думать не может — с собой бы сначала разобраться.       — Ты же знаешь, что все будет хорошо, м? — Чимин мягко говорит ему на ухо, устраиваясь, — возьми себе столько времени, сколько нужно, — мягко хихикает, — только ты такой рассеянный стал, Хоб! Чайник без воды включил, забыл ключи в двери, утюг оставил… Не забывай на дороге по сторонам смотреть, хорошо? — усмехается.       — Да я… оно все само так…       — Хоби. Грустить — нормально. Я не знаю, что конкретно тогда произошло… ну, кроме того, что Топ придурок… — говорит еще тише, — но одно я знаю точно. Юнги дорожит тобой. Очень-очень.       «Но любит ли?.. Я хотя бы нравлюсь ему, как парень?.. Как партнер?»       — Угм… — бросает чуть неслышно, — я правда не хотел на него давить… я…       Горько-горько — пусть он не может винить ни его, ни себя, все равно во рту виноватая горечь: будто он должен был поступить иначе тогда; перевести все в шутку; объясниться… да что угодно! Только вот не смог взять себя в руки и прогнал его — чувства вытекли и продолжали вытекать, пока лежал в ванной и плакал: вскоре пришлось переместиться в свою комнату, но самые прогорклые моменты застряли там, в темном коридоре, который продолжал позвякивать от хлопнувшей входной двери. Самая большая горечь в глазах его Чуда, который не знал, что сказать и что сделать. Может, Хоби очень-очень во всем запутался: Топ спутал вообще все!.. За это себя хочется по-настоящему стукнуть, но пока…       Пока веки его крепко смыкаются меж собой; меж ресниц теплые слезы: они только щипят нос и верхнюю губу, но не скатываются.       Когда он проснется, все обязательно станет лучше.       И они поговорят с Чудом.       Страшно только, что он может сказать, что ждать его больше не следует.

***

      Руки Юнги немного потрясываются, когда он звонит в дверной звонок, а потом отходит на пару шагов. Теплые пирожки с вишней нагревают вспотевшие от волнения ладошки — как глупо все вышло! Как глупо все получилось!       Почему не сказал тогда Хосоку все? Почему промолчал? Почему никак ничего не исправил? Почему опять повел себя как старая половая тряпка, о которую ноги вытирать? Опять попытался спрятаться в своей слабости, да? И сбежал потом — сбежал! А нужно было ворваться на кухню, врезать Топу хорошенько, а потом открыть двери ванной и схватить Хоби и прижать к себе — и никуда-никуда не отпускать! Оставить рядом с собой, самому остаться с ним! Это же… Хоби. Хоби, который, как в чемоданчике, носит в своей голове столько разных мыслей!..       Хоби нужно четко все проговаривать вслух — вот, что он уяснил. Хоби нужно вслух говорить! Разве он не выучил этот урок, когда Хоби впервые рядом с ним увидел Тэхёна? Да только вот тогда во рту была невнятная каша, в которой ни слов, ни звуков не разобрать…       Вспотевший от волнения и от слишком теплой для такой погоды куртки он нервно глядит на дверь — сейчас Хоби откроет двери! И он кинется к нему! И, скорее всего, расплачется, потому что чувства вот совсем скоро из него вылезут и разукрасят собой все вокруг, раскинутся тут в подъезде и заляпают собою все!.. Он тогда схватит Хоби, обнимет его, будет тараторить что-то про эти глупые вишневые пирожки (потому что эти Глупые Вишневые Пирожки уже никогда не будут просто пирожками — ведь тогда, когда Юнги не знал, куда себя деть, Хоби угостил его именно ими).       …И когда Хоби тоже будет плакать в его объятиях, он все-все ему расскажет: он еще не умеет говорить такими словами, но придется быстро учиться…       Но когда дверь открывается, он почти разочарованно выдыхает: Чимин.       — Ох, Юнги… — он потирает затылок, осматриваясь.       — А… Хоби?..       — Он… он уснул, — выпрямляется и видит, как вдруг сгорбленный Юнги делает шаг назад, прикусывая губу, — он… он правда уснул, а не попросил меня так сказать. Я пришел с учебы — он только тогда и смог уснуть… я бы не хотел его будить, но… — открывает двери шире, — может, зайдешь? Я не думаю, что он будет долго спать…       — Нет, нет… — быстро качает головой, с силой сжимая пакетик с пирожками, — мне… мне на смену нужно… он не отвечал на сообщения, на звонки… я… слишком сильно его обидел, да? Я просто…       Чимин выходит на лестничную клетку, прикрывая дверь — Юнги бы сейчас просто обнять и утешить, но… он подается назад, к стене, остерегаясь чужих прикосновений; Чимин мысленно его понимает: ну… ну, конечно. Он же не Хоби. Юнги не позволит приблизиться.       — Твоей вины нет, Юнги, — тихо продолжает Чимин, — Хоби мне сам так сказал. Просто… так сложились обстоятельства и…       …На секунду парень прерывается: Юнги, прикрывая глаза пальцами, вдруг скатывается по стене вниз, садясь на корточки, и сдавленный слезливый вздох все же вырывается из него; струнки лопаются по одной — то, что он не смог повести себя в той ситуации более твердо; то, какую нелепицу сказал Хосоку; то, что сбежал тогда… Он не должен был так поступать — он должен был быть сильнее.       — Я ужасно поступил, — цедит сквозь зубы, — я должен был показать… сказать… а я сбежал. Опять сбежал. Как от родителей тогда сбежал. Как сбежал от Бывшего. И от… Хосока тоже сбежал. Я только это и умею.       — Ох, милый… — Пак присаживается рядом с ним, и сердце кровью обливается — взять бы его за руку и привести к Хосоку, закрыть их в одной комнате и забрать обоих минут через сорок: уж точно бы тогда все-все изменилось! Но… но. наверное, нельзя — еще оба не готовы.       Это может показаться глупым, но Чимину кажется, что так, наверное, и нужно. Книга не будет прочитана, если читатель прочитает первую главу и последнюю — гораздо важнее то, что персонаж делал в середине этой книги и как пришел из начала в конец: возможно, им обоим нужна такая небольшая пауза, чтобы понять их истинные чувства; наверное, дело в том, что Хосок чувствует слишком много всего и потому не может понять, что из всего обилия этих эмоций действительно настоящее и ценное; Юнги же не знает многих чувств и многое пробует впервые. Возможно, ему нужно время, чтобы в принципе понять, что перед ним.       — Юнги, — кладет аккуратно руку на дрожащее плечо Мина, — Хосок так не думает. Поверь мне.       — Правда? — показываются блестящие глаза из-за пальцев.       — Ну, конечно, — улыбается, — кажется, так и нужно… чтобы вы именно такими трудными дорогами шли друг к другу. Но не волнуйся слишком, хорошо? У вас у обоих просто эмоции бурлят — и это тоже нормально. Пройдет время и все у вас наладится, — склоняет голову, — но… Юнги, гораздо важнее, чтобы ты сам для себя решил, что конкретно чувствуешь к Хосоку… Созависимость… или на этот раз что-то настоящее? — слегка сжимает пальцы, — Хосок достоин только настоящих чувств — помни об этом, когда будешь разбираться с мыслями. Я это тебе уже говорил тогда, на кухне, скажу и сейчас — если ты не сможешь дать Хосоку то, чего ему так хочется и о чем он мечтает… тогда… лучше не очаровывать его надеждами. Будь с ним честным, — кивает, — это лучший вариант для него.       — Чимин… — быстро кивает, переводя дух, — Чимин?.. Ты… — застывает на секунду, — ты… ты передашь ему пирожки, а?

***

      — Чудо приходил?.. — Хосок опадает обратно на диван, получая в руки уже скомканный и запачанный жировыми пятнами пакетик с пирожками, — Чудо?!       Глаза его блестят, губы приоткрываются — взъерошенный после сна, Хосок медленно возвращается в действительность: он, по ощущениям, проспал несколько лет и пробудился в новом тысячелетии — после сна внутри и правда стало как-то легче и свободнее, только вот тяжелый шум продолжает жужжать в ушах. Хочется поскорее выключить авиарежим в телефоне и посмотреть, написал ли ему Юнги, но… но все оказывается куда серьезнее: он приходил! Приходил к нему! А он спал! И его не разбудили!       — Я… — прикусывает он губу, сжимая этот пресловутый пакетик с пирожками, которые уже сами умоляют, чтобы их съели, — он приходил?       — Да, Хоби, — Чимин садится рядом с чашкой чая: эти двое за сегодняшний вечер его уже порядочно потрепали…       — Он… он… Я его сильно обидел, да?       — И чем ты мог его обидеть? Тем, что сказал, что ты чувствуешь на самом деле? — пожимает плечами.       — Да, но я… я так резко это сделал! Я не хотел! И мне теперь стыдно… — ищет свой телефон, — это ведь все такие глупости, все это так глупо! Какой кошмар, Чим! Почему я так много всего чувствую в одну и ту же секунду?! Меня сейчас разорвет на кусочки — я должен все-все ему рассказать! И… Ой, нам точно нужно скорее обо всем поговорить! Это же Чудо — мой Чудо! — взволнованно встает с дивана, — он же супер крошечный! А меня так волной долбануло!       — Чон Хоби возвращается обратно, а? — улыбается, — всего-то нужно было поспать!.. Но… подожди, ты правда отрефлексировал внутри все и все такое?.. Или ты просто хочешь, чтобы все вернулось на круги своя? Это же… разные вещи?       — Да, да, — тараторит, не слыша, — но… где мой телефон, Чим? — осматривает большую гостиную, — куда я его подевал?       — Сейчас наберу… — хлопает себя по карманам, доставая свой, — я тебе говорю: ты очень-очень рассеянный, Хоба! Больше, чем обычно!       — Да знаю я! Он же в авиарежиме, Чим, не дозвонишься! Ащщщщ!       …И он и правда почти шипит, когда находит свой телефон на холодильнике: и когда он тут был? И как давно забыл?       Палец легко смахивает значок авиарежима, и телефон начинает быстро вибрировать — увдомления из учебной группы, из театральной, рекламные пуш-уведомления и… и… сообщения от Чуда. Ч: [сообщение удалено] Ч: [сообщение удалено] Ч: [сообщение удалено] Ч: Это правда. Ты заслуживаешь только честности Ч: Но я еще сам себя не знаю и не понимаю что чувствую на самом деле Ч: Я уеду после смены к родителям Они живут у меня за городом Связь не самая хорошая Ч: Но Хосок Я тебе обещаю Ч: что когда я вернусь я вернусь только с честным ответом самым честным Ч: с моей стороны некрасиво просить тебя о чем-то тем более о том чтобы ты подождал еще Ч: но я прошу тебя о последнем обещании Ч: ты подождешь меня еще немного?

хх: подожду

      

***

      Наверное, были правы все эти классики, которые вдохновлялись природой и тихим спокойствием еще спящих деревьев; ноги Юнги хлюпают в сапогах, когда сворачивает с проселковой дороги к вытоптанной тропинке к чаще деревьев — мама терпеливо дожидается его, оборачиваясь.       Почти как и в детстве; он, наверное, не был проблемным ребенком — наверное, поэтому и не смог воспитать в себе твердый характер и вырастить в себе принципы. Мама часто брала его с собой гулять в лес: в такие моменты она и сама была неожиданно тихой и ласковой — не такой, как дома; там все как по струнке ходили и боялись лишний раз вздохнуть — это, возможно, тоже корень всего того, что потом в Юнги вросло сорняками.       Но свежий воздух приятно расширяет легкие и выметает серые мысли из головы. Он, наверное, соскучился по этим местам. По дому, по маме и брату. Даже немного по отцу. Соскучился по тому, каким он тут был — в школе в линейке он всегда стоял предпоследним из-за роста и страшно боялся ходить на взвешивание в кабинет школьной медсестры, но и этот страх не мешал ему и дальше лопать булки в столовой. Наверное, он был любимым ребенком в семье да только вот любовь не принято было показывать и выражать: Юнги определяет ее отстутствием побоев и скандалов — за исключением, конечно, того самого скандала, который увел его на улицу.       Наверное, у него, как и у всех детей, были мечты. Он разучился мечтать, когда сбежал из дома — такое странное и позорное пятно в истории его жизни, но это… его пятно? Даже как-то глупо искать сейчас причины того, что он убежал — возможно, в тот момент он впервые в жизни проявил характер; что-то щелкнуло тогда, вспыхнуло, а когда погасло, он уже жил у Бывшего и возвращаться к родителям было странно: Бывший ж его любил и обещал на руках носить. Зачем возвращаться? Да и как? Он ведь теперь такой взрослый.       На этих улочках вместе с домами, жухлой травой, выбивающейся из-под талого снега у дороги, и вместе с высокими деревьями проросли еще и его воспоминания, он сам; когда он тут ходит он видит не только улицы и дома — он видит еще и свои воспоминания. Кто на самом деле ходил по этим дорогам из школы домой? Чьи ноги бегали здесь с далекими друзьями детства, чьи имена и лица уже стерло время? Кто был тот паренек, который так стремился научиться жить, что не успел понять, как это делается и пропустил какой-то важный этап взросления? Кто мечтал в его комнате о чем-то ярком и несбыточном? Он или другой мальчишка, которого уже не отыскать?       Мама дожидается его и, перехватывая руку, устраивает на своем локте — она раньше так не делала; его семья не тактильная, не привыкшая вслух говорить о любви, но вот этот жест слишком явно кричит о том, что мама скучала по нему. И он скучал — просто не обращал внимания раньше. А сейчас как будто… как будто что-то восполнилось внутри — будто пазл встал на свое место.       — На ужин что хочешь, м? — мама шагает вдоль оживающей после зимы дорожки среди деревьев, но все равно еще слишком прохладно; нос Юнги чуть подмерзает, и он стремится прикрыть свой нос в воротнике…       …И так до глупого больно, что он замечает это только сейчас — на нем же варежки.       Варежки, которые ему Хосок подарил.       Это глупо, что вместо варежек на своих руках он хочет почувствовать руки Хосока?       — Без разницы, — тихо подмечает, зачем-то поднося варежку к лицу и быстро проводя ей по щеке: будто так можно почувстовать прикосновение Хоби…       — Что-то посытнее. Ты хорошо кушаешь, а? — хмурится, — побольше надо кушать, ладно?       — Хорошо, мам… как скажешь… — продолжает тихо, — мам?..       — М?       — Ты меня сильно ненавидела, когда я сбежал?..       …Откровенность тоже не особо прослеживалась в их семье: да они как-то… и не говорили особо между собой никогда — как прошел день, какие оценки в школе… в общем-то и все. И так странно, что с самым близким человеком, с самым родным… откровенно говорить не получается. Не получалось, точнее…может, сейчас получится?       — Ненавидела? — искренне удивляется, — Юнги, я никогда не чувствовала этого к тебе — я не могу тебя ненавидеть. Ты же мой сын, — ухмыляется, — но мне было очень больно. Что я сделала не так? Где я вовремя не досмотрела? Не обратила внимания на то, что тебя что-то беспокоит? Когда я вовремя не пришла к тебе и не поговорила? Я тоже прошла свой путь, пока тебя не было. И раньше я задала бы вопрос: «Почему он так поступил со мной? Почему он такой плохой?», хотя должно быть «Что я могла бы сделать, чтобы все было иначе?». Мы не можем… контролировать мысли, чувства и поступки других людей. Но мы можем быть рядом. Прислушиваться к себе и к человеку, которого любишь. Приходить к чему-то общему. Я никогда не испытывала ненависти. Только сожаление. Что упустила.       Юнги замедляет шаг, перехватывая мамину руку; он уже устал от своих же слез, но слезам все равно — они подкрадываются к глазам, заслоняя обзор: мама почти расплывчатая в его глазах.       — Не упустила, — жует свои губы, — вот он я, стою перед тобой. Даже, наверное, не самым плохим парнем получился. Со своими косяками, правда…       — Ну, конечно, не самый плохой, — улыбается, поправляя его волосы — сначала Юнги хочется отдалиться… эти прикосновения… им не свойственны, но он себя задерживает, прикрывая глаза, — я бы сказала, что очень даже хорошенький. А кто не косячит? — смеется.       — Ма… — сглатывает, — тебе не стоит сожалеть о том, что было. Ничего ведь не изменить уже.       — Не изменить… но я так… я правда рада, что ты дал нам еще один шанс, — взгляд ее скользит по деревьям рядом, — нашей семье. Мы не идеальные. Но мы семья. Папа тоже рад, что ты снова с нами. Папа тоже очень тебя любит, только вот не скажет об этом — ты же знаешь.       — Но почему… почему мы никогда этого друг другу не говорим? — поджимает губы, — слишком неловко?.. Ма… — выдыхая, поднимая подбородок, — что если я вообще не знаю, что такое любовь и как она должна ощущаться? — голос дрожит, — что если я думаю, что это любовь, а это на самом деле… не знаю? Просто привязанность? Или зависимость? Чувство комфорта и спокойствие? Как мне понять, что то, что я чувствую и есть… она? Мне страшно… не только снова совершить ошибку, но и… завести в заблуждение человека… я…       Каждое слово с трудом вырывается через его скованные тревогой губы, слегка ляпается в соленых слезах на щеках, которые выпадывают без особых усилий. Слезы очерчивают мокрые дорожки на холодных бледных щеках, когда мама вытирает их большими пальцами.       — О любви спорят философы, биологи, поэты… веками. Ты думаешь, у меня есть ответ? Я не философ, не биолог, не поэт, — она перекладывает руки на плечи парню, — но я тебе скажу, что все они спорят не просто так: к единому мнению тут не прийти. И я не думаю, что существует одна-единственная любовь. Мне кажется, видов любви столько же, сколько людей на свете. И когда два человека встречаются… возникает особая связь… особые чувства, которые описать могут только они… а для простоты так и называют… любовью, — она улыбается, — Хосок— очень хороший парень.       Это почти смущает; слышать его имя из уст мамы странно и необычно. Понимать, в каком контексте она произнесла это имя… это почти сковывает.       — Ты даже его не знаешь, — быстро вытирает новые слезы, — пока что, — улыбается, — но если бы ты описала любовь… коротко? То, что у вас с папой? Как бы ты сказала?       Мама задумывается, отводя взгляд в сторону; закатное солнце заполняет ее вспыхнувшие позолотой карие глаза, а прохладный воздух чуть проходится по зарумяненным щекам и носу.       — Думаю, это желание быть рядом, — она кивает, — это… не про необходимость быть рядом — иначе это и правда зависимость. И не про жизненную необходимость того, чтобы кто-то был рядом с тобой. Это обоюдное и добровольное желание быть рядом и разделять эту близость и мгновения жизни друг с другом. То есть… вы, в общем-то, вполне можете жить друг без друга. Но смысла никакого в этом нет. Думаю, это одно из проявлений любви — наверное, очень значимое.       Сглатывая, Юнги медленно перекладывает руки в варежках маме на плечи, а потом тянется для таких желанных детских объятий, плачет ей в плечо, тихо-тихо и судорожно втягивая воздух: он хочет быть с Хосоком. Так сильно хочет быть с Хосоком. Так сильно хочет быть рядом с ним.

***

      Слегка обмерзший после прогулки он заходит в свою детскую комнату, сразу же хватая телефон с прикроватной тумбы: оставлял его здесь на зарядке.       Нужно! Написать Хосоку! Завтра, в воскресенье, он возвращается в город! Они должны поговорить! Чимин: возвращался с вокзала Чимин: уезжал Чимин: видимо не посмотрел по сторонам Чимин: Юнги Чимин: Хоби в больнице сейчас