Чудо

      Вот так это и случается — машина пролетает мимо на большой скорости, тебя отбрасывает назад/вперед/вбок/на части (тут как повезет), перед самой смертью мелькают все маленькие кусочки твоей такой же маленькой жизни — вот ты впервые идешь в школу, держа маму за руку, вот неловко подбрасываешь валентинку, вот встречаешь рассвет где-то за городом со своим Особенным Человеком. А потом все — смерть. Может быть, кто-то попытается еще схватить твой дух и запихнуть обратно в покореженное тело под звуки: «Разряд! Разряд! Мы его теряем!».       Вот так это случается — заслушался музыку, не посмотрел по сторонам, не увидел красный сигнал светофора, рванул вперед, а там, на перекрестке, кто-то тоже торопится доехать на работу, например. И все, сразу минус две жизни.       И иногда чуда не происходит. Иногда кого-то не оказывается рядом. Вовремя не протягивает руку… и не вытягивает оттуда, откуда следует точка невозврата.

***

      — Чими, ты же не забыл ключи, а? — Хоби закрывает двери локтем, прислоняя телефон к уху, — я тут решил… съездить кое-куда, — усмехается слабо, крутя ключ в замке.       В голове мысленные подсчеты: все взял? Деньги, зарядник, книжку (две на выбор — первая по сценарному мастерству (он, в конце концов, в театре будет работать! Ему же нужно знать вообще все сферы театральной жизни! А вдруг пригодится?), но на случай, если она окажется ужасно тягомотной и скучной он бросил с собой еще и художественную книжку (которой, скорее всего, и отдаст предпочтение — новая новелла про древнекитайских геев-девственников и в этот раз они похоже правда девственники).       …А еще небольшая аптечка на случай если 1) у него заболит живот 2) у него заболит голова 3) он не сможет сходить в туалет 4) он будет ходить в туалет слишком много 5) у него заболят зубы 6) он подхватит грипп с осложнениями 7) у него начнется внезапная аллергия 8) он начнет истекать кровью; там же рядышком два злаковых батончика, яблоко и детское пюре (кормить своего внутреннего ребенка, очевидно). Деньги — на карте и наличными; еще один комплект одежды и пижама; наборчик со всеми умывательными штучками (крема и умывалки выбирались по принципу «чем милее флакончик — тем лучше!»).       — Что… куда? — не понимает парень на том конце провода.       — Неважно Куда! — хихикает Хосок, проверяя ручку двери.       (В последнее время и правда нужно прикладывать усилия, чтобы не быть слишком рассеянным)       — А? Это где?       — Не знаю, — усмехается, — в общем, ты меня не теряй, ладно? У меня следственный эксперимент. Решил попутешествовать. И найти кое-что. Если получится. А, может, и не получится. Но вроде как поездки помогают. Я не знаю, Чим! — почти хохочет, спускаясь, — но завтра к вечеру вернусь.       Он проснулся с этим странным маниакальным настроением: вот как на улицах наступает резкое потепление, и весь город начинает течь от растаявшего снега и утопать в мусоре и грязи, так у него внутри Что-То как будто бы хлопнуло — надоело разбираться, что, как и почему: просто захотелось почувствовать все-все и позволить делать себе то, что раньше он не делал по причине: «Хоб, они опять скажут, что ты того!»       А ему захотелось найти себя.       Ноги быстро спускаются по лестнице вниз, когда музыка начинает звучать в наушниках (взял маленькие, беспроводные) — конечно же, там опять Imagine Dragons, конечно же там музыка, которая вместе с кровью разносится по каждой клеточке тела, заставляя его ноги почти что парить, а руки радостно подниматься в теплом прогревающемся воздухе.       Все, что он чувствует и переживает внутри себя — нормально; он продолжает повторять себе это из раза в раз, с удивлением обнаруживая, что мыслей становится немного меньше, а спокойствия больше. Почему-то он знает, что… осталось совсем немножко.       Ты еще немножко потерпишь, Чон Хоби? Я уже вижу тебя за следующим поворотом, хе-хей! Ты ведь… дождешься меня, Чон Хоби? Я не представлял раньше, что не только я ждал Чуда, но и ты, маленький Чон Хоби, ждал меня все это время. Да, я знаю, что у нас с Юнги может ничего не получиться. Я знаю, что нас может повести разными дорогами, я знаю, что ему, возможно, потребуется еще время — мои чувства к нему не изменятся от этого. И я ценю эти чувства внутри меня — они самые светлые. Я буду равняться на эти чувства — чтобы что-то похожее начать чувствовать к себе. Но знаешь что, Чон Хоби? Когда я найду тебя и наконец-то обниму, мы уже никогда-никогда не останемся одни — тогда многие вещи перестанут казаться такими страшными.       Автобус, пересадка, еще один; шумный вокзал и мак с противоположной стороны через дорогу, который вдруг стал самым-самым родным и любимым маком в городе; на него хочется посмотреть дольше обычного, хочется зайти внутрь и, быть может, взять что-нибудь с собой (картошку по-деревенски, например?) — пусть там даже и нет Чуда сегодня: одно лишь знание того, что Чудо проводит там много времени, смотрит на стены внутри, смотрит на улицу через окна… о, да, он вот настолько влюблен.       Студенческий, дебетовая карта, касса, небольшая очередь и окрашенные легким приятным волнением объявления о пребывающих и отбывающих поездах — суета, суета, суета…       Один билет, пожалуйста! Куда? Неважно Куда! Билет на ближайшую электричку до конечной станции!

***

      — Юнги, не волнуйся так сильно, — брат выруливает с проселковой дороги на шоссе, пока парня слегка потряхивает, — воскресенье. Вечер. Пробок нет. Мы будем там минут через 30 или 40.       — Угм, — быстро кивает, снова всматриваясь в маленький экранчик телефона, надеясь увидеть там новое сообщение, но он молчит — по дороге из поселка в город связи не будет. 30 или 40 минут… это же не так много? Они же… успеют?       Взволнованно Юнги прикусывает губу, вжимаясь в сидение под собой: не думал он, что с братом придется сближаться при таких обстоятельствах — не думал, что такие обстоятельства вообще в принципе наступят.       Он только слабо смотрит на старшего брата, удивляясь тому, что они и правда очень похожи внешне — раньше так все говорили, но Юнги не замечал или не хотел замечать: брат всегда был красавчиком, а он толстым мешком с картошкой. Где ж они похожи? Но, оказывается, все они были… правы?       — Спасибо, Бэкхён, — только тихо говорит он, взволнованно вздыхая, — все ведь будет хорошо?       — А есть другие варианты?       Юнги еще раз выдыхает через рот, прикрывая глаза: ну… кажется, что да.

***

      Вообще-то Чон Хосок не то, чтобы не учел такой вариант развития событий — просто позабыл, что конечными пунктами назначения у электричек бывают не только какие-нибудь крошечные уютные города, в которых можно затеряться и бесконечно бродить по незнакомым улочкам, подмечая всякие различия, но и поселки и села, где две улицы и один магазин: где бы он ночевал тогда? Чтоб он в таких местах бы нашел? Разве в такие места всякие персонажи из книг и фильмов ездят, чтобы Совершить Свой Духовный Путь и Что-То Понять? А у него как раз таки такой случай!       Но опасения не оправдываются и через два часа электричка, запыхавшись, застывает у одной из двух платформ вполне приличного городка, который начинается с очень даже симпатичного одноэтажного здания вокзала с розоватыми стенами; из-за невысокого забора можно даже разглядеть аккуратный автовокзал и мелькающие автобусы, которые по венозным сплетениям улиц устремляются к центральной площади, а оттуда расходятся на разные концы города. К сожалению, саму поездку на электричке не удалось достаточно Романтизировать по причине того, что он уснул под музыку в наушниках и ему все время снились те древнекитайские геи-девственники (во сне они охотились на лис — ничего такого! Никаких попыток убрать из их описания пункт «девственники»!)       И почти что обидно! А как же Романтично Смотреть из Окна и Долго Думать? А книги он зачем взял? Мог бы Загадочно Сидеть С Умным Видом! Представить себя Глубоким Загадочным Путником и все такое… Ни одной даже фоточки не сделал!.. Но новый город быстро увлекает; Хоби покупает билет обратно на завтрашний 5-часовой экспресс (который идет всего лишь на 10 минут меньше, чем обычная электричка; и в чем его экспрессовость, спрашивается?) и сажает самого себя на автобус, который, вроде как, едет в центр. И, вроде как, центр города здесь даже красивый.       Застройка тут невысокая — здания сменяют друг друга, пешеходы остаются позади, а Хосоку почему-то хочется хихикать: ему кажется, что он пришелец не просто из чужого города, но с другой планеты, который настолько удачно слился с остальными, что они даже и не замечают, что он шпион, исследующий незнакомые территории, пока все продолжают жить свою обычную жизнь и заниматься своими привычными делами. Вот так вот! Обвел всех вокруг пальца! Потом понимает… а в чем разница-то? Он и в своем городе себя таким чувствует — пришельцем, который просто подстраивается под других.       Но разве… но разве в его власти сгребать всех людей под одну гребенку и думать, что у всех у них такая жизнь, которой он сам и не соответствует? С чего он взял, что все остальные люди рядом с ним, не такие же, как он? Почему он решил вдруг определять людей по двум категориям — «нормальные» и «ненормальные», постоянно определяя себя во вторую? Ничего ж нормального, по сути, нет. В том смысле… да ведь каждый человек… у каждого ведь внутри своя вселенная, своя чудесная вселенная с тысячами разных мыслей! И каждый — каждый! — человек может оказаться таким же чудаком! Может, будет проще думать, что все мы пришельцы, а?       И в чем проблема полюбить этого инопланетянина внутри себя? Разве он не заслуживает любви? Или заслуживает меньше, чем другие?       Может, в этом смысл? Всех людей объединяет то, что они разные?       Улыбка подсвечивает лицо парня, когда он наугад сворачивает на перекрестках, находит небольшие миленькие кофейни, когда запинается и почти поскальзывается на льду, и в какой-то момент он не удерживается и… исчезает в мыслях.       …А что, если бы Чудо был рядом? Тогда все было бы иначе, все было бы в три тысячи раз волшебней и уютней! Ах, мы бы тогда так мило гуляли, я бы везде-везде его фотографировал! И мы бы пробовали всю местную уличную еду, и он бы так забавно корчил лица, когда пробовал бы что-то новое и неожиданное на вкус! И мы бы забегали во все эти кофейни пробовать что-нибудь интересное! Я бы ему все-все булочки купил! И заселились мы бы не в хостел, а в отель! Чудо и в хостел?! Да ни за что! В номер! В номер с видом и завтраком! И с большой постелью — мы бы так нежились с утра! И потом снова бы пошли гулять — держались бы за руки! И я бы его целовал, целовал, целовал!..       …На несколько минут он правда вылетает в свою Вселенную имени Мин Юнги в голове, когда нехотя сжимает кулаки и берет себя в руки. Он любит Чудо — это правда. Правда! Да хоть прокричать это может — и может многое для него сделать, пусть, возможно, Чуду это пока и не нужно. Но знает ли Чон Хоби, кому эта забота правда нужна? Самому Чон Хоби.       Он так любит Юнги, но может ли он сделать все это… для себя? Сможет ли он сам себя угостить всей самой вкусной едой? Напоить кофе? Делать селфи или просить себя сфоткать — чтобы что-то на память осталось! И почему это он должен останавливаться в хостеле и делить койку с незнакомыми и почему-то Всегда Храпящими Людьми? Почему он не может остановиться в гостинице? От одной ночи-то он ведь… не обеднеет?       Он наугад заходит в книжный магазинчик и выбирает Самый Очаровательный Блокнотик (на обложке мультяшный котик и белочка — самое невыносимо милое, что Чон Хоби вообще видел в своей жизни! Ну, кроме Мин Чуда)              Он обещал себе сделать практические задания из книги, которую подарил Юнги — он делает.       На первой страничке вырисовывается красивая циферка «1», обведенная в кружочек, и на мгновение парень задумывается. Задание не такое уж и сложное, но мысли-мысли крутятся в голове слишком быстро — самое сложное начать, а начать всегда хочется красиво и амбициозно… но начинает он не с чего-то пафосного… начинает, наверное, с самого важного.       «Попробуйте описать себя так, будто бы вы описываете человека, в которого вы влюблены»       1. Чон Хосок любит любить.       Он любит это чувство в себе и любит, когда у него есть возможность выражать свою любовь. Один дружок Чон Хосоку однажды сказал, что видов любви столько же, сколько людей на свете — возможно, он еще не выучил все ее вариации и к некоторым видам только начал свой путь (любовь к себе, например!), но важно, что у него внутри есть все-все ростки для того, чтобы вырастить внутри себя плодородные джунгли — и внутри у него есть достаточно места, чтобы вместить в себя еще больше любви. Чон Хосок больше никогда не будет прятать ее на антресоль, как привык он делать; просто он не знал, что с ней можно сделать что-то еще или поступить иным образом. Теперь знает.       Первую страничку он заполняет наскоро и почти на ходу: слова сами выпадают из него и перелазят на бумагу через розовую ручку с пушистиком на конце (было принято волевое решение: либо он покупает эту ручку, либо не пишет вообще). Еще раз прикусывает губу, перечитывая — и, конечно, вспоминая о своем Чуде: чувства к нему запечатаны в эти строки; он среди буковок как полупрозрачный теплый силуэт, который не уловить… и рядом с этим силуэтом стал вдруг более отчетливо прослеживаться собственный образ — образ человека, который больше не хочет прятать себя в пыльном шкафу или за тысячью бессвязных слов.       Весенняя капель с крыши ударяет ему в лоб, когда он быстро забегает под козырек кофейни и ныряет в нее; субботнее утро еще пока не выпустило из себя людей, собирающихся на свои Дружеские Посиделки На Выходных и почти исключило появление здесь Серьезных Сотрудников На Удаленке Со Своими Макбуками — внутри почти пусто, и он быстренько садится у окна, продолжая придерживать свой блокнотик.       Чайничек листового чая с цитрусами и круассан с сыром и ветчиной оказываются на листе заказа у милой официантки, пирожное с заварным кремом пока что все еще в уме на карандашике — на случай, если в животе еще останется место для десерта.       Страничка на блокноте переворачивается, ручка продолжает свой путь — теперь Хосок задумывается чуть серьезнее, слова приходится из себя выкапывать ковшом экскаватора — приходится прибегать к землеройной технике, чтобы добраться до добрых слов, которые почему-то оказались засыпаны (наверное, это произошло и правда после какого-то землетрясения).       2. Чон Хосок добрый и заботливый.       Наверное, иногда ему кажется, что он слишком заботливый, поэтому всегда себя старается притормозить. Эй, Чон Хоби, а другие не устали от твоей заботы? Не устали от внимания? Но вся беда в том, что это его жизненная необходимость — делать так, чтобы другим людям рядом с ним было хорошо. И, пожалуй, пусть он остается таким же. Он очень добрый — правда добрый. И он не знает на самом деле, что с ним может произойти такого, чтобы начисто убить в нем это чувство. Доброта делает его еще и понимающим и умеющим прощать. Например, недавно у Чон Хоби и у его приятеля произошла очень неприятная ситуация, но когда он подумал об этом поподробнее и понял, что приятель так поступил из-за собственной дыры в груди, то стал проще относиться к ситуации и принял извинения, которые были искренними, как он считает. После разговора Чон Хоби и тот его приятель решились идти разными дорогами и отпустили друг друга с чистыми сердцами. Разве можно было бы так сделать, если бы Чон Хосок не был добрым, заботливым и понимающим? А он именно такой.       Звуки за спиной Хосока слегка отвлекают его от письма, и он видит позади себя прикрывающую лицо девушку: заказ ей, очевидно, только-только принесли — и в этот же момент произошло Что-То Неприятное и неприятное настолько, что это вызвало с трудом скрываемые слезы. Он быстро отворачивается обратно — не хочет подслушивать, но все же слышит.       — Я готовилась к этому показу три месяца… и ты мне сейчас говоришь, что нужно все отменить? — сотрясается девушка, — Ты… ты представляешь, что это для меня значит?..       Если бы Чон Хосок был сейчас главным героем фильма, ему было бы проще: сценарий уже написан, только произноси строки! Был бы он в одной из миллиарда своих вселенных, то выбрал бы ту, где он сходу знает, что нужно сказать человеку, чтобы ему стало лучше — точно придумал что-нибудь, чтобы поднять ей настроение! Был бы он кем-то другим, то просто проигнорировал бы… но он Чон Хоби из этой вселенной — он не знает, как лучше поступить, но он знает, что он добрый: этого оказывается достаточно.       (И вселенная ему уже один раз подсказывала, что надо делать)       — Извините, пожалуйста, — Хосок, чуть горбясь, застывает у барной стойки — его официантка как раз собиралась нести ему чай, — я вам сейчас покажусь странным, но это нормально абсолютно, — улыбается, наклоняясь чуть ниже, — вы бы хотели поучаствовать в акции Анонимного Добра?       — М? — не понимает девушка, застывая, хмурясь.       Парень безмолвно стреляет взглядом к девушке у окна, снова потом возвращаясь к официантке.       — У вас есть какие-нибудь… пирожки? С вишней? — смеется.       — Пирожные только, — добреет девушка, — или есть очень вкусный ягодный дениш — там внутри еще шоколадная начинка! Можно пальчики облизать! — улыбается, — какие там слезы, когда такой дениш и шоколад внутри?       — Идеально! — улыбается, — внесите, пожалуйста, его в мой счет… и… — слегка краснеет, — вы не подумайте… это… не… не романтический подкат или что-то такое, — быстро чешет затылок, — можете прочитать — там ничего такого, — аккуратно передает ей записку.       «Надеюсь, этот день вам запомнится вкусным десертом, а не неприятностью, которую в очередной раз подбрасывает жизнь! Наверное, она (жизнь) хотела дать вам какой-то знак — пусть это будет знак того, что вам нужно продолжать! (и кушать вкусные дениши!)»       Он возвращается за столик с легкой улыбкой — наверное, и ему жизнь постоянно делает всякие знаки; один он понял — добро возвращается добром; и нужно приучать себя к мысли, что иногда необходимо быть тем, кто это добро возвращает.

***

      — Нет… — быстро нажимает на кнопки телефона Юнги, — номер недоступен. Сообщения мои тоже не читают.       …Он с силой кусает свои губы — почти до крови. Напрягается всем телом, будто заставляя машину ехать быстрее, но город на въезде встречает чередой красных светофоров; все произошло быстро — он пришел с прогулки, получил сообщения Чимина, сразу же позвонил ему, но тот тоже знал только детали и был уже на пути в больницу. Теперь он не отвечает; молчит и Чонгук…       …До Хосока тоже не проходят ни сообщения, ни звонки.       — Я сейчас с ума сойду, — закатывает голову, чувствуя на кончике языка слабый металлический привкус и покалывание в конечностях.       Мир перед Юнги покрывается мушками и сужается, липкие пальцы слабо начинают дрожать. Он не хочет слушать свои мысли, но видит даже все в картинках: Хосок и дорога — да тут все может пойти не так! А что если пьяный водитель? Страшное столкновение? Груды покореженного металла, страшные статьи в интернете, видео с камер, выльевшиеся в сеть. Что случилось? Почему они молчат? Скорее, скорее, пожалуйста, скорее! Не может так все закончиться, не может!       — Давай, Юнги, мы почти приехали, — брат резко трогается, как только загорается зеленый, — дыши. Все хорошо, ты слышишь? Ничего серьезного не произошло.       — Ты уверен? — хватается за ручку двери, быстро и глубоко дыша: от этого голова начинает кружиться еще больше, — как ты можешь быть в этом уверенным? А вдруг…       Немеет почти. Вдруг что?

***

      3. Чон Хосок удивительный.       Раньше он этого не понимал и считал своим изъяном, но не так давно он открыл, что все то, что он носит в себе и чего он стеснялся — это часть его удивительной личности. Он умеет придумывать разные вещи и витать в своих вселенных; вы даже не представляете, что он иногда видит в своих мирах и какие разные сценарии строит у себя в голове — и он точно знает, что это не шизофрения (хи-хи). Он знает много всего и он умеет делать руками очень много вещей — наверное, когда-нибудь он сможет построить целый дом своими руками! (Он, наверное, будет в виде скворечника и там будет полно табуреток). У него есть невероятная тяга к знаниям — это делает его интересным собеседником, как ему кажется. Наверное, это все делает его очень живым, заинтересованным и страстным в своих увлечениях. Это притягивает.       Он проводит ночь в неплохом отеле, наслаждается большой кроватью (конечно, было холодновато одному — вот бы кто-то согрел вторую половинку!..), съедает даже Слишком Сытный Завтрак в буфете (ну, а как тут устоять? Если в его голове череда бесконечных вселенных, то в его желудке бездонная червоточина, поглощающая все, что видят голодные глаза) — немного сырников (один со сметаной, второй с ягодным джемом), два панкейка, хлопья с молоком, совсем малюсенькая яишенка, ну и, возможно, еще пара булочек (не таких сладких, как Мин Юнги, конечно…) ну и апельсиновый сок и кофе (по отдельности! не смешивать!)       Но во второй половине дня, когда ноги его уже побрели к вокзалу, а руки держат пакет с пирожными, чтобы Эстетично Съесть Их в Электричке с Видом на Пролетающие Пейзажи, что-то корежится внутри парня: одно дело писать все эти вещи на бумаге и совсем другое чувствовать это по-настоящему. Не только чувствовать, но чувствовать постоянно. Разве любовь к себе это постоянная вещь? Она не уходит и приходит? Она всегда должна быть внутри? Но… но как же это сделать?       И это начинает тяготить. Когда он садится в электричку, и она плавно начинает относить его к дому (а еще и к привычной жизни среди других пришельцев, к обычной рутине, к своей комнате, где он столько раз тонул в своих мыслях, к своему дому, где к каждому уголку там привязана одна из версий его самого и к ощущению, что через считанные часы это чувство легкости исчезнет, и он снова начнет плутать в чувствах и ощущениях) это уже ощущается забитым гвоздем в толстое стекло — теперь, если его уронить, то оно рассыпется.       Что-то не так. Как будто бы что-то происходит не до самого конца — как будто бы в этой поездке он нашел путь к Чему-то, но это Что-То он так и не нашел, не отыскал. Как будто эти пункты на самом деле только булыжники на дороге или кирпичики, по которым нужно забраться в башню, но она кажется непомерно высокой и огромной.       Он снова повторяет себе, что все, что он чувствует к себе — это нормально. И он принимает эти мысли и хочет карабкаться дальше и в задумчивости своей не замечает, как он возвращается в город (не верит, что уезжал он только вчера; как будто бы все осталось как и прежде, но как будто бы появилось что-то новое. В фильмах такие поездки, обычно, кардинально меняют персонажа, но с ним этого не происходит, и он пытается отыскать причину: а как же Духовный Путь Героя? Все впустую? Хотя, может, причина в том, что он не герой фильма и не живет по сценарию? Иногда это правда расстраивает).       И он ищет эти причины в своей голове. Не замечает, как выходит с вокзала, как идет в сторону своего дома (пару остановок можно, пожалуй, и пешком пройти!). Не замечает, что музыка в наушниках выставлена на максимум, а режим шумоподавления включен. Не замечает, что сегодня холоднее, чем вчера или хотя бы, чем сегодня с утра: растаявшие раньше улицы теперь превращаются в небольшой каток с жесткой наледью.       И он не замечает, как начинает переходить дорогу на красный свет.       Вот так это и случается — машина пролетает мимо на большой скорости, тебя отбрасывает назад/вперед/вбок/на части (тут как повезет), перед самой смертью мелькают все маленькие кусочки твоей такой же маленькой жизни — вот ты впервые идешь в школу, держа маму за руку, вот неловко подбрасываешь валентинку, вот встречаешь рассвет где-то за городом со своим Особенным Человеком. А потом все — смерть. Может быть, кто-то попытается еще схватить твой дух и запихнуть обратно в покореженное тело под звуки: «Разряд! Разряд! Мы его теряем!».       Вот так это случается — заслушался музыку, не посмотрел по сторонам, не увидел красный сигнал светофора, рванул вперед, а там, на перекрестке, кто-то тоже торопится доехать на работу, например. И все, сразу минус две жизни.       И иногда чуда не происходит. Иногда кого-то не оказывается рядом. Вовремя не протягивает руку… и не вытягивает оттуда, откуда следует точка невозврата. Тебя самого в тот момент в голове не было, чтобы остановить на перекрестке или хотя бы посмотреть по сторонам и вовремя остановиться.       А потом все по классике: и жизнь проносится перед глазами, и резкий звук тормозов он слышит — слышит даже, с каким звуком он ударяется и как сильно сигналит автомобиль. А потом вспышка, боль и очень-очень белый свет, в который он бесконечно долго падает.

***

      Когда Юнги выпрыгивает из машины, он почти поскальзывается в своих кедах — он только сейчас вспомнил, что с утра передавали о том, что возможен гололед: тогда в голове еще больше выстраивается логическая цепочка, а от этого картинки в голове еще страшнее…       Хоби, Хоби, Хоби! Пожалуйста!.. Пожалуйста, будь жив, будь здоров! Хоби, мой хороший! Мой славный, мой милый, пожалуйста! Все что угодно сделаю, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста!..       Знакомая голова взволнованного Пак Чимина появляется на крыльце почти в тот же самый момент, когда Бэкхен паркует машину неподалеку от больничного корпуса — приезжают они наугад: куда определили Хосока пока не понятно и, наверное, нужно скорее бежать в регистратуру в главном корпусе. А что там сказать? «Мой самый светлый человек, мой Чон Хоби!!! Мне срочно нужно к нему!!!»       Пак пока не замечает Юнги и с тяжелым лицом трясет свой мобильник — брови его нахмурены и обычно пухлые губы сейчас сужаются до одной тонкой полоски: это тоже не помогает Юнги почувствовать себя лучше… совсем не помогает! Сердце стучит во всем теле, сжимает горло и эти сокращения мышц сдавливают еще и все каналы у глаз, отвечающие за работу выделения слез. Почему у него такое лицо? Что не так? Почему?! Где Хосок, что с ним!       — Чимин! — голос звучит громко уверенно, что удивляет — внутри-то он весь дрожит; Пак сразу с удивлением переводит на него взгляд, — что такое?       — А ты… чего тут? — удивляется, распрямляясь, — я думал, ты за городом!              — Был там! — бежит к нему, потом скользя по льду — на мгновение щекотное чувство Почти Падения схватывает его со всех сторон, но Чимин вовремя хватает его, останавливая, придерживая за локти.       — Юнги! Черт! Давай обойдемся без еще одних попаданий в травмпункт! — почти ругается, хмурясь, — эта дьявольская больница — там вообще связи нет! Дурдом какой-то! Мы пока дождались очереди, пока оформились, пока ждали прием — я только сейчас понял, что ни звонки, ни смс не проходили!       — Так что с Хоби, ты мне скажешь?! — перехватывает за плечи, — с ним все в порядке?       — Ох… Юнги.       …В сущности он и не слышит почти, что отвечает Пак — сказанного достаточно, чтобы сорваться и побежать внутрь корпуса; он бы побежал в любом случае, так зачем ждать? Не может уже.       Он давно уже ждет. И его, Юнги, тоже… давно уже ждут.       Серые длинные коридоры и много шума: главный корпус тот же, где располагается травмпункт, поэтому здесь неразбериха и общий хаос для поднятия боевого духа; много людей — кто перебинтован, кто с синяком под глазом, кто со снимками в руках: они громко переговариваются меж собой, делят очередь, ругаются; гололед не оказался шуткой и потому в городе появились осадки в виде падающих людей и разбивающихся машин — теперь все последствия здесь, в больнице. Шум становится фоном его быстрого биения сердца; слова уже почти соскальзывают с губ — они налившиеся, спелые, сочные: если не сорвать их с ветки сейчас, то упадут сами там, где придется и там, где это не будет нужно.       Мысли в голове замирают, парят так же неподвижно, как парят предметы в условиях нулевой гравитации: все что Юнги делает он делает как простейшие и самые жизненно важные приказы его мозга. Шаг, два, три — если остановится, то умрет. Если прервет себя в решающий момент, то вообще все было зря.       Четвертый шаг — он же прыжок в пропасть: только скорее по ощущениям, чем по сути. Там, куда он себя бросает, в отличии от пропасти, его ждут и там… так много всего!       Он почти набрасывается на парня по имени Чон Хосок, который конечно же, жив и здоров (большая его часть) и который не видит Юнги до самого конца — Хоби стоит к нему спиной, кажется, рассеянно пытаясь вникнуть в суть особенного громкого спора.       — Хосок!       Руки, да кто ж их разберет, где они? Скорее всего цепко хватаются за свитер Хосока, а потом перебираются к нему на шею и крепко-крепко обнимают, разворачивая его к себе. Ноги, а они где? Кажется, они встают на носочки, чтобы быть ближе к Хоби, чтобы у него была возможность крепко-крепко его обхватить и не отпускать, взглянуть ему в лицо и осознать, что с ним все хорошо. Губы, а с ними что? Не могут перестать остановиться и все продолжают, продолжают…       тараторить:       — Хосок! — прижимается он к удивленному парню покрепче, — я так испугался! Я так испугался! — сжимает его свитер пальцами, — я уж было думал! Я… я… я чуть сознание не потерял, пока ехал! Хоби! Хоби, Хоби!       — Ю…юнги? Ты… ты чего? — Хоби и не дышит почти — придерживает торс парня одной рукой, не смея пошевелиться.       …Может, он все еще без сознания и ему кажется? Может, он все еще в отключке и видит свои лучшие галлюцинации? Неужели это все правда может произойти прям вот так, в центре зала ожидания переполненного травмпункта среди ворчащих и переломанных людей, которые на мгновение будто бы притихли? Да ведь он такого не представлял ни в одной из своих вселенных — как это может быть правдой?! Это правда Он? Это правда…       — Чудо! — не сдерживается Хосок, крепче обхватывая парня одной рукой, — что ты тут делаешь?       — Хоби, я чуть с ума не сошел! — слегка отдаляется, но только для того, чтобы взглянуть в глаза и увидеть, что он действительно жив — только небольшие царапинки на носу, брови и губе! — я думал!.. Ох! — прикусывает губу, — Хосок, я думал, что случилось что-то очень страшное и… что я тут делаю? Конечно же я к тебе приехал, — поджимает губы испуганно.       — Все в порядке, Чудо, — улыбается мягко (и почти плавится: они все еще обнимаются — невыносимо! невыносимо! Пусть никогда не заканчивается! И пусть, что все вокруг стали неловко отводить взгляды от них! Пусть они в больнице!), — я жив, и я всего лишь почти попал под машину — похоже руку сломал…       — Всего лишь? Сломал руку?! — Юнги быстро отдаляется — какую руку?! Ни одна ни в гипсе! А он так накинулся на него! Что теперь! Вдруг он ему еще хуже сделал? Дурак, не подумал!       Он почти отдаляется назад, но уверенная рука Хосока на спине не дает отдалиться слишком сильно:       — Нет, нет, все в порядке! — продолжает обнимать левой рукой, — ну… болит конечно, но… жив буду… Чудо, я знаешь, какой глупенький?.. Не посмотрел, что горит красный… а потом — бам! На меня летит машина, а я поскальзываюсь прямо на переходе! Хорошо, что девушка за рулем небыстро ехала и вовремя затормозила — седых волос я ей, конечно, прибавил… Ну и шлепнулся неудачно и, кажется, стуканулся о бампер впридачу — ну ты представляешь, какой я неуклюжий? — шипит себе под нос, — невнимательный, рассеянный! Ну такая я дурачина! Ты представляешь, а! Вот такая я беда…       — Нет! Нет, нет, нет! — быстро мотает парень головой, — нет, Хоби, ты не глупый, ты не беда, ты вообще! — он делает паузу, снова привставая на цыпочках — и пальцы его с шеи вдруг перебегают на теплые щеки Хосока, — ты самый удивительный человек в моей жизни, ты слышишь? — вглядывается в его глаза, и по Хосоку даже пробегаются мурашки…       …Юнги глядит на него неотрывно: будто бы он и правда ему важен, будто и вправду его это все напугало так, что он чуть не потерял сознание; в темных глазах его плавают влажные огоньки, и светлые ресницы быстро моргают, пытаясь избавиться от лишней влаги — это бесполезно: Хоби все равно тонет в нем; тонет в этом ощущении его пальцев на своем лице, тонет в осознании их близости в эту секунду — как будто бы стираются стены этой темной переполненной больницы, будто бы взгляды других пациентов исчезают, будто бы в эту секунду, вот прямо сейчас, вспыхнула вспышка новой вселенной… и, наверное, лучшей вселенной Хоби еще не пробовал.       — Мне так жаль, что я не мог сказать тебе этого раньше, но Хоби! — Чудо быстро прижимается к груди парня, снова крепко его обнимая, — мне так жаль, что ты не услышал вовремя моих слов, мне жаль, что я не смог вовремя дать тебе то, чего ты заслуживаешь.       …Чудо не кричит об этом; слова его тихие, почти что даже не дрожат, но… но заставляют вдруг дрожать Хосока. Всего полностью — с головы до ног, включая сломанную руку и орган с аортой внутри, который смиренно поднял белый флаг и безоговорочно сдался в плен тому веществу, что не только вытекло с верхней пыльной полки, но и кратно приумножилось. Да, Юнги говорит это совсем тихо.       Но для Хосока это самые громкие слова.       — Хосок. Я хочу быть с тобой, — шепчет, — я хочу быть рядом с тобой. Я хочу проживать моменты своей дурацкой жизни вместе с тобой. Я хочу, чтобы ты начал видеть себя моими глазами — и когда ты увидишь, я надеюсь, что я буду рядом с тобой. Хоб?.. — снова направляет на него взгляд, — это мой самый честный ответ. Ты — моя самая главная причина продолжать, — поджимает губы, быстро моргая — слезки накатываются на глаза, и он уже с трудом видит парня, — Хоб? Помнишь? Есть миллионы причин уйти, но если есть хотя бы одна хорошая, то можно остаться. Ты — лучшая причина.       …Слова задыхаются вместе с ним; что он говорит — уже не разобрать: раствориться бы просто в объятиях, в этом моменте, в этом человеке напротив него.       — Прости, я тоже реву, — Хосок быстро покачивает головой, как бы стряхивая слезы, — я не могу поверить, я… — склоняет голову ниже, — Чудо… я…       Веки его закрываются, и две ровненькие дорожки слез прочерчивают путь на его щеках; он тянется ниже, пока щеки их не соприкасаются — там, где было мокро и солено, становится тепло и сладко. Одно его желание, и он может переместиться в другую вселенную «А вдруг» — а вдруг он меня сейчас поцелует? А вдруг он сейчас ко мне притянется? А вдруг он скажет, что ошибся? А вдруг я сейчас все испорчу? …Но нет. Сейчас он полностью и целиком находится в этом самом моменте, в этой самой вселенной, в которой решил устроиться и навсегда переехать жить — во вселенной, где он слышит себя, где он выбирает себя и где он чувствует все то, что с ним происходит в этот самый момент — а не то, чтобы он чувствовал, будь обстоятельства другими. И в этой же вселенной есть и он — его любимый Чудо. Одна из самых прекрасных частей этой вселенной. И его любимый Чудо тоже выбирает чувствовать именно здесь и сейчас.        И когда щека касается щеки и слезы их смешиваются на лицах — вот тогда в этой вселенной восходит рассвет нового дня — самого лучшего дня, с которого начнется вестись летопись новейших времен.       — Чудо. Ты мое Чудо, — славно улыбается Хосок, почти успокаиваясь.       Буря внутри успокаивается и рассветные лучи нового дня внутри ласкают все мягким золотистым свечением: почти полная безмятежность в тихой спокойной гавани, только вот…       — Ай! — все же шипит Хосок, кусая губу и это заставляет его скривиться от боли, — стрельнуло в руку так!       — Хоби…— слегка отдаляется парень, мягко опуская руку ему на плечо, — Врачи уже что-то сказали?       Хлюпенькие двери кабинета открываются, и на рассветное утро их Нового Дня вдруг опадают искусственные лучи неприятного желтого света, откуда выглядывает серое уставшее лицо медбрата. Мир возвращается в те же рамки, откуда парни пару минут назад выпали: не заметили даже, как стали центром интереса окружающих, не заметили, как женщина со сломанной ногой даже тихо всплакнула, а молодой парень завороженно схватился за сердце и мягко кивал им.       — Хосок Чон! — устало проговаривает мужчина, глядя на результаты — Снимки руки готовы! В процедурную — на гипс!

***

      Он всегда о таком мечтал — идти с рукой в руке. И чтобы рука эта принадлежала человеку, которого он любит. Удивительно все-таки, что мечты порой исполняются (только в следующий раз нужно будет более конкретно составлять карту желаний (хотя, у него и так было СЛИШКОМ конкретно), ведь все-таки он не планировал, что для этого ему придется сломать руку)       — Знаешь, что забавно, Чудо? — чуть замедляет шаг парень, вдыхая прогретый воздух полной грудью, пока на укрытой вечером улице мелькают редкие машины.       (Хосок внимательно следит за крошечными изменениями на лице Юнги — каждый раз, когда он называет его Чудом, на его крошечном солнечном лице появляется самая смущенная в мире улыбка — ну разве можно ей сопротивляться?)       — М? — гладит большим пальцем пальцы Хоби в своей руке (все еще не верит, но светится при этом от каждой-каждой секундочки рядом с Хосоком!)       — Я когда поскользнулся, упал… — проговаривает медленно, — похоже, отключился немного от болевого шока — я боль вообще не могу терпеть и… легко могу отключиться чуть что, — слабо улыбается, — но не знаю. Видимо, мой воспаленный разум захотел надо мной подшутить и… меня потом оттащили, потом посадили в скорую, где я начал приходить в себя, но… у меня как будто были видения. Картинки в голове… прям настоящие, — пожимает плечом.       — И… и что ты увидел?       …Юнги аккуратно глядит на парня, незаметно (как ему кажется, но все же очень явно) любуясь им: почему-то только смотреть на Хоби — это уже как будто греться на солнышке и чувствовать на себе его объятия.       — Себя маленького, — поджимает губы.       — Да? И что ты конкретно видел? — останавливается.       — Я… Я, Чудо, подошел к нему… к себе то есть… и обнял, — усмехается, но у смеха вкус горечи; он все еще очень отчетливо помнит эту странную картинку — почти сон, почти видение: крошечный покинутый взрослыми Чон Хоби — лет 7 или 8, который почти готов расплакаться: куда ему себя деть, куда пойти, что сделать? А что можно делать? А как себя вести? А что родители скажут?       Хосок подошел к этому ребятенышу и обнял — разве смог бы он дать что-то другое? Разве можно дать ему свою обиду, свою боль, сожаление? У Хосока вышло только обнять его — и это лучшее, что он смог бы сделать; и он прижимал его к себе, пока не почувствовал, что ребенок у него в руках успокоился: так и решил — теперь он будет защищать того маленького Чон Хоби, а не ругать его. Теперь он станет тем взрослым, который будет с пониманием относиться к нему — и будет его при этом любить.       — История закольцевалась, Чудо, — продолжает улыбаться, чувствуя, как Юнги плавно проводит по его пальцам, — так, наверное, и должно было случиться — ты спас меня от машины в первый раз, но все же мне было суждено попасть под ее колеса. Так что, думаю, эта история… подходит к концу.       Чудо встает перед парнем — рука в руке; глаза в глаза.       — Ты же знаешь, что бывает, когда одна история заканчивается? — Юнги слабо улыбается, опуская взгляд.       — Ну-у-у, — закатывает глаза игриво, — расскажи?       На мгновение Чудо затихает, медленно поднимаясь на носочках.       — Обычно, Чон Хоби… — приближается к уху, — начинается новая, — шепчет, обхватывая парня за шею.       …От шепота щекотные мурашки, которые перетекают в крепкие объятия. Юнги застывает так, прикрывая глаза: если наступает новая история, значит, должно быть и новое обещание — он обязательно станет твердым плечом для его Чон Хоби; он обязательно станет тем, на кого тот сможет положиться; он обязательно станет еще лучше ради него.       — И я хочу пойти в новую историю вместе с тобой, — улыбается Мин, и Хосок чувствует эту улыбку у себя на шее: перекручивает, — возьмешь, м?       — Возьму, — смеется, прижимая тело парня к себе одной рукой, — только в этой новой истории давай переходить дорогу на зеленый свет, м?