О влиянии.

      Мы с Щучкиным направлялись к дому коменданта. Я — чтобы поглядеть на Анечку, а Щучкин, чтобы выпросить денег на переподковку коня. Он, конь, то есть, ходил превосходно и ни капли не спотыкался, но Щучкин заблаговременно отрепетировал всю свою жалобную речь о том, что на коне ездить невозможно, и он, Щучкин, то есть, даже пару раз свалился с коня, пытаясь сесть в седло. — Ты, брат, понимаешь, что в нашем обществе очень сильное расслоение между бедняками и богачами. Я всего лишь играю этакого Робин Гуда, даже не обворовывая, а всего лишь прося денег у богачей — то есть у коменданта, и передаю беднякам, ну, в данной ситуации — себе, — разглагольствовал Щучкин, пытаясь оправдать себя. Он всегда сравнивал себя с каким-нибудь да героем средневековых баллад и романов, хоть сам на благородных разбойников мало был похож. Большее, с чем он мог бы себя сопоставить — маска Скарамуша из commedia dell’arte.       К коменданту мы зашли в крайне приподнятом настроении, тут же рассыпавшись пред ним в комплиментах. Точнее сказать, Щучкин стелился перед комендантом, я же просто кивал головой — я, хоть и имея цель, не хотел так унижаться. Комендант нас принял довольно-таки радушно, что не удивительно — если перед любым человеком его самого восхвалять, то он будет к вам относиться с крайним радушием в ответ.       Мало-помалу, Щучкин подбирался к теме денег, а я думал, как мне незаметно улизнуть от коменданта и обменяться с Анечкой парой слов. Тут внезапно комендант предложил выпить, в честь нашей с ним дружбы и примерного поведения, чему Щучкин несказанно обрадовался, а я побледнел — отчего-то интуиция подсказала мне, что комендант собирался перевести эту тему в недавнюю кражу вина, и тут я на Щучкина мог даже и не надеяться — он выдаст всё, даже не поняв, что только что сказал. — В качестве исключения, знаете ли. Вижу, что вы примерные офицеры. Сейчас, денщика пошлю, — сказал комендант. — Только вот, чёрт, ворует, видно, — вдруг грозно произнёс он. Мы с Щучкиным боязливо переглянулись. — Вчера-сь послал за лучшим вином своим, так ко мне приходит Никитка денщик, говорит, закончилось! И стоит, глазами хлопает, мол, не при делах. Ну я приказал его высечь, чтоб неповадно было, а он кричал, мол, батюшка, не я, не я, пощадите, — комендант утёр усы рукой. — Скотина редкостная! — Так что ж Вы, Василий Семёныч, давайте я схожу, не дело ведь это, — сказал я прежде, чем комендант не вспомнил ещё и про то, что этот самый денщик был причастен к Анечке — мне это могло сыграть не на руку. — Да нет же, куда Вы пойдёте! Пристало офицеру бутылки таскать? — возразил комендант. — Нет-нет, Вы не волнуйтесь, всё хорошо, — успокаивал я, тем временем предполагая, где может находиться комната Анечки в квартире Василий Семёныча. — Ладно уж, иди, — махнул рукой комендант. — С лестницы в подвал, направо, ключ под половицей. Принеси уж чего-то хорошего.       Я кивнул и выскочил за дверь, прихватив кувшин. Щучкин, ещё во время разговора моего с Василием Семёнычем, уже доставал карты из кармана. Я знал, что если Щучкин уломает коменданта на игру, то времени у меня будет предостаточно. Так Щучкин, сам того не зная, мне помогал выигрывать пари. Ни к какой лестнице я не пошёл, а тихонько прошмыгнул во внутренний двор, где на лавке сидела сама Анечка и что-то вышивала на пяльцах. Я быстро подошёл к ней и посмотрел на неё, изображая крайнее восхищение и любовь — такие взгляды я давно уже выучил и отточил до мастерства. Анечка испуганно вздрогнула, когда я подошёл. — Здравствуйте, Анна Евгеньевна, — как можно мягче сказал я и протянул ей руку, чтобы она могла дать мне свою для поцелуя. — Здравствуйте, — сказала она робко и протянула свою маленькую беленькую ручку. От простого приветственного поцелуя она жутко смутилась. — Вы, верно, Григорий Александрович? — Печорин, да, — кивнул я. Анечка тревожно оглянулась. — Не могли бы Вы подсказать мне, где в доме Василия Семёныча лестница в винный погреб? Он послал меня за вином. — А, конечно, туда Вам, — она неопределённо махнула рукой. Я видел, что она волновалась. — Спасибо, — ответил я и тихо, сочувствующе спросил: — Вы чем-то обеспокоены? — Нет-нет, всё хорошо, — ответила Анечка, но я не отошёл. Через пару секунд она всё же созналась. — Понимаете, я уважаю Василия Семёныча, но в некотором смысле он слишком… Резок. — Правда? — я сел рядом с ней на лавку и без зазрений совести положил руку ей на плечо. Анечка глубоко вздохнула и вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками. Я в первую секунду даже растерялся, но после быстро подал ей свой носовой платок. — Ах, Григорий Александрович, Вы простите, но знали бы Вы, знали бы!.. — она утёрла слёзы платком и, уже несколько спокойнее, тихо, тревожно осматриваясь, зашептала. — Понимаете, Василий Семёныч чересчур жесток. Вчера выпорол Никитку за то, что он не делал. Василий Семёныч подумал на Никитку, что он вино выпил, но не делал этого Никитка мой, не делал! Я вступилась было за него, но Василий Семёныч… — она замолкла. — Он бьёт Вас? — очень аккуратно спросил я. Ответом послужил тихий всхлип. — А когда выпьет, так ужас, — Анечка опустила взгляд. Я нежно приобнял её за талию. — Мы уж хоть сегодня постараемся привести его в хорошее настроение. Я наливать ему почти не буду, прослежу. Только не плачьте, Анечка, — я провёл большим пальцем по её щеке, стирая мокрый след. Она взглянула на меня самым чистым взглядом, который, пожалуй, может быть только у ангела, снизошедшего на землю.       Я резко встал и пошёл в подвал. Ну что же — было заложено начало! Отчасти мне было жалко Анечку, но с другой стороны — мало ли на земле русской таких вот жён с мужем-тираном и мужей со сварливыми жёнами? Что же, всех их жалеть — никаких сил не хватит, да и на себя времени не будет. Анечка теперь во мне увидела героя, этакого спасителя, мессию. Быть может, играть с чувствами загнанной жертвы было и отнюдь не благородно, но какое мне было до того дело? Мир жесток, в конце концов. А я был честен с самим собой и никогда себя не представлял на месте героя. Я был всего лишь человеком, потомком первых грешников, Адама и Евы.       Когда я уже выходил из погреба и закрывал дверь, меня окликнул денщик. Я оглянулся. О, он выглядел чересчур грозно — густые нахмуренные брови и тяжёлый взгляд вкупе с медвежьим телосложением. — Чего ты пришёл? — спросил я. — Велели спросить, где Вы шляетесь, — всё тем же грозным голосом ответил Никитка. — Прямо так и сказали? — я старался придать голосу непринуждённости, однако смотрел я прямо в глаза денщику. Мне не раз говорили, что взгляд у меня жуткий, но на денщика это не сработало. Тогда я невзначай провёл по эполетам мундира, который так и не снял, показывая, кто из нас тут был выше. Денщик тут же присмирел. — Василий Семёнович велел мне разыскать Вас и спросить, не случилось ли чего плохого, из-за чего Вы задерживаетесь, — опустил он голову. — Чу́дно, — я, вместо того, чтобы спрятать ключ обратно под половицу, сунул его в карман. — Вы чего делаете, положите ключ обратно, — ощерился Никитка. — Нет-нет, я его лучше лично в руки Василию Семёнычу отдам. А то вдруг, знаете, опять вино начнёт пропадать.       Никитка был в чрезвычайной ярости от собственного бессилия. Но бессилие это, к слову, было совсем другое, нежели бессилие того же Крецберга, заключавшееся в слабости его характера. Бессилие Никитки было предписано сословным строем, и никак, при всём его желании, он не мог на меня ни прикрикнуть, ну уж тем более замахнуться. Можно было бы, конечно, задуматься о том, сколько в России такой ярости, хранящейся в крестьянах и лакействе разного рода, но мне было важно другое — страх денщика передо мной давал мне преимущество в отношениях с Анечкой.       Никитка пошёл прямо со мной рядом по лестнице, и чересчур явно, что специально, задел кувшин локтём, так, что вино плеснуло мне на белоснежный мундир. Он проскрипел с нескрываемым удовольствием: «Извините», но я, вместо того, чтобы разозлиться, лишь рассмеялся. Никитка, будь со мной одного сословия, сейчас непременно кинул бы мне перчатку в лицо.       Впрочем, далее ничего особого интересного не происходило. Комендант, хоть я и старался его отвлечь, выпил изрядно. Щучкин так и не стал просить у него денег — выиграл у поддатого Василия Семёныча несколько рублей и был крайне доволен. Мы, счастливые от выпивки и обоюдных успехов в наших делах, собирались пойти к Крейцбергу. — Чтобы тыкнуть его в то, что мы-то, в отличие от него, вот как сдружились с комендантом и даже вылакали у него целый кувшин, при том совершенно законно, — пояснил мне Щучкин.       Проходя мимо юнкерской казармы, где усердно работали топорами и рубили деревянные чурки сами юнкера, я вдруг услышал знакомый голос, который сначала крякнул от боли, а потом закричал: — Ах ты сиволап треклятый, да я тебе сейчас этим топором… О, Григорий Александрович, здрасте! — вдруг увидел меня Грушницкий. Я коротко кивнул, а Щучкин тут же широко замахал рукой. Юнкер, который, видимо, уронил Грушницкому топор на ногу, с уважением посмотрел на него. Я слегка махнул рукой, чтобы Грушницкий подошёл. Он что-то шепнул на ухо юнкеру и быстро подбежал к нам. Я тут же схватил его за ухо и чуть отвёл. — Ты когда вино наливал, из какой бочки это делал? — зашипел я. Грушницкий, на удивление, из моей хватки вырваться не захотел. — Из маленькой такой, чуть дальше влево от двери. А что? — И она, наверняка, после тебя, почти пустая осталась? — Наверное. В ней, итак, немного было, — пожал Грушницкий плечами. — Ну и дубина. Это самое дорогое вино в комендантском погребе было. Из-за тебя денщика выпороли, знаешь? — Что с того? Мы зато какого вина хорошего выпили.       Я дал Грушницкому лёгкую затрещину. Он удивлённо раскрыл рот, но после закрыл его и отвернулся с видом до смерти обиженного человека, театрально потирая затылок. — За что? — взвизгнул он. — За неблагородный поступок. — Да что ты с ним так? — вздохнул Щучкин.       Я сейчас ужасно лицемерил — мне ли о благородности говорить! Но мне хотелось просто немного принизить авторитет Грушницкого за его появившийся авторитет перед сослуживцами — а то ли ещё будет, когда можешь по имени-отчеству здороваться с офицером — и разуверить его в моей образцовости, как сам он выразился. Не любил я быть авторитетом — высок шанс разочаровать общественность. Лучше, считал я, находиться где-то побоку, быть уважаемым, но сохранять себе безответственную свободу.       Грушницкий, с гордым и важным видом, отошёл от нас, дальше рубить дрова, мы же пошли к Крейцбергу. Юнкер всем своим видом показывал, что больше со мной ни в жизнь не заговорит. Что же, я полагал, его обиды хватит примерно до следующего раза, когда я брошу что-то положительное в его сторону. Чувства молодых юнош были слишком ветрены и неустойчивы, чтобы отказываться от возможности иногда поиграть с ними.       Во мне возникало какое-то чересчур детское и шаловливое чувство, велевшее мне подурачить ещё одного человека. — Слушай, Щучкин, я тебе всё же расскажу, отчего меня так долго не было — я разговорился с Анечкой. Она так ко мне доброжелательна и мила, — непринуждённо начал я, наблюдая за тем, как Щучкин морщит нос. — Ну что ты, брат, тебе только кажется, ты ведь сам понимаешь, что шансов с ней никаких нет совершенно, ты драматизируешь! — разглагольствовал Щучкин.       Э-как! Я драматик, оказывается! О, никогда не видел человека, так сильно стремившегося выиграть пари и получить себе в имущество серебристую саблю!