О влиянии.

      Комендант решил затеять бал. Надо отметить, что бал на периферии нашей страны кардинально отличается от балов и приёмов в столице или других крупных городах. Никакой записки за три недели — пришёл мальчишка-почтовой, сказал, что через два дня бал, и дальше пошёл. Наряды у дам и господ отнюдь не новые. Дамы чуть-чуть перекраивали свои старые платья и только. Женщин в крепости было куда меньше мужчин, поэтому либо кавалерам придётся отсиживать большую часть программы, либо дамам плясать до обморока. Люди на окраинах почти что отбрасывают правила светского этикета и ведут себя чуть более естественно, чем на роскошных балах. Хоть всю светскую жизнь я не слишком и любил, но окраинные мероприятия мне чем-то и нравились. Нередкие громкие споры и скандалы часто разряжали атмосферу. Может, горный воздух так влияет на людей.       За пару часов до назначенного времени ко мне пришёл Щучкин в сопровождении Крейцберга и, как ни удивительно, Грушницкого. Последние двое теперь были необычайно меж собой похожи — два напыщенных молчаливых идиота. Щучкин же, в своём репертуаре, вещал о том, что комендант созвал вообще всю крепость, и там, быть может, будут даже и крестьяне. Я же с невиданным для себя терпением наблюдал, как Щучкин хозяйничает в моей квартире. Грушницкий же не без интереса рассматривал мой быт, иногда удивлённо разевая рот — видимо, не довелось ещё поглядеть на обычные, людские квартиры, исключая детскую комнату и казарму. — А что тебя тоже пригласили? — спросил я у юнкера. Он мне не ответил.       Грушницкий только посмотрел на меня высокомерно и отвернулся к Крейцбергу. К моему смеху, Крейцберг ровно так же высокомерно посмотрел на юнкера и отошёл от него на другой конец комнаты. — Крейцберг, а скажите, есть в крепости женщины, с которыми недурно было бы и мазурку станцевать? — спросил юнкер у него. Крейцберг долго молчал и разглядывал свои ноги. Потом поднял голову и сказал Грушницкому: — Яблочкин, сходите за лакеем, у меня сапоги грязные. — Как Вы меня назвали? — мгновенно вспылил юнкер. — Яблочкин. Не так тебя зовут что-ли? Забыл, извини, — пожал плечами Крейцберг с насмешливым взглядом. — Вам может и самолично сапоги почистить? — продолжал гнуть своё Грушницкий. — Не отказался бы.       Раздосадованный, Грушницкий всё же сходил за лакеем. Пока слуга, скрючившись, шаркал щёткой по сапогам, сам Крейцберг в это время успел повздыхать о наивности и вспыльчивости грядущего поколения. Я напомнил ему, что у нас с юнкером разница года в четыре, если не меньше. Крейцберг объяснил, что есть разница между возрастом душевным и телесным. Я весьма иронично ему поддакивал и иногда восхищался, так, что он скоро замолчал. Грушницкий кидал невыразимые взгляды на меня и Крейцберга. Щучкин, о котором я уж и позабыл, самозабвенно рылся в моём трюмо. Le bal n'a pas encore commencé et la farce danse déjà. — Печорин, Печорин! У тебя есть белила? — видимо, щучкинский обыск трюмо не увенчался успехом. — Не имеется, — ответил я, набивая трубку. Не курить в этом цирке было невозможно. — А румяна? — Я тебе кто? Нет, конечно. — Ну хоть щипцы, — раздосадованно промычал Щучкин, в попытках хоть как-то улучшить свой внешний вид. — Никак нет. У меня boucles naturelles, между прочим. — Щучкин, тебе никакие щипцы с таким лицом не помогут, — отряхивал перед зеркалом мундир Крейцберг. Атмосфера между ним и Щучкиным нарастала такая напряжённая, что казалось, будто они вот-вот подерутся. Что же, не удивлюсь, если после вечера выйдет драка. — Уйду с этого «бала» как только выпадет возможность. — Щучкин, не волнуйтесь, в нашем обществе любят за душу. Особенно, если к широкой душе прилагается толстый кошелёк, — вдруг как-то робко и быстро сказал Грушницкий, стоявший подле окна. — Острите, юнкер? Похвально! — обратился я к нему. Он тут же, видно было по взгляду ко мне подобрел. Что и требовалось доказать — одно доброе слово, и юноша будет питать к вам самые светлые чувства. — Где услышали? — оборвал его радость я. — Сам сочинил, — опять надулся Грушницкий. — Твоей ли корове о богатстве мычать, — выплюнул Щучкин.       А далее Крейцберг, конечно же, не смог пропустить мимо своих ушей народную пословицу, которую он считал главным признаком дурного происхождения, начал смеяться над Щучкиным, Щучкин стал браниться в ответ, и, примерно на моменте, где он выкинул очень нелицеприятное ругательство в сторону Крейцберга, я вышел из своего же дома. С отрывом в минуту за мной выскочил Грушницкий с шинелью в руках. — Их лучше оставить. Надеюсь, после моему лакею не придётся отмывать пятна крови с пола, — отметил я. Грушницкий на меня не смотрел, задрав нос к небу. На шее его красовался отвратительно-красный бант, который мне невероятно мозолил глаза. — А знаешь, бант этот тебе идёт, — абсолютно серьёзно сказал я, полагая, что юнкер, желая противоречий, тут же его снимет. Но нет, он лишь слегка снисходительно сказал: — Благодарю. — Ты на меня неужто обижен? — мне порядком надоели эти его замашки на высокомерие и серьёзность. — Ничуть. На Вас уж точно, — ответил Грушницкий с невероятно чванливой интонацией. — Славно. А то бы был как дитя малое. Знаешь таких, которые взрослым пальчиком грозят, когда их выпороли? — смеялся я. О, самолюбие юнкера сейчас наверняка было готово рассыпаться в прах. — А Вы со мной не шутите. Вы знаете, я ведь ненароком могу и перчатку пред Вами уронить, — намекнул Грушницкий. — Главное, чтобы не обе сразу, — по его непонимающему лицу я сразу же понял, что ни капли о балах и дамских языках он не знает. — Знаете про язык платков, перчаток, мушек? — Слыхал что-то, — юнкер слегка наклонился ко мне, желая, чтобы я поведал ему эти тайны. — Ах, ну, тебе ещё многому предстоит научиться, — вслед за моими словами из дома вышли Щучкин и Крейцберг с крайне мрачным видом. Я похлопал юнкера по плечу, мол, позже всё тебе разъясню. — Слушай, ну, мы не специально, — выдохнул Щучкин. — Я, так уж и быть, отдам тебе денег за это, — заявил Крейцберг. — Что? — потирая переносицу раздражённо спросил я. Я уже догадывался, что мой дом громят в моё отсутствие. — Зеркала у тебя больше нет, — угрюмо произнёс Щучкин.

***

      Я всё поторапливал моих спутников — нужно было поскорее пригласить Анечку на танец, пока её не заняли другие претенденты (а таких было много!). Щучкин, разгадавший мой замысел, плёлся очень медленно, пару раз чуть не упал и приостановился, чтобы перевести дух. Грушницкий, предвкушавший бал как что-то новое и неизвестное, также раздражался из-за Щучкина. В конце концов он не выдержал, и в сердцах воскликнул: — Да давайте его здесь оставим, он плетётся как старая кляча! — А и впрямь, что это мы? — сказал я и мы трое, с Крейцбергом, пустились чуть ли не бегом, что, конечно, выглядело не слишком солидно, но зато оскорбляло Щучкина. Щучкин всё же ускорился и мы в рекордный срок подоспели к дому коменданта. — Щучкин, ты отвратительный человек, — отметил Крейцберг. Слава Богу, Щучкин решил в кои-то веки промолчать. — Грушницкий, твоё замечание насчёт клячи, безусловно, верное, только прошу, больше не выкидывай настолько грубых слов. Тебя могут дурно воспринять, — поучал я юнкера, прежде чем мы зашли в дом. — Лучше оскорбляй народ в более завуалированной форме и стихотворно. На эпиграммы с рифмой люди отзываются положительнее, — Грушницкий важно закивал. Щучкин на него плохо влияет. Пожалуй, юнкер был бы чуть менее расхлябанным, если бы не был знаком с Щучкиным.       Комендант встретил нас с огромным радушием, хоть мы и несколько опоздали — уже прошёл полонез, и пары танцевали польку. О, до чего же был первобытен и нелеп бал в своей хаотичности. В углу залы стоял кургузый старичок, играющий на скрипке. И не пытаясь играть в ноты старику, мальчишки рядом с ним пиликали на скрипках поменьше. Вдобавок к этому скрипели половицы под ногами уже танцующих пар. Даже Щучкин, почти не имеющий какого-либо чувства вкуса и музыкального слуха, умоляюще посмотрел на меня. — А где Крейцберг? — вдруг оглянулся Грушницкий. Крейцберг, похоже, не выдержав этой какофонии, вовсе ушёл с бала, не успев даже ни с кем поздороваться.       Однако к Щучкину быстро подошёл ещё один офицер, попытавшись завязать разговор и со мной, а к юнкеру подкралась пара таких же как он, в шинелях. Мельком расслышав юнкерский разговор, я узнал, что их троих за «особые заслуги» пригласили на бал. Плотно сбившись в кружок, они обсуждали, как незаметно протащить с бала немного шампанского в казарму. «Каждому поровну, у нас, братья, равенство» — юнкера-социалисты, ха, интересно!       Оставив Щучкина и офицера, я извинился и скоро начал искать Анечку. Она сидела в окружении нескольких дам почтенного возраста. Мне стало неловко вмешиваться в дамский кружок, а потому я встал чуть поодаль и всё смотрел на неё в упор. Наконец, к моему счастью, одна из дам заметила меня и воскликнула: — Господин Печорин! Рады Вас видеть!       Чего уж греха таить, внешне я был привлекателен для женщин. Пара дам, уж явно старше меня, но выглядевших довольно молодо, о чём-то зашушукали. Я поклонился. Всех я тут, так или иначе, знал, так что представлять никого никому не требовалось. Я обернулся к Анечке и посмотрел на неё тем взглядом, от которого женщины обычно сходят с ума. — Анна Евгеньевна, ma chère, Вас ещё никто не успел пригласить на мазурку? — Анечка заглянула мне за плечо. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что там стоит комендант. Конечно, много танцевать с женой было неприлично, да и Василий Семёныч был занят гостями, но я был уверен, что он не собирался отдавать свою жену ни в чьи лапы. Анечка заглянула в свою книжечку и тихо, робко произнесла: — Нет. Я пока никому не обещала. — Тогда позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас на мазурку.       Послышалось тихое, но звучное, словно пенье ангела «с удовольствием». Я взял её крохотную ручку в белой перчатке и поцеловал. Анечка несколько зарделась. Я мог бы закончить на этом, и весь вечер до конца бала сидеть, играя в карты с господами, но у меня было слишком хорошее настроение, чтобы отказать кому-то в удовольствии станцевать со мной. Я обернулся к одной хорошенькой, но уже довольно взрослой даме, муж которой тысячу раз уж был рогат. — А Вы, мадам, сегодня замечательно выглядите. Не откажете в удовольствии сплясать со мной кадриль?

***

      После безумно резвой и быстрой кадрили я порядком устал, а потому сидел рядом с Щучкиным и тихо пил шампанское, вытирая лоб платком. — Я, пожалуй, на охоте не устаю так, как с этой дамой. Чертовка, ещё и ногу мне отдавила. — А она ничего так, Печорин. Ты ведь её и её мужа знаешь… — загадочно произнёс Щучкин. — Он отвернётся, а она уж пустится со всем окружением. Не хочешь с ней немного, — он потёр руки, явно намекая на что-то. — Побойся Бога, она приличная женщина! — воскликнул я. — Она к тому же меня старше лет на десять, вдумайся. — Ах, почтенные опытные дамы! А ты смотри, у юнкера нашего с этим проблем никаких нет.       Он показал на Грушницкого, который в углу залы крутился с какой-то маленькой девчонкой лет двенадцати, очевидно, прибежавшей на бал вместе с родителями или старшим братом. Девочка стояла на носках юнкерских сапогов и громко смеялась. Это было даже несколько мило — наблюдать за двумя почти что детьми, ещё не познавшими высший свет. Наконец, девочку окликнула дама почтенного возраста, очевидно, мать или бабка, а юнкер поспешил за стол недалеко от нас. Почти мгновенно рядом с ним оказались двое других юнкеров. — Чего, брат, невесту уже себе ищешь? Не слишком молода? — со смехом спросил рыжий юнкер у Грушницкого. — Года четыре и невеста будет, что время терять, — заложил руки за голову Грушницкий, задумчиво поглядывая в потолок. — Вот и верно. Это как с хорошим конём, надо жеребёнком брать, — засмеялся юнкер со светлыми волосами. — Поречкин! Ну как же, о женщине, хоть и маленькой, а отзываться как о лошади! Стыд! — тут же осуждающе воскликнул Грушницкий. — Это мы оттого с юнкером братаемся, что и товарищей надо жеребятами брать? — толкнул меня в бок Щучкин. Грушницкий тут же обернулся на знакомый голос и жестом обратил на нас внимание спутников. — Ах, господа, и вы тут. Могу иметь честь вас всех перезнакомить? — Грушницкий начал представлять нас друг другу. — Это вот, Поречкин с Цыбулевым, мои верные товарищи и сослуживцы. Друзья, это Щучкин, и, конечно же, — я заметил, что юнкер как-то замялся, — мой дражайший друг, Печорин.       Юнкера смотрели на Грушницкого как на авторитета, а тот только и рад был, снисходительно их хлопая по плечам. Очевидно было, что вот так близко и фамильярно они с чинами выше общались впервые. Разговор завязался достаточно быстро. Ради приличия мы, конечно, сперва обсудили нейтральную тему службы — юнкера хвалились новым обмундированием, а мы с Щучкиным им мельком рассказали о некоторых битвах. Далее Цыбулев ненароком упомянул саблю, которую его отец выкрал у горцев. И тут же Щучкина понесло — он вспомнил о споре. — А ты погляди, Анечку уже все пообхаживать успели. Отбоя в мужском внимании у неё нет. Что ж ты сидишь тут с нами? Уведут, — говорил мне Щучкин. — А что мне волноваться? — хмыкнул я. — Я её пригласил уж на мазурку. Думаю, это нас сильно сблизит к концу вечера. Не думаешь? — Думаю, если уж её никто другой не пригласил, на то причины были. В лице некоего господина, — проскрипел Щучкин. Юнкера меж собой переглянулись. — Да что вы, не так страшен чёрт, как его малюют. Василий Семёныч человек очень благородный, я считаю, — развёл руками Грушницкий, очевидно готовый сказать что-то колкое. — Вы ведь только вдумайтесь, с какой добротой он относится к тем, кого жизнь чем-то обделила. Ну скажите, какой ещё человек будет столь милосерден, чтобы глухому человеку дать такую важную работу? — О чём ты? — поднял бровь Поречкин. — Как о ком? О скрипаче, конечно же! — воскликнул Грушницкий. Юнкера тихо рассмеялись. — О, да он ещё в одном благороден — у кого хватит душевности, чтобы прямо около погреба оставлять ключи от двери, — добавил Цыбулев. Я напрягся — было бы нехорошо, если другие люди знают о нашей недавней афёре с вином. — А как он хозяйственен! За каждой бочкой следит! За каждой половицей, чтобы не скрипела, — смеялся Поречкин. — Что же, господа, я гляжу, Грушницкий уже успел поведать о своих подвигах вам? — я обратился к юнкерам довольно непринуждённо, не желая спугнуть их доверчивый настрой. — О, конечно, конечно. Да и не только нам. Грушницкий у нас нынче местячковый Робин Гуд, верно я выражаюсь? — хлопнул юнкера по плечу Цыбулев. — Куда уж, Д’Артаньян, не меньше, — отозвался Щучкин. — И мы с ним, три мушкетёра, — сказал он уже мне. — Ну, господа, это забавно всё, не спорю, но прошу, тише, услышат ненароком, — попросил я, уже с укором смотря на Грушницкого. Останься мы наедине, я точно ему выскажу пару слов.       Отсмеявшись, юнкера всё же замолчали. Немного распив игристого, они с некой тревогой и благоговением спросили меня: — Господин Печорин, вы ведь говорили об Анне Евгеньевне, это жена коменданта. И Вы не боитесь совсем его гнева? — О, Печорин храбрец, он ничего не боится, — ответил за меня Щучкин. — Ты им расскажи. — Про что? — я даже не предполагал, что он имеет в виду. — Как о чём! О талисмане, помнишь? С Горе-горы?       Юнкера с интересом придвинулись ко мне. Это Щучкин имел в виду мой какой-то старый рассказ, который я ему поведал в качестве какой-то героической баллады, но он, по своей наивности, мне и совсем поверил. Не хотелось и сейчас врать, но юнкера ждали, а потому я, приняв серьёзный вид, начал рассказывать: — Очень давно, когда мой дед совсем ещё молодым был, сослали его сюда, на Кавказ. Жил он чуть южнее отсюда, в Грузии. Полюбилась ему одна грузинка тогда, да только никак не отвечала она на его ухаживания совсем. Захворал дед мой тогда, ни пить, ни есть не мог — пришёл к грузинке он той ночью тайком, в ноги кинулся, спрашивает: «Сула, любовь моя, как мне руку и сердце твоё получить, что мне сделать для тебя, чтоб ты меня в ответ полюбила?!». И отвечала ему Сула: «Ты, русский офицер, поднимись на Ушбу, да принеси мне ветку с дерева, что растёт меж двух её рогов, тогда я твоей стану». Долго, долго отговаривали все подниматься на гору, сказывали, что несчастье ждёт тех, кто поднимется туда, и что живым не вернутся оттуда. Да не слушал никого мой дед — собрался рано поутру, накинул бурку и пошёл в гору. Вы, верно, знаете, что в горах снизу только тепло, а чем к солнцу ближе, тем холоднее. И долго карабкался мой дед по скалам, стёр подошву у сапог, руки до мозолей стёр. Но дошёл всё ж до перешейка меж двух вершин, сорвал ветку с дерева, а себе камень из корней вынул махонький, и сказал: «Коль вернусь живым, то камень этот мне и сынам моим удачу будет нести до скончания веков». Так и вернулся он в аул тот грузинский, и Сула тогда его вмиг полюбила. И когда умер дед, то ветку вместе с ним схоронили, а камень сначала отцу отдали, а после уж и мне. Вот с тех пор наш род удача и преследует всюду — коли предок мой из объятий смерти фортуну принёс, — закончил рассказ я, театрально устремив глаза вдаль и склонив голову набок. Юнкера восхищённо смотрели на меня с раскрытыми ртами. Ну, что же, теперь я заслужил их почёт и уважение. — А покажите камень, раз Вы его везде носите с собой? — спросил Поречкин. Камней я, естественно, с собой не носил. — Нельзя кому попало показывать. Фортуна она ведь как птичка, её чуть-чуть отпустишь, и она всё, фьют, — я неопределённо махнул рукой. Надо было переключать фокус внимания с меня на кого-то другого. И я уверен, Грушницкий будет очень рад вниманию к своей персоне, а то зачах уже весь, пока я тут разглагольствовал. — А ты, Грушницкий, отчего не танцуешь? — я мельком наблюдал за ним всё время, чувство, сродни отцовскому, — он всё жался по стенкам или беседовал с товарищами, а на женщин даже не заглядывался (кроме, конечно, той девочки, но это была так, игра). — С кем? Все тут стары как смерть и мне в матери годятся, — с горькой усмешкой ответил он. — Кроме жены коменданта. Она мила.       Я кинул на него очень выразительный взгляд. Юнкер, очевидно, понял, что сказал лишнего. — Но там, вижу, и без меня ей хватает. — Ты мне не соперник, — с угрозой сказал я ему, очень близко наклонившись к уху так, чтобы никто больше не слышал. Будь я реально влюблён в Анечку, то ни в жизнь такого не сказал — было бы намного интереснее добиваться любви женщины, имея помехи. Но две недели, отведённые мне Щучкиным, скоро кончались, поэтому Анечку мне нужно было поразить как можно быстрее. — Нет-нет, я и не заглядываюсь на неё, — тут же ответил Грушницкий. — А что, брат, не танцевал ни с кем? — Щучкин с видом заговорщика ухмыльнулся юнкерам. Видно, честь сбивать спесь с Грушницкого отойдёт сегодня не мне, но и на том я был доволен. — Это мы быстро исправим. Видишь вон ту красавицу — и тут Щучкин указал на невероятно раздавшуюся вдову Шмелёву в траурном платье с брошкой, ужасно похожей на зелёную муху. Характером она была также крайне скверна и брюзглива. — Замечательная женщина! Сам бы станцевал с ней, но нет, брат, оставлю тебе, — с иронией хлопнул Грушницкого по плечу Поречкин. — Ты не смотри на внешность, в нашем обществе любят не за неё, — вспомнил я цитату его самого. — У неё крайне широкая душа. — И гузно! — чересчур громко воскликнул Цыбулев. На него недоброжелательно кто-то оглянулся. Щучкин, видимо только сейчас оценив свой статус и власть, погрозил ему пальцем. Но сперва зажал рот, чтобы не рассмеяться. — Пойдём, я тебе её представлю, — я подхватил юнкера под руку и, под его препинания и смех товарищей, повёл к Шмелёвой.       Шмелёва сидела совсем одна. Уверен, не мы одни шутили о ней за спиной, поэтому Шмелёва очень удивилась, когда мы к ней подошли. Уверен, она бы и расплакалась от чувств, будь чуть менее чёрствой. Смотрела она, однако, лишь на меня, будто не видя моего спутника в толстой серой шинели. — Госпожа Шмелёва, рад Вас видеть. Позвольте представить Вам моего дражайшего друга Грушницкого, — я говорил с такой издевательской интонацией, что юнкер весь сморщился. — Д-да, я бы очень хотел, — Грушницкий сглотнул, — Vous inviter à une dangereux. — юнкер допустил ошибку, отчего Шмелёва очень ярко нахмурилась. Она посмотрела юнкера с ног до головы и обратно со взглядом, каким самый матёрый конюх оглядывает грязь в конюшне. — Ах, нет, попрошу, меня уже пригласили. Извините, в другой раз, — сказала она, очевидно, соврав. Ни один из них не хотел приближаться к другому. Юнкер еле выдавил из себя печальную гримасу, по дрожащей руке его я понимал, что он ликует. Но всё же этот случай надолго останется у него в памяти как символ божьей благодати. — Очень жаль, очень жаль, — пробормотал юнкер, а меня самого потянул к выходу. — Пойдёмте, прошу. У Вас не найдётся табаку?