О влиянии.

      Мы выскакиваем на улицу. Вечереет, воздух холоден как зимний снег, а небо уже чернеет, разливаясь чернилами по небосводу. Красота. Ночи здесь, на юге, приходят быстро и внезапно, короткие светлые петербургские ночи им не ровня. Юнкер поворачивается ко мне, кивая. — Табак есть? — Да вот же, погоди ты, — я вытягиваю из-за пазухи табакерку — в серебре, с виноградными лозами на крышке. — На, нюхай.       Грушницкий неумело скатывает шарик, слишком резко вдыхает, а после абсолютно беспардонно расчихивается во всё горло. — Сударь, я гляжу, Вы очень опытны в нюхании табака, — произношу я с усмешкой, наблюдая, как он трёт нос рукавом. — На тебя смотреть мерзко. — А Вы не смотрите. Гад Вы, вот кто, — оскорблений, произнесённых с такой уважительной интонацией я ещё не слышал доселе. — С такой épouvantail меня знакомить. Да чтоб она Вашей женой стала, — он протягивает мне обратно табакерку. — Ты ругайся потише, — предупреждаю его я. — А я не ругаюсь. Вы что, отрицаете, что Вы гад, а Шмелёва — пугало? — он задирает голову и произносит очень важно и торжественно. — Я правдоруб, а не скабрёзник, — я смеюсь над его этим высокомерием и чувством собственной значимости. — Не смею отрицать, не смею. Предлагаю тебе прямо сейчас подойти к кому-то и высказать всё, что ты о нём думаешь. Но предупрежу: ещё раз назовёшь меня гадом, и не сносить тебе головы. — Все так говорят. На деле же, все лишь на словах такие грозные. А на деле… — Грушницкий смотрит на меня с насмешкой, не замечая, что сам себя только что и обличил. — Ну так что же ты тогда. Давай, чего боишься? — я смотрю ему прямо в глаза, каждый раз наклоняя голову вслед за его убегающим взглядом. — Вы мне мозги не пудрите, — говорит наконец Грушницкий, поникнув головой. — Я не хочу лишней крови сейчас. Вы мне к тому же товарищ, — добавляет он с какой-то жалостью. — Товарищ, о как! — я щёлкаю пальцами. — Мне вот всегда казалось несколько странным и нелепым называть людей, которых знаешь несколько дней или недель, сразу товарищами. Грушницкий, ты так не думаешь? — Отчего бы мне так думать? У меня есть верные друзья и товарищи, знаете ли. Необязательно для этого знать друг друга с колыбели, — фыркает он. — О, и кто же у тебя в товарищах? Щучкин, может быть, который за спиной у тебя смеётся и врёт в лицо? Поречкин с Цыбулевым, которые в тебе лишь сослуживца видят, и не вспомнят даже лица твоего после приказа? Они-то твои товарищи? — во мне вдруг взыграла злость и раздражение. Захотелось ткнуть этого юного и несмышлёного мальчика лицом в суровый нрав общества. Может, в этом моём возгласе был и оклик себе в юности — себе, которому никто не решил упомянуть о том, что не стоит доверять и верить каждому, что во всех существуют корыстные и бесчестные помыслы.       Грушницкий молча стоял, стеклянными глазами глядя в землю. А ко мне потихоньку приходил стыд за потерю самообладания. Я расправил мундир, передёрнул плечами, и хотел уже было обратиться к юнкеру, чтобы мы мирно расходились, как он начал говорить первым. — Григорий Александрович, Вы — законченный циник, ни во что не верующий. Вы это всё неправду говорите, не от чистого сердца, а потому, что Вас обидели. Вы — просто обиженный на мир человек, — я хотел вставить что-то едкое, но мне резко щёлкнули по губам пальцем в кожаной перчатке — я даже притих. — Тихо! — в моих глазах читалось, наверняка, недоумение. В глазах у Грушницкого — страх, но он всё же продолжил. — Вы ни во что не верите, ни в честность, ни в дружбу, я Вас насквозь изучил, я слышал Ваши речи и разговоры. Я ведь не так прост, как Вы полагаете. Вы… Мне, в конце концов, как Вас называть, если Вы дружбы не признаёте? — Как угодно. Если ты вообще ко мне какое-то отношение имеешь, — я убрал его руку ото рта. — Я, в свою очередь, могу тебя назвать законченным дураком, — Грушницкий это пропускает мимо ушей. — Какое отношение? Какое отношение! Я Вас, между прочим, очень уважаю. И Вас… — юнкер мнётся, не в состоянии подобрать слов. Наконец, говорит с то-ли раздражением, то-ли волнением. — Если не хотите зваться моим товарищем, можете быть mon amant. Любовь Вы не отрицаете?       Я наконец смеюсь, до боли в мышцах. Видно, словарный и чувственный запас у Грушницкого крайне мал, чтобы додуматься выкинуть такое слово. Юнкер поджимает губы. Я хлопаю его ладонью по груди и иду к крыльцу — скоро будет мазурка. — Ты, Грушницкий, только не пей больше. — Да идите вы к чёрту, гад проклятый, — в сердцах кидает он с нервно дрожащими руками. Я никак на это не реагирую.

***

      Гремит музыка, стучат каблуки об паркет, ветер отбрасывает волосы назад — я в вихре мазурки с Анечкой. Сбоку залы где-то хмурится на меня комендант, но я смотрю только себе через левое плечо. Откинув голову, сверкает глазами Анечка, смущённо улыбаясь. Удар каблуком о каблук — и моя рука на её талии, ещё один — я на колене, она кружится вокруг меня. Это уже не изматывает, как кадриль — видно, чувство любви можно вызвать искусственно, только лишь поверив. В изящном жесте я откидываю назад руку, Анечка смотрит мне прямо в глаза — я уже чувствую, что её поцелуя мне ждать недолго. Надо только немного отвести её в сторону — и дело в шляпе. Анечка убирает правую руку с веером с моего плеча и как бы ненароком проводит перед лицом — «Следуйте за мной». Я немного хмурюсь — к сожалению, языка эполетов и усов высшее общество ещё не придумало, поэтому я надеюсь, что она поймёт, что я якобы ничего не понял. Анечка прикладывает веер к губам, буквально на секунду — о, этот жест трактовки не требует. Мы смещаемся к окраине зала, и тогда, когда проходим в танце мимо двери, проворно выскакиваем в коридор и заворачиваем за угол. Анечка счастливо смотрит на меня. — Григорий Александрович, ах, Григорий Александрович, — Анечка вздыхает, и глаза её наполняются грустью. — Право, я замужем, но Вы… — Анна Евгеньевна, Вы — цветок, Вы — ангел, Вы — муза, я без Вас — что художник без рук, — льстивые слова даже не вызывают у неё подозрений, она полностью увлечена романтичностью момента. Анечка поспешно вытягивает из какой-то складки на платье — что за фокус! — белый платок с вышитыми птичками и пионом. — Григорий Александрович, Вы мне давали, я Вам возвращаю.       Я беру в руки свой же платок, теперь уже с тонкой и изящной вышивкой. На уголке вышито бледными нитками «От А. для Г.». Вот уж безрассудный разум влюблённой. А ведь как легко это было — пара эпитетов и капля жалости к бедняжке. Никаких изысков и интриг.       Я склоняю голову, Анечка приподнимается на цыпочках — к моим губам едва ощутимо прикасаются нежные женские губки. Анечка краснеет, я подтягиваю её к себе ближе за ручку, и мы целуемся, упоительно, глубоко. И тут вдруг, как подобает при любом хорошем моменте, его что-то прерывает. Тяжёлые шаги. Мы с Анечкой резко отпрянули друг от друга, и тут же из-за угла вышел комендант. Воцарилось молчание. Василий Семёныч, казалось, душил меня взглядом. Я вдруг подумал, что дуэли не избежать. — Что вы тут стоите? — его голос, тихий, но чрезвычайно сильный заставил Анечку чуть ли не дрожать. — В зале было душно, я хотел проводить Анну Евгеньевну к окну. Да и к тому же, она отдала мне платок, который я забыл у Вас, — я показал ему расшитую ткань. Комендант вплотную подошёл к мне, грубо отпихнув Анечку в сторону. — Печорин, не смейте больше появляться в моём доме, кроме как по делам службы, и даже не приближайтесь к моей жене, — зашипел он.       Я коротко уважительно кивнул и быстрым шагом пошёл к выходу, кинув последний взгляд на Анечку. Она состроила бровки домиком и прикрыла рот рукой. Видно, в ней исчезла всякая дальнейшая надежда на любовь. Жаль, ни с кем на балу я так и не успел распрощаться. Только из карточной донеслось отчаянное кукареканье и последующий грохот. Дурно кончался вечер.

***

      Целый день я после бала отсиживался в углу своей комнаты, ожидая, когда ко мне зайдёт секундант Василия Семёныча с «радушным приглашением» на дуэль. Даже в зеркало поглядеть нельзя было — разбили. Битое зеркало ведь дурная примета? Вот то-то и оно. Я, конечно, к дуэли готов был, но к тому, чтобы мою репутацию осквернила связь с замужней женщиной — ещё нет. Но когда ко мне пришёл лакей со словами «К Вам там…», я даже слушать не стал — сразу мужественно принял судьбу и впустил гостя. Вошёл Щучкин. У меня отлегло от сердца. — Денщик Никитка что-то грозный сегодня, да и комендант тоже, — с порога начал он. — Верно. Кольцо, — протянул я руку ему. Он, как ни в чём не бывало, её пожал. — И тебе здравствуй. — Кольцо отдавай. Я выиграл пари.       Щучкин скривился, начал плести что-то про фамильные ценности и дороговизну, но я его перебил: — Щучкин, дела так не делаются. Ты ведь сам мне то пари предлагал, — с нажимом сказал я. Щучкин поджал губы, мотнул головой и сунул руку в карман. — Держи уж. Только аккуратно, оно дорогое.       Он кинул мне небольшое золотое колечко с белым камнем. Я не был ювелиром, но что-то говорило мне, что это — всего лишь кусок стекла. Я надел кольцо на палец — оно даже оказалось несколько большим — и покрутил кистью, разглядывая. — И вот ради этого я над Анечкой хлопотал? — К чёрту иди, товарищ, — мне эта фраза вдруг напомнила Грушницкого. — Я, чай, не с Урала, чтобы драгоценные камни у меня были. У тебя сабля тоже небось из железа какого-то, — буркнул Щучкин обиженно. — Чистейшее серебро, не беспокойся, — усмехнулся я. Щучкин присел на табуретку у стены, постукивая мыском сапога об пол. — Юнкер загрустил что-то. Не знаешь отчего? — с какой-то явной подоплёкой спросил он. — Какой из? Их там трое было, — между делом сострил я, занятый больше раскуриванием трубки. — Сам понимаешь, какой. Я видел, он с тобой на крыльце о чём-то говорил, а потом к нам, в карты пришёл играть. И знаешь, — Щучкин заложил руки за голову, — зашёл с видом человека, которому уже нечего терять, который только и мечтает, что проиграться. Я-то это знаю, я всех вас уже изучил, — у меня возникло глухое чувство déjà vu, — я картёжников как пять своих пальцев знаю. — И что же, проигрался? — А как же, — Щучкин самодовольно погладил подбородок. — Я его заставил на табуретку встать и проблеять. Замечательное зрелище. — А кукареканье и грохот? Тоже он? — вдруг вспомнил я. — А это… — Щучкин забегал глазами. — Это, понимаете ли, месть его была. А потом я с табуретки навернулся, — я рассмеялся, выпуская кольцами дым. — Но, впрочем, ты что ему сказал? — внимательный взгляд Щучкина цепко вцепился в меня. — Что сказал — то сказал. Тебе дело какое до него вообще, впрочем? — Ясно какое, дружеская солидарность, — я тут же вновь вспомнил печальную правду жизни о том, что все-все разговоры, которые ведутся с одним человеком, почти непременно будут переданы его знакомым в разной степени достоверности. — Ты ведь знаешь всё. У Грушницкого язык без костей, смысл мне пересказывать? — Щучкин хлопнул по коленям, но без особой злости или разочарованности. Он слишком был ветреным, чтобы глубоко о чём-то задумываться или беспокоиться. — Если ты изучил картёжников, то я, в свою очередь, изучил людей. И давно уже понял, что Грушницкому кажется, что он сам очень важная личность с каким-то глубоким внутренним миром. А потому, чтобы ликвидировать в моих глазах различие между его образом и словами, я его высмеял. Люблю смеяться над людьми, — Щучкин качнул головой с поднятыми бровями. — О как! Ну, так ему и передам. Ты ведь этого хотел? — улыбнулся он. — Можешь ещё немного пафоса добавить. Это на него больше повлияет, — Щучкин закивал. Впрочем, и на него, видно, мой склад ума влиял — Щучкин иногда начинал думать. — Я тебе передам, как он отреагировал, — Щучкин поднялся и прошёл в сени. — Крейцберг задумывал на кабана пойти охотиться, твоего участия мы также ждём, — между делом обронил он. — Непременно. А что, ты и к нему успел зайти? — охота, недурно. — А как же! — воскликнул Щучкин и вышел за дверь, махнув рукой.       Я с глухим и безразличным раздражением кинул кольцо на столик у бывшего зеркала. Теперь мне снова стало скучно. В комнате становилось душно.