О влиянии.

      За степью, пахнущей горькой лебедой и полынью, был негустой лесок, в котором, по настоянию Крейцберга, обитали кабаны. Ранним утром, едва взошло солнце, мы с Крейцбергом стояли и ждали Щучкина с собаками, которых он должен был выпросить у псаря из деревни, что стояла чуть дальше к северу от нашей крепости. Крейцберг пока обрисовывал мне план местности и тактику охоты. Послышались негромкие голоса с тявканьем, и к нам вскоре подошёл Щучкин с гончими и Грушницким. Последний нам приветственно кивнул. Гончая приветственно тяпнула меня за лодыжку. — А ты обещал, что придёшь токмо с собаками, — отметил Крейцберг. — Я не мог отказать юнкеру в удовольствии узнать, какого это, бегать от свиней, — усмехнулся Щучкин. — Не мы разве должны за кабаном бегать? — недоумённо спросил Грушницкий и передёрнул винтовку, висевшую на плече. — О, дражайший друг, ты живого вепря даже и не видел, наверное. Он только хрюкнет, а большинство охотников уже побежит прочь, сломя голову. Это тебе не с горцами шашками биться, — похлопал я его по плечу. Юнкер недоверчиво смотрел на нас. — Мы ещё посмотрим, кто из нас побежит прочь, — шикнул Крейцберг. Впрочем, стоило отдать ему должное — в теории охоты он разбирался отменно. Стоило показать ему один только след или клочок шерсти зверя, как он тут же определял его возраст, силы, вес и прочие характеристики. С собаками он держался как со своими учениками — они его во всём слушали, он их во всём воспитывал. Бывает, я даже замечал, как пёс, слушая Крейцберга, ненароком склонит голову набок, как какой-то гимназист. — Ветер сегодня идёт с запада, так что нам выгодно зайти в лес с востока, в этом нам повезло. У кабанов нюх, что у собаки, да и слух не проседает, поэтому, — Крейцберг резко вскинул руку, — Если вы хоть слово пророните, я без зазрения совести дам кабану кого-то вздёрнуть.       Мы негласно приняли Крейцберга нашим вожаком. Скверный характер и высокомерие были ничем перед его знаниями и опытом. В охоте на крупного и опасного зверя всегда была важна субординация — подчинённый, будто послушный раб, должен был беспрекословно слушать старшего. Однако юнкер с неприязнью поглядывал на Крейцберга, будто не понимая, отчего мы слушаем его не перебивая. — Если тебе говорят «беги» — ты бежишь, если говорят «стой» — ты стоишь, даже если на тебя сотня кабанов несётся, понял? — поучал я юнкера. — А если я умирать не хочу как-то? Я, между прочим, обещал живым вернуться. Может, я лучше знаю, когда мне бежать, а когда нет? — тут же запротивился он. — У нас в планах убить кабана, а не тебя, так что не беспокойся. Ну и к тому же, от борова ты вряд ли убежишь, так что разницы тебе нет, — горько усмехнулся я. — Я Вам что-то не доверяю. Лицо у Вас подозрительное, — нахмурился Грушницкий. — О, превосходно. Мне очень жаль, к слову. А тебе, может, напомнить твои же слова там, на балу? — меня раздражала эта его личная предвзятость в серьёзном деле. — А ну молчать! — намного громче нашего разговора воскликнул Крейцберг. Мы остановились около леса, где тут и там были видны небольшие ямки в грязи — кабаньи следы. Крейцберг отметил их ещё вчера вечером, когда ходил осматриваться. Лес достаточно сильно шумел от ветра, дувшего прямо на нас. Все условия подходили для охоты и были благоприятными для нас. Крейцберг важно приосанился и начал тихую речь. — Нам троим, то есть мне, тебе, Печорин, и тебе, юнкер, надо несколько рассредоточиться по лесу, в шагах двадцати друг от друга. Мы пойдём вглубь, и когда увидим следы кабана, пошлём Щучкина крюком вместе с гончими… — Отчего я?! — возмутился тут же Щучкин. — Я никак… Никак не могу. Я с собаками не могу управиться — они меня не слушают. Может, ты лучше пойдёшь? Ты с псами ведь так славно ладишь, Крейцберг! — в растерянности приводил он аргументы. — Я бы мог, я с собаками… — начал юнкер, но Крейцберг оборвал его поднятой рукой. — Трусишь, Щучкин? Не идёт так дело, — протянул Крейцберг, в котором сейчас даже не было видно надменности, напротив — он был довольно расслаблен и спокоен. — Как бы вы выразились, «любишь медок — люби и холодок». Так что, Щучкин, не робей, брат, — Крейцберг положил руку на плечо Щучкину, который от такого обращения даже несколько удивился. — Впрочем… Ладно, так и быть. Загон так загон, мне не в тягость, — ответил Щучкин покорно.       Через несколько десятков метров, которые мы прошли, крайне тихо разговаривая и по большей части объясняясь жестами, Крейцберг встал столбом и указал на придавленную траву и небольшие клочки травы на ветках кустарника. После мы все посмотрели друг на друга, и Крейцберг кивнул Щучкину. Тот похлопал по коленям, гончие, брехнув, подошли к нему, и эта процессия медленно, чтобы не наступить на ветки, пошла к юго-востоку. Крейцберг махнул на два могучих дерева примерно в тридцати пяти саженях друг от друга. У них были достаточно низкие и вроде бы крепкие ветки, чтобы можно было беспрепятственно залезть и долго там отсиживаться. — Прямо на дерево лезть? — поднял бровь юнкер. Крейцберг кивнул. Грушницкий недоверчиво глянул на нас, но я также кивнул ему. Мне он, кажется, всё же доверял чуть больше. Крейцберг пошёл в ту же сторону, что и недавно отправился Щучкин. Нам с юнкером оставалось лишь занять свои позиции. — У Вас, Григорий Александрович, ружьё, чай, поновее и быстрее, — вздохнул Грушницкий — Абсолютно одинаковые ружья, поверь. Ты не беспокойся, знаешь. Кабан страшен, конечно, но нас он больше боится. К тому же, если он пойдёт прямо на тебя, ты должен отпрыгнуть в сторону — вепрь не умеет резко разворачиваться, — быстро прошептал я, наклонившись к уху Грушницкого.       Юнкер слишком сильно дрожал, поэтому я должен был успокоить его — ни к чему нервы на охоте. Именно так я оправдывал для себя свои же слова. Мы подошли к «моему» дереву. Грушницкий бегло скользнул взглядом по моему лицу, неловко докоснулся до моей руки, а после быстро поцеловал в щёку. Я не успел ничего сказать — он ринулся к своему посту. Сердце бешено стучало, и отнюдь не из-за охоты.

***

      Самая скучная часть охоты — сидеть в укрытии и ждать загонщика. Оставалось лишь изредка поворачивать голову и махать другому, чтобы удостовериться в их бодрости. Серая шинель и тёмный мундир еле виднелись мне из-за густых зарослей, но я надеялся, что кабан будет обладать более ярким окрасом. Мне к тому же было несколько досадно от того, что я не мог узнать, зачем Грушницкий надо мной так подшутил. В конце концов я прислонился к стволу дерева и чуть не задремал.       Вдруг издалека послышался крик «Э-ге-гей!» и лай собак. Щучкин наконец загонял кабана! Я вскочил, упёрся ногой меж двух веток, одна из которых странно согнулась, и перебросил ружьё со спины на плечо. Вот сейчас он выскочит! Послышался хруст веток и шелест травы, за кустами и деревьями мелькнул коричневый бок, и испуганный кабан поскакал в сторону Крейцберга. Если он не промахнётся и если кабан не убежит обратно в лес, мне останется только добить зверя.       Тут вдруг раздался тонкий свинячий визг. Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что это была не вторая свинья, а Крейцберг. Он визжал как резанный, но выстрелить смог. За вторым выстрелом резко последовал второй. Сердце ухнуло в пятки. Промазал!       Кабан как-то странно, зигзагами приближался ко мне. Я вскинул ружьё, скусил патрон, выстрелил — прямо вепрю в ногу, но его это отнюдь не замедлило, а ветка под моим сапогом предательски хрустнула. Тогда-то я и испугался по-настоящему.       Сейчас, сидя в тёплой комнате без диких зверей и делая запись в дневник, я могу спокойно и размеренно описать и мой ход мыслей, и мои чувства — а их было много! Я тогда почувствовал настоящий страх смерти, а вместе с ним и неописуемую радость от возможности наконец рискнуть жизнью. Где-то на задворках сознания билась досада на Крейцберга, некое разочарование от промаха нашего лидера, а ещё дальше — недоумение от действий юнкера. Я начинал сходить с ума от этого, сердце колотило так, словно могло сломать рёбра и я, бегло выстрелив ещё раз, спрыгнул с дерева и побежал. Это, естественно, было самым глупым и безрассудным действием, которое я только мог предпринять, но мне так хотелось чувствовать, что я наплевал на всякую безопасность.       Кабан несколько замедлился, но всё так же оставался могучим и быстрым животным — а я был всё равно быстрее. В несколько секунд я добежал до юнкера, развернулся, ещё раз выстрелил, и побежал дальше. Грушницкий, эдакий дурак, опрометчиво подскочил за мной. — Вы куда бежите? — если исключать ругань, сказал он кратко. — Мы скоро умрём, знаешь? — радостно вскликнул я, чуть не сгинаясь от боли в груди. Бок неприятно закололо. — Развернись и, не останавливаясь, выстрели. — Я как это сделаю… — ещё один поток ругани, но выстрел последовал. — Куда попал? — меня гнала моя радость и я вовсе не обращал внимания на боль в мышцах. Какую же любовь к жизни я тогда испытал! Как я был счастлив тому, что могу дышать! Грушницкий моего наслаждения не разделял — он объёмно выругался, что означало «я не знаю, куда попал». — Ясно! Ты налево резко разворачиваешься, а я направо, — крикнул я, почуяв кабана совсем уж близко.       Мы резко отскочили в стороны. Вепрь пронёсся между нами и скрылся в чаще, оставляя брызги почти чёрной крови — кто-то пробил ему грудь. Я свалился на землю, тяжело дыша и зажмурившись. Вот это была охота. Вот это была жизнь!       Уперев руки в колени, надо мной через минуту встал юнкер. Я за это время уже успел переосмыслить всё своё бытиё. Утерев рукавом лоб, Грушницкий распластался рядом со мной. — Через сколько, Вы говорили, мы умрём? — Уже не знаю. Вепрь сейчас где-то остановится, истечёт кровью и помрёт. С нами всё благополучно будет. Если ты не решишь сейчас меня застрелить, — я повернулся к нему. Он щурил глаза. — Это всякая охота так проходит? — он со стоном сел, разминая плечи. — Нет, отнюдь. Сегодня, скажу тебе, всё пошло не так, как должно. Кабан себя странно ведёт, Крейцберг сдал позиции, ты своевольничал, когда слез с дерева, — я перевёл дыхание и заложил руки за голову, — и к тому же, я никогда не чувствовал такой радости от страха смерти. Славно. — Я не ослушался, я… Что бы Вы делали, если бы мимо Вас бежал сломя голову товарищ по охоте? — вспылил юнкер. — Я? Ничего. Если мне не сказали слезать, я бы и сидел дальше, — отмахнулся я. — Оно и видно, — буркнул Грушницкий. — Крейцберг дезертировал, так что я самостоятельно принял решение, — ветер приятно ласкал мою разгорячённую кожу, холодная от росы трава щекотала лицо. — Ветки ломались, я в лучшем случае бы неожиданно упал на землю, в худшем — кабану на клыки, — всё же пояснил я. — Дезертировал? — Грушницкий нахмурился, глубоко задумавшись. — А всё же, что значит «радость от страха смерти»? — спросил юнкер, немного помолчав. — То и значит. Если ты боишься смерти, значит ты по крайней мере живой, а жизнь — уже повод для радости, — я примитивно решился объяснить ему это, хотя понимал, что такое нужно лишь чувствовать самому. — Хотя, может и глупо несколько бояться смерти, потому как она неизбежна, и ждёт каждого абсолютно, поэтому стоит заменить страх смерти на страх смерти прямо сейчас… — пустился я в философские размышления. Юнкер перебил меня. — Дела-а. Вы очень… Интересный человек, — я, конечно, знал, что за такой фразой всегда скрывалось «странная и неудобная личность». Пускай. — Благодарю. Теперь моя очередь задавать вопросы. Ты зачем это сделал, — я недвусмысленно приложил ладонь к своей щеке. Грушницкий, раскрасневшийся после бега, раскраснелся ещё больше. — На удачу. Считайте так. — Интересные у тебя ритуалы, — хмыкнул я. — Нет, Вы не подумайте — дело опасное, а в некоторых культурах поцелуй считался заклинанием на удачу для обоих людей… — А как же мой чудесный камень с Ушбы, — наигранно горестно вздохнул я. — Вы же не думаете, что я поверил — я не идиот, — приосанился Грушницкий. — Ясно сразу было, что всё это — выдумка. — Браво. Щучкин вот не догадался. Да и вообще я в удачу не верю. Во всём всегда стоит полагаться на себя, — я сел рядом. — Да и не надо оправданий про культуру и прочее. Всё с тобой ясно. Наверное, ждёшь оплаты за это? И за больные мышцы? — У меня ничего не болит, я здоров как бык, — он настороженно посмотрел на меня. — Дождись завтрашнего утра, почувствуешь, — я положил руку юнкеру на плечо. Он давал мне играть с ним — я не отказывал. Любовник, любовница, товарищ ли — всё мне было равно.       Я прикоснулся губами к его приоткрытому рту — сложно было назвать это поцелуем. Губы у юнкера, наверняка, как и у всякого мужчины, были сухими и шершавыми — теперь ясно, отчего дамы порой с неохотой подставляют кавалерам свои щёчки и ручки. Грушницкий задушевно посмотрел мне в глаза и вцепился в мои плечи, слегка прикладываясь к шее. — Я за Вас боялся, честно, — признался он, скользя пальцами по спине. — Ты трус. Толку бояться за кого-то, кроме себя? — я очень неловко, будто впервые, положил руки ему на лопатки. Такое любезное и чересчур доверительное отношение мне было непривычно от мужчины: с друзьями я предпочитал не водиться, оставляя все контакты в границах общественных норм. Но, как я уже отмечал, нормы в крепости были слишком расхлябанными и вольными. — Ну как же, много толку. Mon ami. Mon amant, — дыхание юнкера горячило мне шею. — Что же, из-за отсутствия женщин ты на офицеров перекинулся? Ты не забывай, что у меня ещё патроны остались, — я слегка оттолкнул Грушницкого от себя. — Ни на кого я не перекидываюсь. Вы мне милы просто. Сильно.       Превосходно, теперь мне признавались в любви. Я откинулся на травяной покров и устало застонал. Внезапно как-то вспомнилось, что я только что, по ощущениям, пробежал несколько миль. — В могилу сведёшь. Не неси ереси, — я прикрыл лицо рукой — солнце всходило и начинало слепить и жечь глаза. — Вы хотите сказать, я глуп? — по шороху одежды я предположил, что он встал. — Ты юн. Многие люди кончают свой век из-за глупых юношеских поступков, — я отчего-то был уверен, что Грушницкий, даже не став гусаром, умрёт до тридцати. Словно на роду у него не была написана долгая жизнь. Притом смерть, как бы он ни желал, не будет героической и пафосной, а очень даже глупой и нелепой.       Он мне ничего не ответил. Ветер свистел, хлопая полами юнкерской шинели. Что-то такое интимное и невесомое было в этом утре, голубом и свежем. Меня отнюдь не тяготило это молчание, наоборот — казалось, что сейчас лучше ничего вовсе не говорить. — Гляди-тко, Щучкин с собаками.       Я встал рядом с Грушницким. И впрямь — со стороны леса бежал по высокой траве Щучкин, махая рукой. Около его ног крутились гончие, у которых от каждого прыжка разлеталась во все стороны шерсть. Щучкин начал кричать ещё издалека, всё ближе подходя к нам. Когда он приблизился на расстояние обыкновенного человеческого разговора, то уже заметно запыхался. — Я в лесу, кабана когда загнал, — он тяжело дышал, отчего речь его была прерывистой, — стал рядом ходить, слышу — вскрики, визги, выстрелы, думаю всё, схороню вас всех, ан-нет, жильцы, — Щучкин распрямился, щёлкая костями позвоночника. — Кабан там помер уже наверное, надо идти искать. А Крейцберг где? — мы с Грушницким переглянулись. — Дезертировал, — ответил юнкер. — Промазал, испугался, завизжал как свинья. А дальше я не знаю — у меня ветки сломались, я от кабана, — я усмехнулся, — кабанчиком и метнулся. — Ага, после меня с дерева сорвал, стрелять на бегу через плечо заставил. Пристрелить угрожал, — с наигранной обидой добавил Грушницкий. — Полную картину рассказывай, не мельчи, — я хлопнул юнкера по плечу. — Пойдёмте, пока вороны мясо не растащили. И Крейцберга заодно найдём. — Или его останки, — пробормотал юнкер.       По недавним, ещё не совсем высохшим следам крови, собаки привели нас в густую лесную чащу, где едва ли можно было идти, не спотыкаясь на каждом шагу о корни. Поломанные ветки чётко выстраивались в одну линию — будто кто-то выстрелил из пушки по-над землёй. Щучкин удивлённо присвистнул. Мы с юнкером приготовили ружья — кабан всё так же мог быть жив и весьма опасен. Одна гончая встала в позу и вытянула морду дальше в проход. Другая же вдруг завертелась и залаяла в сторону — там зашуршали ветки. Мы остановились. Из кустов, изрядно потрёпанный, вылез Крейцберг. — А, Крейцберг. Я думал, ещё свинья, — вздохнул я. Мне надо было как-то его ткнуть лицом в его трусость. Он начал указывать пальцами на собак, пересчитывая, и в конце указал на меня. — …Пять. Превосходно, ни одной собаки вы не растеряли, — проскрипел Крейцберг. Гончих было четыре. На милость сказать, оскорбление было довольно забавным и вычурным, но я промолчал. — Господа… — Щучкин встал между нами, раздвигая руки в стороны, отгородив нас друг от друга. — Господа, не время… — Кабан-то помер, он бешеный, похоже! — вскрикнул юнкер, уже успевший подобраться к дичи. Собаки рядом вились и обнюхивали вепря, но Грушницкий их настойчиво гнал прочь.       Я наконец подошёл к трофею, добытому, не побоюсь этих слов, потом и кровью. Вепрь развалился в тени ежевики, раскинув копыта в стороны и закатив глаза. Юнкер тыкал в него дулом ружья, и я раздражённо отвёл ствол рукой. Грудь и морда кабана все были покрыты мокрой грязью и кровавой пеной. — Вы его потыкайте, он худой как чёрт, — подсказал юнкер. И впрямь, шкура зверя довольно плотно облегала кости, что было видно даже через густой мех. Щучкин разочарованно вздохнул — ушёл трофей, и мясо бешеного зверя, из-за простой моральной составляющей, нельзя было продать на базаре. Я же ничуть не расстроился, потому как на охоту за мясом почти никогда и не шёл. Я развернулся к моим товарищам и раскинул руки в стороны. — Господа, бешеный кабан — не беда. Когда стреляли этого, мы с Крейцбергом услышали другой поросячий визг, очевидно, кабанихи. Мы ещё можем поймать её, — я заметил, как напряглись желваки на челюсти Крейцберга. — Ну же, ты не слышал разве поросячьего визга? О, он был он очень громким, вот таким примерно.       Я громко взвизгнул, пародируя Крейцберга. Щучкин с Грушницким едва сдерживали смех. По щекам Крейцберга поползли красные пятна. Тут Щучкин приложил палец к носу, изображая пятачок, и хрюкнул. Юнкер разгоготался и также захрюкал. И так мы стояли вокруг Крейцберга, над мёртвым кабаном, повизгивая, хрюкая и смеясь в горло. Крейцберг беспомощно сжимал кулаки и заливался то ли краской стыда, то ли краской гнева. Вдруг он с силой топнул ногой, как обиженный ребёнок, и взревел: — Да прекратите вы! Сейчас же! — я только краем глаза заметил, как он стягивает перчатку, и не успел даже его остановить. Крейцберг влепил мне пощёчину перчаткой. — Ты мне за всё отплатишь, понял?! Я с тебя три шкуры спущу!       Юнкер с Щучкиным тотчас притихли. Я нарочито безразлично потёр щёку и поднял на Крейцберга насмешливый взгляд, пытаясь унять дрожь — о, такие, как он, бьются насмерть, я в этом не сомневался. — Уверены? Я даю Вам шанс здесь и сейчас извиниться, пока Вы не совершили фатальную ошибку, — протянул я безмятежно. И отчего он обозлился именно на меня? Щучкин с Грушницким смеялись не тише. Вот-вот, казалось, Крейцберг всадит мне кулаком по лицу. — Я не желаю никого убивать, поверьте. — Ни в раз, — Крейцберг был полностью уверен в своей правоте. — Что же, Ваше право. Грушницкий, не окажите услугу? — я развернулся к юнкеру. Тот с тревогой на меня смотрел. — Станете секундантом? — юнкер, словно кукла на шарнирах, кивнул. — Превосходно, — выплюнул Крейцберг. — Секунданта я своего пришлю к… В юнкерскую казарму, — он издевательски улыбнулся юнкеру. — Зачем же? Полагаю, Щучкин с Грушницким могут прямо сейчас всё здесь обсудить. Да и мы, чтобы далеко не отходить, прямо здесь можем и подраться. Я согласен даже на то, чтобы мы отпинали друг друга ногами, — и я облокотился на дерево, с интересом разглядывая свои ногти. Крейцберг от моего безразличия заводился ещё больше. — Щучкин? Помилуйте, его в секунданты? — нервно захихикал Крейцберг. — Ты на ещё одну дуэль нарываешься, — отрезал Щучкин, но в его словах никакой злости не было — он угрожал ради угрозы, и агрессивных действий с его стороны никогда бы не последовало бы. — Конечно. Вы же не хотите, чтобы ещё кто-то узнал про нашу стычку? Не хотите, чтобы на нас донесли? Не хотите быть разжалованным? — уже чуть ли не открыто давил я на собеседника. Крейцберг забегал взглядом по моей фигуре. — Вы уж предложите и на крови поклясться. Ладно, — сдался Крейцберг. — Щучкин, — позвал он, — пожалуйста.       Щучкин кивнул. Мне показалось странным последнее слово Крейцберга. Наверняка он подумал, что я собираюсь совершить какую-то подлость. Придётся угодить его желаниям. Щучкин помялся у мёртвой тушки и сказал, что пора бы идти обратно в крепость.       Я шёл на приличном расстоянии от Щучкина — Крейцберг следил, чтобы мы не встали рядом, и я не мог передать своей мысли чужому секунданту. Тогда я придержал Грушницкого за локоть и шепнул на ухо: — Скажи Щучкину, когда Крейцберг отвернётся, чтобы на договорённость с тобой о дуэли приходил с его саблей. — Что Вы задумали? — нахмурился юнкер. Я промолчал. Может, я и не расскажу ему вовсе о своей задумке — мы не были слишком близки, да и он был ниже нас в чину. Я опасался, что зависть, которая в нём явно проглядывалась, хоть ещё и в зачаточном состоянии, сыграет свою роль. Кому захочется быть ниже других, когда подворачивается возможность его разжаловать? И отчего я так опрометчиво не взял себе в помощники Щучкина? Зря, ох зря Крейцберг так погорячился и объявил дуэль при чужом. — Я пока не могу сказать. Я не слишком-то доверяю тебе, — мне было смешно от искривившегося лица Грушницкого и его обиженных глаз. Так как в каждом юноше была врождённая страсть противоречий, теперь он всеми силами попытается доказать мне свою преданность.       Крейцберг ненадолго отвлёкся на сцепившихся собак, и Грушницкий быстро подскочил к Щучкину. Последний выразительно посмотрел на меня и кивнул. Всё было схвачено.       Ах, и теперь у меня напрочь отсутствует опасение смерти. Скучно! Скучалая жизнь!