О влиянии.

      Вечерело. Я мерил шагами комнату, ожидая Щучкина. Чувствовалось мне, что уснуть я сегодня не смогу. Хотя и план несколько понижал вероятность моей смерти, но, зная Крейцберга и не слишком доверяя Грушницкому, я опасался серьёзных ранений и доноса. Какой же глупой была эта стычка! Однако отчасти Крейцберга я понимал — мне, честно сказать, страшнее всего было показаться смешным обществу. Слишком много авторитета терял смешной человек. Если бы я вдруг струсил перед лицом опасности, мне бы предпочтительнее было, чтобы меня отругали и освистали, чем осмеяли или вовсе не обратили внимания. От того-то я и с таким злорадством смеялся над Крейцбергом — я радовался от страданий других людей.       Юнкер не давал мне покоя — всё ходил кругами и пытался расспросить о моей задумке. Я пытался молчать, пока он долго и нудно разглагольствовал о том, что мне стоит ему довериться, потому что он секундант, и вообще, во многом может мне подсобить. — Секундант — это не более чем формальность. Просто для того, чтобы, если соперник начнёт рыпаться, его немного придушить. В остальном — ты бесполезен, — заключил я. — И перестань ходить кругами. Тошнит.       Грушницкий фыркнул, но, слава Богу, сел на место, закинув ногу на ногу. В комнату вошёл Щучкин — мой лакей был предупреждён, чтобы его пускал без стука и донесения. Щучкин поздоровался с нами за руку и тут же спросил о дуэли. — Юнкер, выйди.       Грушницкий даже не шелохнулся. Мы с Щучкиным в упор глядели на него, полагая, что хотя бы наши грозные взгляды смогут его выгнать из моего дома. — Я, в конце концов, секундант, и в моих обязанностях… — начал он. — Да кому ты нужен, — махнул я рукой. — Знаешь, как упрямых козлов в деревне за забор загоняют? — Щучкин отставил саблю Крейцберга в сторону. — Значит, два мужика, берут один козла за ноги, а другой за рога, раскачивают и…       Юнкер хлопнул дверью, отчего даже стены чуть не задрожали, а пламя в свечах чуть не загасло. Щучкин развёл руки в стороны, мол, какой я молодец, ай да Щучкин! — Про козла только что выдумал? — Естественно. Что там с дуэлью? — понизив голос спросил Щучкин и подошёл ко мне вплотную. Я рефлекторно оглянулся и наклонился к нему. — Саблю надо обточить так, чтобы она немного затупилась. Но не слишком, чтобы Крейцберг не заметил, пока смотрит, — приставив ладонь ему к уху прошептал я. Надо же, мы будто были не офицерами, задумывающими подлость, а гимназистками, о чём-то хихикающими по углам. — И для чего? — Ты уверен, что я в ином случае выйду живым? — Щучкин многозначительно, понимающе кивнул. — Нам нужен точильный камень. — И у тебя он есть?       Я сжал губы. Камня у меня никакого не было, но и мотаться по всей крепости самому не хотелось. Я вздохнул и вышел за дверь, где во дворе мой секундант пинал щебёнку и распугивал птиц. От моего появления он даже приосанился и кивнул, перестав заниматься столь полезными делами. — Нам нужен камень. — Зачем? — тут же спросил Грушницкий. Я не ответил. Он повторил свой вопрос. — Очень твёрдый, но не тяжёлый. И хотя бы с одной плоской гранью. Понял? — Вы меня так отвести хотите?       Я подошёл к нему, резко взял за плечо, подтягивая к себе, оглянулся и крайне тихо зашипел: — Поклянись мне, что никому, ни единой душе не расскажешь ничего, — я в Грушницком, кажется, вызвал какое-то чувство пафоса и торжественности, отчего он с придыханием сказал мне: — Клянусь! — Трижды клянись. — Трижды клянусь! — Значит, слушай, — я повторно оглянулся, — я задумал некоторую… Хитрость. Понимаешь, я крайне не хочу сгинуть из-за пустякового случая, а потому мне нужно себя, как бы это сказать, обезопасить. Поэтому я несколько затуплю саблю Крейцберга, чтобы только не допустить открытых ран и, соответственно, заражения крови. Не более. А сам я его убивать не собираюсь. — А он, Крейцберг, то есть, на убийство способен? — вдруг встревоженно спросил юнкер. — Любой человек в военном чине способен. Вопрос в том, пользуется он этой способностью, или нет, — глубокомысленно ответил я, чтобы Грушницкий уж точно поверил в серьёзность этой затеи. — А… — Иди, разыщи камень, — я подтолкнул его в сторону просёлочной дороги, у которой вечно валялись обломки булыжников.       Вернувшись в дом, я увидел Щучкина, с интересом примеряющего и разглядывающего мою саблю. На меня самого он даже внимания не обратил, как такового. — Кубачинское серебро? — восхищённо заправляя саблю в ножны спросил Щучкин. — А как же. Оно самое. Ты поаккуратнее — один дюйм этого серебра стоит дороже, чем всё твоё обмундирование. — Никак иначе. И не жаль на таких, как Крейцберг, чёрт его задери, остроту тратить? — Хороший клинок в деле только острится. — Хорошо ты это сказал, — Щучкин взял саблю Крейцберга — заметно короче и попроще моей. — Эх, а знаешь ведь, жалко оружие портить. Металл он-то ведь почти живой, это всё равно что человеку руки связать и отправить по свету шастать, — я прикрыл глаза, слушая разглагольствования этого самопровозглашённого оружейника. — Знаешь, а я юнкеру про подлость рассказал. Он теперь знает, — прервал я его где-то на мысли о тульских ружьях. Щучкин даже закашлялся и взмахнул руками. — Ну и дурак ты, иного слова не найдёшь, — он упал в кресло и прижал кулак ко рту. — И всё, донесут — поминай как звали. Учись теперь не сабли тупить, а кирку точить. Рассказал он, вот ещё, — скрестил Щучкин руки на груди. — Да не донесёт он. А донесёт — мы саблю покажем другую, заточенную. Иль эту же подготовим. Словом, более, чем за дурака юнкера не посчитают, — пожал я плечами.       Мне и самому было интересно, для чего я Грушницкому это сказал. То ли для того, чтобы и впрямь отстал, то ли для того, чтобы выказать ему своё доверие и надежду. Но делал ли я это, чтобы связать нас сильнее как секунданта и поверенного, дабы юнкер более рьяно и пристрастно защищал моё право? Не за тем. От того, что он мне утром в любви признавался и целовал? Может быть. — Ты самоубийца. Я не удивлюсь ни капли, если тебя найдут повешенным, а в предсмертной записке будет написано о том, что ты решился крепость верёвки проверить, — изрёк Щучкин. — Вешаться — не моя стезя. Вот проверить, возможно ли с ярмом на шее выплыть из воды — можно, — усмехнулся я. — Удумал. Ты, брат, ведь плаваешь как топор.       В комнату, охая от тяжёлой ноши, вошёл юнкер с грудой камней. Где-то мелькали даже гранитные обломки. Он вывалил всё это на стол и утёр лоб. — Получайте. Не знаю, вроде ровные, — пожал плечами Грушницкий.       Щучкин с невероятным энтузиазмом начал разбирать всё это добро, критически оглядывая и примеряя к лезвию. В итоге, переложив все камни с одного края стола на другой, Щучкин обернулся и торжественно объявил: — Это всё никуда не годится. Грушницкий, из-за тебя теперь Печорин умрёт. Я не могу таким точить саблю, — развёл он руки в стороны. Юнкер сжал руки в кулаки. Щучкин, кажется, привирал. С чего в нём проснулась страсть к осмеянию над людьми? — Иди-ка, брат, ещё поищи. — Да с чего не точится?! — вспылил Грушницкий. — Вы совсем в точильном деле не смыслите что-ли? — А как? Давай, покажи мне, — поддел его Щучкин.       Грушницкий тут же схватил кремень, приставил к сабле, и, с глухим скрежетом, стал водить плашмя им по острию клинка. Щучкин с нарочито заинтересованным видом наблюдал за этим и важно кивал. Юнкер аж сжал зубы от усердия. От сабли чуть не искры летели. — Не вижу смысла просто работать самому, когда можно поручить работу кому-то другому, — сказал вдруг Щучкин со смехом. — Да вы издеваетесь! — воскликнул Грушницкий, замахиваясь кулаком с камнем на Щучкина. — Так, а ну тихо, я запрещаю в моём доме камнями кидаться, — прервал его я. На удивление, он даже послушался. Я встал, взял у него саблю и провёл по острию. Вроде как оно несколько затупилось, но всё равно требовало доработки. — Кабы у нас было чуть больше времени, нужно было бы съездить в деревню к точильщику.       Щучкин отнял у меня саблю и повертел в руках. Меня волновало то, что Крейцберг начнёт разглядывать свою саблю перед непосредственно дракой, и заметит мелкие зазубрины. Благо, хоть оружие предполагается нести моему оруженосцу, и за ночь ничего с оружием не случится. — На-ка, держи, — Щучкин протянул Грушницкому обе сабли и попросил смерить длину. Моя была на порядок длиннее, что в дуэли никак не допускалось. — Согни чутка руку.       Грушницкий всеми силами пытался извернуть локти так, чтобы сабли выглядели одинаковыми по длине, но ничего не выходило. Из-за разной длины Крейцберг мог потребовать кидать жребий, и тут уж вышло бы, что я сам себе выкопал яму. Впрочем, в том и была суть всех подлостей — никогда не знаешь, не обернётся ли она случаем против тебя. — Щучкин, не подыграешь? — вздохнул я, всё ещё пытаясь выставить юнкеру руки. — Впрочем, разыгрываем сцену, — Щучкин замахал руками, готовый помочь. — Ты, Печорин, вставай здесь. Будешь Крейцберга играть. Ты, Грушницкий, стой здесь, ты пока вместо Печорина будешь. А я меж вами, меряю сабли, — Щучкин расставил нас по комнате и встал ко мне спиной вполоборота. — Печорин, видно, что сабли разного размера? — Ну-у… В целом, сойдёт и так, — прищурился я. Перспектива делала своё дело. — А вы Крейцберга заговорите, он окромя своей злости ни на что внимания обращать и не будет, — предложил Грушницкий. Я покивал головой. — А, впрочем, попробовать можно. В конце концов, дуэль — это ведь риск и смелость, а? — я выдернул сабли у Щучкина и игриво направил их сразу на обоих, заставляя Щучкина с Грушницким отпрыгнуть в стороны. — Я и вас могу при случае заколоть.       Щучкин однако моего настроения не поддержал. Отвёл лёгким манёвром лезвие от себя в сторону и нахмурился. Что-то непривычно было для него такое настроение. — Нет, по правилам сабельной дуэли никак нельзя разговаривать меж собой. Крейцберг потребует отмены или ещё каких-то невероятных условий, — проговорил Щучкин, нахмурив брови. — О, да по правилам сабельной дуэли у каждого должно быть по два секунданта, да один из них с саблею. Нельзя блокировать руку нападающему, нельзя отходить на три шага, — всю мою речь я то и дело делал выпады в сторону Грушницкого, отчего тот чуть в угол не забился. — Где, скажи мне, в этой стране соблюдают все правила? По кодексу если действовать, то это цирк выходит, а не дуэль, — завершил я. — Ты ещё предложи отчёт писать, вот уж дурость.       Щучкин покивал, но видно было, что тот ещё сомневается. Я, признаться, тоже несколько волновался: не хотелось идти на подлость, но какие могут быть раздумья, когда тебя пытаются изрубить на пустом месте? Однако же жизнь тем и трудна, что вечно ставит перед выбором, заставляющим грызть братскую глотку, лишь бы выжить самому. — Впрочем, оно и верно. Ты, Печорин, считай, у Христа за пазухой. Ну, пора и честь знать. Юнкер, идёшь? — спросил Щучкин, накидывая на плечи шинель. Я обратил внимание на трясущиеся руки Грушницкого и его умоляющий взгляд на меня. — Щучкин, Вы, право, своими скептицизмом, заставили меня сомневаться в завтрашней авантюре, — промямлил как-то Грушницкий. — К чему этот официоз, юнкер? — засмеялся Щучкин. — Так и скажи, что боишься быть пойманным. Вздор, мужчина, ни разу не побывавший на дуэли, хоть и в качестве секунданта — не мужчина. Такова уж наша стезя. Да и разжаловать тебя некуда уж. Так, погрозят чуть, и отстанут, — я услышал в речи Щучкина дрожь, хоть он и пытался её скрыть. Казалось, что утешает он не юнкера, а себя самого. — Я не особливо за себя, как за Григория Александровича беспокоюсь, признаться, — совсем уж тихо сказал Грушницкий. Я раздражённо сжал зубы. Вновь он со своими шутками. — Брось, ничто не случится. Печорин, чай, крепкий, а? — Щучкин уже уходил, и жестом подманил к себе Грушницкого. Я посмотрел на юнкера. Юнкер посмотрел на меня. — Да пускай остаётся здесь. Боюсь, если он будет спать в казарме, я своего секунданта в четыре утра не увижу, — махнул рукой я. Юнкер тут же воспрянул духом. — Заметно будет, если я с утрени сбегу. А так, ну, оправдаюсь тем, что загулял, — пожал Грушницкий плечами. — Как знаешь. Бывайте, — махнул Щучкин.       Я погасил свечи: был уже поздний вечер. Грушницкий сел ко мне на кровать, наклонив голову на бок и сонно зевая. Я пока стягивал сапоги и надевал ночную рубашку, освещаемый слабым светом ночника. В остатках от зеркала мелькал огонёк, иногда давая место лицу юнкера. Я со смешком хмыкнул, вспомнив девичьи гадания на суженного. — Спать собираетесь? — протянул юнкер. — Да нет, на свидание собираюсь. Не видно? — съязвил я. Грушницкий тихо засмеялся. — Ловко Вы это назвали.       Я сжал губы. Всё же, надо было отослать юнкера в казарму, а там он пусть выкручивался бы как хочет. Я откинул тонкое одеяло, укладываясь поудобнее. Грушницкий зашелестел одеждой, и вскоре матрас рядом со мной прогнулся от веса чужого тела. А так хотелось послать его спать на коврик у двери, как щенка! — Могу я Вас обнять? — в волосы мне уткнулся нос, а после губы мягко коснулись шеи. — Ночами холодно. — Обнимай, коль хочешь. Мне решительно всё равно.       Спину нагрело теплом чужого тела, грудь сдавили мягкие руки. Я сжимал простынь в пальцах, понимая, что не засну. Что-то неправильное было в этом моменте, когда два мужчины лежали вдвоём так близко.       Я перекатился на другой бок. Грушницкий непонимающе расцепил объятья. Я сел и наклонился к нему, пытаясь в темноте разглядеть широкие зрачки. Положил руку на щёку юнкера, и, не помня себя, приложился к губам.       В считанные минуты Грушницкий оказался сидящим на моих бёдрах абсолютно нагим. Горячими пальцами стащил с моих холодных ребёр рубашку, отчего я, замерзая, прильнул к Грушницкому, стуча зубами.       Мы делали что-то мерзкое и неестественное, но до отвращения приятное, до ломоты в костях. Простынь вся сбилась, подушки уж давно лежали где-то на полу. Мы попеременно закрывали друг другу рот ладонью, чтобы не выдавать стонов. Однако юнкер нашёл для такого более изобретательный способ — положил руку мне на горло, слегка сжимая. Конечности немели, тело слегка подрагивало, но это была слабость приятная, будто я оказался в пушистой, мягкой перине. У меня даже не возникло мысли о том, что меня, такого беспомощного и податливого, сейчас с лёгкостью могут задушить до смерти. Это было доверием?       Я не оттолкнул Грушницкого даже тогда, когда он сомкнул зубы у меня на плече. Ноги подгибались, руки в беспамятстве царапали спину. Он как-то ласково называл меня — я не помнил и не слышал: уши закладывало. Помню, что из моей глотки вырывались те же самые названия и определения.       В конце, перед тем, как окунуться в сон, Грушницкий прижал меня к себе со всей страстью и заговорил на ухо какие-то слова любви на смеси русского, каких-то невнятных жаргонов, и французского. Я напоследок провёл языком по шее юнкера — это ему нравилось, я уж понял, и шепнул на ухо: — Не смей вспоминать эту ночь. Никогда. — Назло буду вспоминать каждую ночь. Люблю Вас, — засмеялся он, сворачиваясь на постели.       Я чувствовал себя прекрасно. И одновременно мерзко от того, что мне приятно. Положив руку на сердце, я поклялся, что ни в жизнь не лягу больше ни с Грушницким, ни с другим мужчиной. В конце концов, я даже убедил самого себя, что приятно мне было от недостатка кислорода и женщин. Потому что по-иному, коли я в здравом уме, и быть не могло.       Спозаранку я едва разбудил Грушницкого. Сонно моргая, он скатился с кровати, непонимающе осмотрелся и спросил, по какому, собственно, поводу я его бужу, коли солнце едва встало. Я сложил руки на груди и невозмутимо ответил, что ради шутки. Люблю просто так людей будить. — Ты, если не забыл, секундант у меня на дуэли, — подсказал я ему. Бедняжка, не выспался после такой-то ночи.       Он тут же вскочил, извинился, и засуетился по моей квартире, приводя себя в порядок. Минут через пять мы уж стояли на крыльце. Крепость вся ещё спала, даже крестьяне и кухарки ещё не повставали на работу. Я планировал, словно Цезарь, «прийти, увидеть, победить». Быстро и скоро. Всю ночь, пока юнкер спал под боком, я вспоминал сабельные приёмы. Что же, в победе одной из основ являлась уверенность в себе, так что проигрыша я не боялся вовсе. Если б нашёлся в округе доктор, взявшийся пощупать мой пульс, то он не услыхал бы ничего, кроме морского спокойствия, текущего по моим жилам.       Я самостоятельно запряг жеребца, Грушницкий обвесил его саблями. За кромкой гор маячило солнце. Ровно на восток нам и предполагалось ехать. — Садись сзади, — вскочив на коня, я протянул руку Грушницкому. — На одном поедем. Двоих брать не будем, другой ржёт громко.       Юнкер прижался ко мне сзади, я пришпорил коня и мы поехали. Копыта легко рассекали мокрую от росы траву, Грушницкий горячо дышал мне в шею. Невероятное спокойствие овладевало мной. Будто и не было этой ночи. — Если из нас кто погибнет, легенда всегда одна — пошёл в лес, набрёл на горцев, сгинул. Понял? — не оборачиваясь, спросил я. — Вы так говорите, будто кто-то умрёт, — фыркнул юнкер. — Вы же не собираетесь убивать Крейцберга?       Я промолчал. Доскакав до опушки, оглянулся. Никакого признака присутствия других людей не наблюдалось. Я глянул на часы. Уж три минуты, как Крейцберг должен был стоять тут. Юнкер вздохнул разочарованно. — Скажите, у Вас ведь опыта в дуэлях побольше, не может быть того, что нас надули с вызовом? — в голосе Грушницкого слышалась досада. Конечно — столько слышать о дуэлях, и, получив отличный шанс на таковой побывать, вдруг огорчиться. — Не думаю. Скорее всего, либо он струсил, либо проблемы с дорогой. В любом случае, ждём его не более десяти минут. Тогда уж Крейцберг будет считаться уклонистом, — я обошёл опушку, примеряя, куда можно ступать и не спотыкаться.       Впрочем, не более, чем спустя минуту, зазвенели поводья и послышалось ржание лошадей. Щучкин поприветствовал нас снятой шапкой. Крейцберг же воздержался от каких-либо жестов. — Я уж думал, Вы не приедете, — я фамильярно протянул Крейцбергу руку. — Забавно. О Вас я думал то же самое, — он отвёрг мою ладонь и отошёл на край опушки. — Щучкин, юнкер, будьте добры, отмерьте шаги. Мы, в конце концов, на дуэли, а не в зверинце. — Как на дуэли? — поднял брови Щучкин. — А я-то думал, мы так, «ун променад» приехали. — А разве нет? Я тоже так считал, — невозмутимо ответил я. Крейцберг чуть не полыхал от злости. — Кончайте тут валять дурака! Неси сабли, юнкер, — сквозь зубы прошипел Крейцберг. — Сабли? Я уж, простите, по юнкерской дурости, думал, мы на пистолетах. Они, слава Богу, всегда при мне, — Грушницкий вытянул руки с оттопыренными большим и указательным пальцем. Самое забавное, что при всё этом фарсе мы трое сохраняли самое невозмутимое выражение лица. — Вы должны были принести сабли. Щучкин вчера в твою квартиру мою саблю притащил, не вспоминаешь? — сжимал кулаки Крейцберг. — Сабли? В первый раз слышу данное словцо. Это… Наверняка род войск? — заложил за спину руки Щучкин, покачиваясь взад и вперёд. — Нет-нет, друг мой, это род сюртука, — тут же ответил ему я, обвязывая вокруг левой кисти платок — для защиты. Крейцберг был слишком увлечён своей злостью, чтобы это заметить. — И мне их нести надо было? — ошарашенно спросил юнкер. — Что ж Вы сразу не сказали, так я их дома оставил. Думал, так, подарок. Придётся обратно ехать, — почесал Грушницкий в затылке, но с места не шелохнулся. — Что, так сильно боитесь смерти, что всё оттягиваете час судьбы? — Крейцберг попытался прервать этот фарс колкостью, но даже больше этим меня раззадорил. — Что Вы. Я полностью готов к смерти. Даже завещание написал, — сказал я. — Верно. А я за этим наблюдал. Всю ночь он строчил и плакал. Длинное завещание вышло, — добавил Грушницкий, кивая моим словам. — Видите, лицо у меня всё красное и опухшее. Вот доказательство, — я был бледен как мел. — А что завещал-то? — встрепенулся Щучкин и изобразил невероятный интерес. — Всё своё имущество, понимаете-ль. В наш век бюрократии каждую нитку надо описать в завещании, чтоб в чужие руки не ушло, — ответил за меня с важным видом Грушницкий. — Да. Левый сапог, правый сапог, каблук левого сапога, каблук правого сапога, брючину левую, брючину правую… — загибал я пальцы. Крейцберг всё пытался вставить что-то меж моих слов, но я ускорял речь и говорил громче и громче. — Пуговицы, все шесть, с рубашки, манжету левую, манжету правую, пуговицу с левой манжеты… — А кому завещал-то? — спросил Щучкин. Он уже начинал смеяться, а Крейцберг скалить зубы, и я понял, что вот-вот мой соперник взорвётся и ярость захлестнёт его настолько, что он не сможет от трясущихся рук держать саблю в руках. Тогда я его и одолею вмиг. — Сыну. Ну иль дочери. Нерождённому пока, правда, — пожал я плечами. — Вот это да, дружище, сколько тебя знаю, а о детях твоих не слыхал! Откуда? — воскликнул Щучкин. — Так это, месяцев пять тому назад в Петербург отдыхать ездил, встретил там прекрасную девушку. Оказалось, что она язычница. Священнослужительница даже. Поклоняется Амуру. Жрица любви, так сказать… — юнкер покраснел и отвернулся, Щучкин изо всех сил сдерживал смех, а Крейцберг уже наконец не выдержал и взревел: — Перестаньте, вы, трое! Либо он тут же приносит сабли и вы все молчите, либо я считаю Вас проигравшим! — Крейцберг махнул в сторону Грушницкого. Мы все притихли. Руки Крейцберга тряслись. — Грушницкий, неси сабли, — вмиг посерьёзнел я. Юнкер пошёл к коню. — Так как Вы — редкостный трус, снимите рубашку. Я опасаюсь, что вы можете чем-то защитить свою грудь, — проскрипел Крейцберг.       Я ничего не сказал ему, а только скинул мундир на землю и стащил рубашку через голову, демонстрируя абсолютно незащищённую грудь. Крейцберг сделал то же самое. Будто я мог сомневаться в честности такого праведного человека! Щучкин как-то странно посмотрел на красное пятно на моём плече. Грушницкий — с лёгкой ухмылкой. Секунданты протянули нам сабли и отмерили по два шага каждый. Крейцберг, к моему счастью, на оружие даже не бросил взгляд. Всё шло как по маслу. — Не думал, что Вы полагаете, будто я трус. А знаете, мне, может, ещё и рёбра вынуть? Они недурно защищают грудь, — предложил я с улыбкой. Мне показалось, что у Крейцберга начали лопаться капилляры в глазу. — Объявляйте начало. До первой крови.       И, не дожидаясь слова «Allez!», Крейцберг ринулся на меня. Промедлил бы я хоть на секунду, он мог бы наколоть меня как бабочку на булавку. К счастью, я успел отпрыгнуть влево, и тут же понеслась горячая, стремительная борьба, в которой я изворачивался так, как в жизнь бы не смог. В один момент сабля оказалась в опасной близости от моего живота, в другой прямо под моим клинком блеснули красные глаза Крейцберга. У меня совсем не было цели его убивать, лишь потешиться и посмеяться. Но вскоре, почувствовав, как рука начинает слабеть, я всё же наугад выкинул саблю. Крейцберг глухо замычал, хватаясь за левое плечо. Щучкин в ту же секунду вскрикнул: «Хватит!».       Я остановился, тяжело дыша. Крейцберг лежал на земле, истекая кровью с раненого плеча. Рана была довольно глубока — чуть не доставала до ключицы. От нас чуть не валил пар — так горяча была схватка. Я подавил желание поставить ногу на грудь сопернику — символ победы и поражения. Грушницкий переводил взгляд с меня на Крейцберга, и явно радовался. Щучкин захлопал в ладоши. — Браво! Вызвать человека на дуэль и самому проиграть! Это просто поразительно! — хохотал Щучкин. — Я вас всех ненавижу, — прохрипел Крейцберг, пытаясь подняться.       Я заметил, что на глазах у него блестят слёзы. Мне одновременно хотелось ему и помочь, слушая ещё не слишком загасшую в себе добродетель, и бросить Крейцберга на плечи Щучкина. В конце концов, после такого не мирятся. Слишком подлым надо быть, чтобы вызвать товарища на дуэль, и обладать ещё большей подлостью, чтобы хитростью выбить себе победу. Я всё же махнул рукой Грушницкому и стал одеваться. — Пойдём. С ним пускай Щучкин разбирается, — я поднял с земли свою саблю, отряхнулся и двинул в ту сторону, где был привязан конь.       Грушницкий зашагал за мной, ненароком обернувшись. Он вздрогнул всем телом и в ужасе сморщился. Я повернул голову вслед за ним. По спине Крейцберга, смешиваясь с землёй, текла кровь. Ноги его дрожали, а сам Крейцберг едва держался за Щучкина, пытавшегося перевязать плечо рубашкой. — Впредь же, зарываясь на какого-нибудь человека, или оскорбляясь самому, держи пред глазами этот образ, — хлопнул я по спине юнкера. Он механически кивнул. — Да брось дрожать. Будто крови не видел. — Видел, да знаете, одно ведь дело убивать горца или зверя, совсем другое — своего, пусть и бывшего, товарища или сослуживца, — задумчиво прошептал Грушницкий. — Абсолютно всё та же плоть и кровь. И рождённый в Петербурге, и рождённый в глухом ауле, с саблей в груди или с пулей в голове — мёртв одинаково. Люди все одинаковы. Особливо в биологическом отношении, — хмыкнул я, уводя юнкера от места боя. Никакой вины я не чувствовал. Во мне сейчас было лишь понимание того, что ударь я чуть ниже, в сердце, или чуть левее, в горло, — Крейцберг бы лежал сейчас мёртвым. Впрочем, то же относилось и ко мне. — Удивительно, что Вы не врач, — передёрнул плечами Грушницкий.       Мы тихо шли к крепости пешком, разговаривая ни о чём. Конь вяло тащился за нами, иногда пощипывая траву. Разговор быстро перетёк в более мирное русло. Я рассказал юнкеру пару боевых приёмов и тактик: будущий офицер, как-никак. Он же внимательно слушал, всё пытаясь взять меня за руку. Дурацкий жест неопытного романтика. Наконец мы подошли к развилке, откуда мне было идти в квартиру, а ему — в казарму. — Ну, до свидания. Сходим с тобою ещё как-то за вином, — я притянул Грушницкого к себе и зашёл за коня, скрываясь от любопытных глаз, выглядывающих из окон домов. — Позовёте? — он положил ладони мне на плечи. — Непременно.       Мы поцеловались, прижимаясь друг к другу всем телом и трогая руками за всё, до чего можно было дотянуться. Я даже в этот момент не боялся быть пойманным — так мне хорошо было. Грушницкий всё пытался укусить меня, перехватить главенство, но я не давал, отрываясь от его лица в самый последний момент. И пока юнкер прижимал меня к себе за талию, проходясь по щекам обветренными губами, я рылся в кармане мундира. Наконец, нащупав рукой холодный металл, я взял его кисть, другой рукой гладя черныё волосы, и надел на палец кольцо. Грушницкий удивлённо глянул на это. — Это?.. — Выиграл у Щучкина в споре, а мне оно к чертям не нужно. Забирай. — Под венец зовёте? — улыбнулся Грушницкий. — А ну брысь в казарму, — я шутливо отпихнул его, оставив ещё один поцелуй на щеке, и вскочил на коня. — Будет ещё.       На душе было тепло от свершения ещё одного романчика. Юнкер абсолютно верил в обоюдные чувства, пожалуй, не задумываясь даже об их общей абсурдности и неправильности. Нельзя сказать, что я испытывал к нему, как и, впрочем, к любому сколько-нибудь близкому человеку, что-то большее лёгкой дружеской симпатии. А те моменты, наподобие минувшей ночи, — не более, чем затуманенность разума.       Я всё хотел как-нибудь провернуть с какой-нибудь дамой помолвку, а после разорвать её, чтобы поглядеть на горечь девушки. Наполовину моя идея сбылась — кольцо было, а о помолвке речи и идти не могло никогда. Впрочем, будь Грушницкий женщиной, я бы точно так же водил её вокруг пальца, чтобы после сломить и злорадствовать на осколках любящего сердца. Я планировал с ним рассориться в ближайшее время: интересно смотреть на человека, который переживает горе и не может никому рассказать о причине своей хандры.       Придя домой, я тут же завалился в постель, не чувствуя ног. Да, всё же дуэли, и ночи, им предшествующие — дело крайне утомительное!