"ВСЛ-И28"

      Утро начинается не с кофе.       Такой лозунг должен был летать над Михаэлем каждый день. У него постоянно безупречный внешний вид: всегда аккуратно выглаженные брюки, пиджак без единой лишней складки, зачесанные назад кудри — немецкая педантичность во всей красе, идеал рабочего без примеси лести. И, не смотря на все это, Штокхаузен был самым помятым жизнью и работой человеком. Как сотрудник Михаэль был неоценим: Сеченов не раз поражался, с какой самоотдачей его заместитель выполняет каждое поручение и просьбу, будь то даже минутное желание выпить горячего кофе.       Штокхаузен ловко парировал скудные шутки Нечаева, чем сам был очень горд. Майор, как бы не старался задеть нерв детской травмы, всегда натыкался на раздраженный вздох и недовольно поджатые губы, а в худшем для Сергея случае, и на ответную колкость. Уж в чем-чем, а в этом немецкий ученый преуспел.       Михаэль крутился на предприятие, как белка в колесе. Приятной надбавкой за вечные старания был высокий социальный рейтинг, который ученого в последние недели не шибко волновал. Ему было не с кем соревноваться, да и не хотелось особо. Даже не вызывало интереса — оказаться лучшим. Зачем? Он лучший в своем деле: в помощи академику Сеченову, а большего ему и не нужно. Лишь бы на предприятии все шло без сбоев, ругани и перестрелок, он такого успел насмотреться.       И говоря об утре, которое начинается не с кофе. Сегодня, похоже, красный день календаря, потому что…

***

      Василиса озадаченно смотрела на Михаэля. Упираясь в подлокотник его офисного кресла, она привстала на носочки, разглядывая расслабленное лицо мужчины. Он спал. Спал прямо на каких-то бумажках, в своем повседневном строгом костюме и с зачесанными назад волосами. Сложив руки на столе и опустив на них голову, Штокхаузен тихо посапывал, его спина медленно поднималась и опускалась под размеренным дыханием.       Вася, в изучающей манере совенка, склонила голову к правому плечу. Михаэль Штокхаузен — человек, который учил её соблюдать распорядок дня, никогда никуда не опаздывал и, кажется, был самым пунктуальным и правильным человеком, он сейчас спит на своем рабочем месте. Девочка не знала, как это понимать. Она много раз слышала, сидя у академика в кабинете, как тот просил хирурга не засиживаться допоздна: «Ты всегда можешь закончить работу утром, Михаэль, не нужно перетруждаться». Теперь ей стали понятны эти слова, а с остальными она потом разберется как-нибудь. — Вы так перетрудились, товарищ Штокхаузен, — она лепечет себе это под нос, обходя стол хирурга, чтобы залезть на него и щелкнуть выключателем на лампе, — Ничего, теперь моя очередь о вас заботиться.       И, превознемогая страх темноты, она поспешила выйти из кабинета ученого. Завтра у неё будет тяжелый день.

***

      Будильник, которым Вася никогда раньше не пользовалась, разбудил её в ранние шесть утра. Если бы не благая цель, придуманная вчера ночью рядом с уснувшим из-за работы Штокхаузеном, девочка бы сунула его под подушку и спала бы дальше.       Но она всю ночь ворочалась, хихикая и улыбаясь, пока представляла, как будет удивлен хирург её сюрпризу этим утром. Но сюрприз ещё надо приготовить, причем в самом прямом смысле.       Василиса быстро натянула шорты и рубашку, наспех застегивая на ней пуговицы и заправляя её на ходу, выскочила из своей комнаты. Наполеоновский план состоял из шести на скорую руку придуманных пунктов. Васе все ещё казалось, что этого неприлично мало, но по сбору информации о Михаэле ей больше нечего было придумать. Да чего делать тайны, четыре из шести пунктов она записала по своему личному «опыту» и детскому желанию. Ей было бы приятно, если бы для неё такое сделали, значит, и Штокхаузену тоже будет!       Вася, как неопытный воришка, открывает дверь в кухню, просовывая туда свою макушку и любопытную пару голубых глаз. Здесь уже чем-то сладко пахнет, что-то шкворчит на плите и кто-то скребет по сковородке вилкой.       Неужели она не успела? Да быть такого не может, не будет ведь ученый вставать в такую рань! Он просто не мог так подло вычеркнуть первый пункт её гениального плана своим пробуждением. Василиса даже хмуриться, готовясь к тому, что хирурга придется выставить с кухни каким-нибудь не самым гуманным способом. Может, его позовет к себе Дмитрий Сергеевич? Или сказать, что Сережа ждет его в кабинете? Нет, явно Дмитрий Сергеевич вариант лучший из всех, какие только могут быть ей придуманы. — Василиса?       Девочка пискнула, крупно вздрогнув от неожиданности. Мысли о сорванном плане невольно заставили её перестать следить за обстановкой, Сережа бы разочарованно хмыкнул на такое. Но, с другой стороны, теперь она может спокойно выдохнуть и войти в кухню. Это был не Штокхаузен. — Доброе утро, Дмитрий Сергеевич! — она бодро улыбается и идет к академику, но вместо объятий, с которых начинала каждое свое утро, она по-хозяйски заглядывает в сковородку, ага, блинчики, — Это мне?       Сеченов улыбается, переворачивая сладкий завтрак, и кладет деревянную лопатку, все-таки не вилку, рядом с плитой. Он упирается руками о деревянную столешницу, переводя все ещё сонный взгляд на девочку, которая суетиться вокруг него, пытаясь пролезть под руками, чтобы стащить один из блинов с тарелки.       Но вдруг она останавливается, хмурясь и прикладывая пальчик к губам, щурится и поднимает взгляд на академика. — А можно я помогу? — Доченька, ты сегодня рано встала, пришла готовить завтрак сама, — Сеченов пододвигает стул из-за стола к плите, чтобы девочке было удобнее наливать тесто на сковородку, — Что-то случилось? — Я вчера видела Михаэля, — заговорчески шепчет Василиса, пристально глядя в глаза академика, будто рассказывает ему самый сокровенный свой секрет, и ученому приходиться аккуратно подхватить её запястье, чтобы тесто случайно не растеклось по полу вместо сковородки, — И он уснул у себя в кабинете.       Сеченов понимающе кивает, делая вид самого отстраненного от случившегося человека. И это вовсе не он вчера застал его в темном кабинете, и совсем не он отнес его в постель. Но Васе знать об этом не нужно, пусть лучше думает, что совершила величайшее открытие. — И, понимаете, — академик едва успевает снять блин со сковородки, когда девочка, все ещё поддерживая с ним зрительный контакт, выливает новый половник теста на сковороду, — Я хочу сегодня о нем заботиться! Он же так устает, а ему никто даже завтрак не сделает!       Дмитрий Сергеевич искренне улыбается её идее. А ещё ему бы очень хотелось ответить, что завтрак он как раз делал для Михаэля. Но, опять же, пусть лучше Вася, со всей своей детской искренностью, ввалиться в комнату с тарелкой блинов и чашкой кофе. У Сеченова ещё будет много тихих утренних часов, чтобы отблагодарить подчиненного за безустанный труд и огромный вклад в работу предприятия.       И вот ароматная стопка блинов по-хозяйски расположилась на кухонном столе. У плиты все ещё стоит Дмитрий Сергеевич, пристально следя за туркой с кофе, как за пробиркой с новым типом нейрополимера. А Вася, примостившись на свой вспомогательный стул теперь у стола, аккуратно складывает блины в неровные треугольники. Один раз Сережа принес ей такие, когда она болела зимой. Они ещё были щедро облиты сгущенкой. — У нас осталась сгущенка? — Вася соскакивает со стула, не глядя на академика, но ожидая от него ответа, спешит к холодильнику. — На верхней полке, рядом с вареньем.       Мужчина, погруженный в мысли о сонном Михаэле у него в комнате, наверняка уже проснувшемся и дремлющем под солнечными лучами, как кот, даже не подумал, кому он ответил.       А Васе дважды повторять не надо, она уже взрослая и самостоятельная девочка. Так что, без лишних вопросов и ненужных просьб о помощи, что же она сама не дотянется, что ли, смело, как скалолаз, хватается за полку, подтягивая себя чуть вверх, чтобы ногами упереться в самую нижнюю и продолжить свое покорение снежного «ЗИЛа».       Дмитрий снимает турку с плиты и в этот момент происходит две вещи: он вспоминает, что Михаэль стал пить кофе с молоком, и за спиной кто-то с оглушительным триумфом гремит на пол. Он быстро оборачивается, едва успевая поставить турку на столешницу, и тут уже его взгляд встречается с широко распахнутыми, но до ужаса довольными глазами девочки. — Я достала!

***

      Михаэль планировал начать рабочий день с петухами (да, с майором), но ещё вечером что-то пошло не по его безупречному плану. Сказалась не только стабильно накапливающаяся усталость, но и бескрайнее море бумажек, свалившихся со всех комплексов на его и без того болевшую голову. Не то чтобы это было чем-то удивительным или из рамок вон выходящим, Штокхаузен привык. Лучше, чем скальпелем, он орудовал теперь ручкой в титановом стержне, которую носил во внутреннем кармане, чтобы, когда нужно, сразу ставить свою роспись на каждом поданном документе.       И вот, проснувшись в мягкой постели в чужой ночной рубашке, он по-кошачьи лениво оглядел комнату, потянулся и снова прикрыл глаза в полудреме. Дмитрий Сергеевич снова застал его за нарушением своего обещания, потом надо будет обязательно извиниться. Или сразу, как он войдет в комнату, поставить печать сожаления в краешек губ академика. Вот бы он сейчас был рядом, тогда и представлять себе ничего не надо.       Мужчина переворачивается на грудь, обнимая подушку, на которой спит, и смущено улыбается от собственной идеи проявить утреннюю инициативу.       Дверь в комнату открывается без скрипа, половицы не трещат под ногами вошедших, разве что ароматный завтрак выдает утренних гостей. Михаэль приподнимается на локтях, щурится, разглядывая силуэты в проеме. — Я… — бойкий девчачий голос заставил мужчину моментально очнутся ото сна и лени, взгляд в мгновенье сфокусировался и явил хирургу задумчивую мордашку девочки с тарелкой блинов в руках, — Мы приготовили завтрак! — Завтрак? — Да, завтрак, — Дмитрий садиться на край кровати и, дождавшись, когда Штокхаузен удобнее сядет, упираясь об изголовье спиной, протянул ему чашку свежесваренного кофе, — И это не все, что у нас для тебя есть. — Конечно, — забравшись на постель, кивает Вася, протягивая мужчине те самые многострадальные блинчики, — Мы с Дмитрием Сергеевичем ещё решили, что сегодня у всех выходной. — Уже у всех? — академик беззвучно усмехается, усаживая девочку к себе на колени.       Вася на это только улыбается, запрокидывая голову, чтобы посмотреть в шоколадные глаза Сеченова. Конечно, в черновой версии этого «приказа» был только Штокхаузен, этот вопрос отпуска они с Василисой даже не поднимали, просто согласились друг с другом, что хирург не то, что заработал, а полноценно заслужил себе как минимум сутки отдыха. Но теперь, видимо, легким взмахом мысли, Вася добавила к Михаэлю и Дмитрия. И он совершенно не был против провести день в компании партнера. Ровно также, как и хирург.       Откинув все манеры, Михаэль подхватил первый масленый блин, смело откусывая добрую половину. Не смотря на голод, есть все ещё было немного неловко, хотя бы потому, что оба шеф-повара пристально следили за каждым нервом на его лице. Вася так чуть ли не с колен академика падала, разглядывая реакцию ученого на завтрак, приготовленный пусть и не с большой внимательностью, но точно с безграничной вложенной любовью и заботой. — Ну? Как? — наконец сдав все позиции терпения, которого у девочки было столько же, сколько и у Нечаева, Василиса подается вперед, упираясь ладошкой о плечо Сеченова, — Вкусно? Сладко? Много сгущенки? Мало сгущенки? Я могу ещё принести, я теперь умею сама её доставать!       Михаэль пускает на лицо ехидную секундную ухмылку, делая вид профессионального дегустатора, тщательно разжевывая блин, бесстыдно облизывая пальцы, глядя при этом действе на Дмитрия Сергеевича, и опускает прищуренный взгляд на Васю. — Аlles ist sehr lecker, Schatz. — немец улыбнулся на озадаченный взгляд кукольных глаз девочки, не то, чтобы ему нравилось издеваться над детьми, ему нравилось видеть реакцию Василисы на его ответы на родном языке.       Тогда девочка поворачивает голову к Дмитрию Сергеевичу, делая это так быстро, что рыжие волосы в хвосте догоняют её личико и попадают в глаза и губы, приходиться поморщиться и на мгновенье повременить с вопросом, убирая их ото рта. — Что это значит? Это вкусно? Или не вкусно? Я не понимаю, Дмитрий Сергеевич! Почему вы так улыбаетесь? — Das bedeutet, dass ihm alles gut gefallen hat. — и академик поднимает взгляд на немца, ожидая одобрительной полуулыбки в знак того, что в сказанном нет ошибки.       Вася беспомощно смотрит то на одного ученого, то на второго. Но те, предатели, лишь загадочно хитро улыбаются. Ну что это такое, почему с ней так опять? Она же просто спросила.       Сеченов и Штокхаузен часто переходили на бытовые немецкие фразы. Иногда, чтобы обсудить на непонятном языке новое изобретение, а иногда, чтобы решить, что они будут готовить на ужин. Вася в такие моменты жалобно следила за губами мужчин, силясь разобрать хоть что-то. Но из немецкого она пока умела только ломано признаваться в любви. Для них троих «Ich liebe dich» стало чем-то личным, символичным. Особенно приятно слышать это было перед сном, когда оба ученых по очереди целовали её в щеки и шепотом произносили это «заклинание» на добрый сон. Или, когда Вася, провожая их на конференции вместе с Нечаевым, напутственно, с широкой улыбкой, произносила три этих слова. Сережа в такие моменты только глаза недовольно закатывал, что-то фыркая на фрицев. Ещё бы, ему же так никто не говорит. Виктор же немецкий не знает. — Все было очень вкусно, — Михаэль, отставляя тарелку на прикроватную тумбочку, садиться рядом с Сеченовым, откидывая одеяло в сторону, и аккуратно целует насупившуюся девочку в щеку, — Спасибо больше, солнышко. — Ну… Я же не одна готовила, — Вася смущенно улыбается, всем своим видом намекая, что академик Сеченов, горделиво усмехнувшийся, тоже заслуживает равносильной похвалы, — Дмитрий Сергеевич кофе сделал вкусный. — Ты дал ей попробовать кофе? — Михаэль, предварительно поцеловав мужчину в краешек губ, удивленно вскинул брови. — Что ты, — Сеченов гладит Васю по голове, как котенка, который нашкодил, и теперь довольно улыбается под защитой мамы-кошки, — Не из твоей чашки.

***

      Под конец прогулки Васю сильно клонило в сон. Конечно, неприученный вставать в такую рань организм быстро вымотался за насыщенный день, так что девочка даже не помнила, как попала в свою комнату, и в какой момент на ней появилась пижамная длинная рубашка. Зато она отчетливо помнит теплые руки Дмитрия Сергеевича, который нес её от машины до комнаты, помнит, как Михаэль, с отцовской заботой, укрыл её легким одеялом, и как в голове пролетела шальная мысль, что не весь план по «безупречному дню» выполнен. — Подождите, — Вася едва успевает зацепиться ладошкой за рукав рубашки хирурга, вынуждая его и академика обернутся к сонной мордашке, — Я же ещё не все… сделала…       Заразительный зевок срывает с губ, так что последнее слово тонет в её сонливости. Штокхаузену приходиться опуститься на кровать, чтобы смахнуть со лба Васи пару прядей волос и нежно поцеловать в щеку. — Солнышко, ты устроила для нас отличный выходной, — хирург благодарно улыбается ей, но Вася вряд ли увидит это, сон победил её в неравном бою, так что после поцелуя она, кажется, с концами сдалась и провалилась в его мягкое волшебное царство, — Ich liebe dich, kind. — Ich liebe dich, пап…       Сеченов мягко улыбается, с нескрываемыми удовольствием и гордостью глядя на свою семью. Что было бы с их нервами, если бы не Василиса. Хотя, возможно, они бы и тратили их не так много, но для неё ничего не было жалко. Дмитрий Сергеевич восстановил жизнь в ней, пусть условно в ней, но все равно. Он спас невинное дитя, и кто бы не говорил, что для него это был очередной повод эксперимента на человеке, сам он знал, что он спас жизнь.       И это жизнь расцвела, одаряя все вокруг яркими красками настоящего счастья, привнося в серые будни цветные пятна спонтанной радости, которая заставляет мягко счастливо улыбаться. Её искренний смех, её яркие глаза, её неподдельный восторг от любой мелочи — это все стоило того, чтобы простоять без сна и еды почти сутки у операционного стола.       Штокхаузен поднимается с постели, ещё раз поправив сползшее одеяло, и подталкивает академика из комнаты. Как только он закрывает за ними дверь, так сразу же оборачивается к Сеченову.       Поцелуй можно расценить только как сокровенную благодарность, которую он хранил и накапливал весь день. Михаэль был абсолютно счастлив, когда пропускал сквозь пальцы короткие мягкие волосы академика, был безгранично рад, когда руки ученого притянули его к себе за торс, был в полном восторге, когда ему незамедлительно ответили, прикусывая нижнюю губу. — Vielen Dank, Дима, — ученый улыбается куда-то в ключицу академика, пряча там смущенную улыбку, — Это был прекрасный выходной. — Сходить в парк за мороженым была идея Василисы, — Сеченов улыбается, отстраняясь от Штокхаузена, чтобы аккуратно взять его за локоть, — Она, к сожалению, не успела сама застать финал своего плана, но потом ты все ей расскажешь. — Расскажу что?       Михаэль не успевает ничего понять, когда, войдя в кухню, на столе видит кружку молока и тарелку лебхукена. Сначала он думает, что девочка не успела перекусить на ночь, но после хитрой улыбки партнера понимает — это Василиса попросила сделать для него.       Ученый поджимает губы в улыбке, отворачивается от академика, стараясь незаметно смахнуть слезинку счастья. К его сожалению, от Дмитрия Сергеевича такое не скроешь. И Сеченов понимающе улыбается, подводя мужчину за плечи к столу и усаживая на стул, садиться рядом, с искренней заботой и даже кажется Васиным интересом следит за тем, как Михаэль смущенно улыбается, отпивая молоко и закусывая сладким пряником. — Только не скажи ей, что я не включил тебе мультфильм, — Сеченов хмыкает, подпирая щеку кулаком, — Она очень хотела, чтобы ты посмотрел новые выпуски «Ну, погоди». — Я предложу ей сделать это на твой выходной, — Михаэль мстительно улыбается, поднимаясь со стула с пустыми тарелкой и кружкой, лениво идет к раковине, — Если Вася не придумает для тебя чего-то более интересного.       Дмитрий вскидывает брови: это что за камень в его огород? С каких это пор Михаэль стал так пользоваться организаторскими навыками Василисы? В любом случае, пока тот моет чашку, у Сеченова есть несколько секунд, чтобы застать его врасплох.       И, упираясь руками в столешницу по бокам от бедер Михаэля, Дмитрий целует хирурга в шею, прикусывая кожу и наслаждаясь хриплым полу стоном, он ведет носом по затылку, ещё раз оставляет аккуратный след губ и наклоняется к уху немца, пуская по всему его телу волну мурашек предвкушения. — Я думаю, мой выходной будет сегодня ночью, а как дойти до спальни, ты прекрасно знаешь, Миша.