Стокгольмский синдром

Прошлое — это якорь, который тянет нас обратно. Иногда стоит выпустить того, кем ты был, чтобы стать тем, кем ты будешь.

Россия. Наши дни       Я взяла несколько дней выходных. Не знаю, было ли это как-то связано с Иридой, но мне никто и слова против не сказал. И семь дней я просидела одна в квартире, не отвечая ни на звонки, ни на СМС. Немного людей беспокоилось обо мне, к слову. Писали и звонили в основном двое — Карина и Ирида. И у каждой была своя цель и свои вопросы. Но ни с одной, ни с другой я не хотела разговаривать. Мне было нужно побыть наедине со своими мыслями и понять, что делать дальше. Карина была хорошей девушкой. Даже слишком. И она хотела быть со мной. Но я и так подпустила ее ближе, чем кого-либо, и из-за этого чувствовала себя слабой.

***

      Во вторник вечером раздался звонок в дверь. Я не ждала никого, даже курьеров, которые эти дни ходили ко мне, как на работу. Тем не менее подошла к глазку и посмотрела в него. Открыв дверь, я удивленно проговорила:       — Как ты узнала, где я живу?       — Я нашла тебя в России, нашла, где ты работаешь, думаешь, адрес стал бы для меня проблемой? — усмехнулась Ирида, наклонив голову. — Могу я зайти?       Не отвечая, я сделала шаг назад, позволяя ей войти внутрь. Когда Ирида разулась и поставила сумку на тумбочку, она посмотрела на меня:       — Может, предложишь даме чаю? Ты совсем забыла хорошие манеры? — улыбнулась она, разглядывая меня. Она даже не смотрела на обстановку, словно она не интересовала ее. Ее взгляд был направлен исключительно на меня. Как когда-то давно.       — Прости. Может, чаю? — мотнув головой, проговорила я, и Ирида кивнула, соглашаясь. — Тогда прошу. — Я рукой указала в направлении кухни, и когда она двинулась вперед, я пошла следом.

***

      — Так что ты тут делаешь? — спросила я, когда перед ней стояла чашка чая. Я ограничилась стаканом воды.       — Я устала ждать твоего решения, — честно призналась она. — Ты же знаешь, как я не люблю ожидание.       — И ты решила меня поторопить? — хмыкнула я.       — Скорее поработать с возражениями, — поиграв бровями, усмехнулась она. — На самом деле, я просто хочу понять, что тебя останавливает. — Увидев мое лицо, она закатила глаза. — Помимо того, как я поступила с тобой… в прошлый раз. Тут я ничего не изменю, но, может, есть что-то еще. Или… кто-то еще? — неожиданно добавила она, и я невольно сглотнула, отведя взгляд. — О, даже так, — кивнула она, словно радуясь тому, что сразу попала в цель. — И кто она?       — Кто «она»? — ощетинилась я, метнув в нее гневный взгляд.       — Кто эта девушка, которая, очевидно, и является причиной твоих метаний?       — Нет никакой девушки, из-за которой я… метаюсь, — пробурчала я, злясь оттого, что она так быстро нашла мои слабые точки.       — Саш, — протянула Ирида тоном, который говорил, что она уже обо всем догадалась. — Я не видела тебя десять лет, но я знаю тебя. Некоторые вещи не меняются, даже если меняется человек. И я знаю, когда ты пытаешься что-то скрыть. Расскажи мне. Я ничего ей не сделаю, — добавила она, чем вызвала мой возмущенный выдох. — Это я к слову, — улыбнувшись, Ирида кивнула, — я вижу, что тебя что-то беспокоит. И твоя реакция на мои слова только убеждает в том, что я на правильном пути. Кто она?       Вздохнув, я закрыла глаза. Невыносимо, когда кто-то может так тебя считывать, зная все твои болевые точки.       — Это… Она моя подруга.       — Подруга? Или так сейчас модно называть девушек?       — Мы… Мы не встречаемся. Я ни с кем не строю отношений, потому что дорожу своей свободой, — откровенно солгала я, посмотрев на Ириду. — Но мы с ней… В общем, долго общаемся, и… она хорошая…       — Но? — догадалась она.       — Но все становится серьезным, — выдохнула я, почти ненавидя себя за то, что говорю об этом с ней. Но больше мне все равно поделиться было не с кем.       — И тебя это пугает?       — До чертиков, — призналась я.       — Какая она?       — Она… — Помимо воли, мои губы растянулись в улыбке. — Она добрая. Веселая. Умная. Терпеливая. И очень красивая. Она классная, — пожала я плечами. — Но она не такая, как я. Она… Я не могу рассказать ей всего, хотя она постоянно просит об этом.       — Боишься, что не примет тебя?       — Я рассказала ей про детский дом… Вкратце. Очень поверхностно. Так она растрепала об этом своим родителям, и они чуть не удочерить меня собрались! — проворчала я. — А про… про Турцию, про… Про ту жизнь я не могу ей рассказать. Потому что она поймет, что я не та, за кого она меня принимает.       — Я… понимаю, о чем ты говоришь, — кивнула Ирида. — И вероятно, ты права. Это то, что я пыталась до тебя донести. Просто людям есть до тебя дело, пока все хорошо. Пока они думают, что ты в порядке. А когда узнают, что в твоей жизни было дегтя больше, чем меда, никто не хочет разбираться с последствиями. Они могут жалеть, сочувствовать, но никогда не поймут тебя. И всегда будут указывать на это. Говорить, что ты не знаешь, как строить отношения, потому что тебя никто не любил, будут обвинять тебя, что ты не умеешь чувствовать. И в конце концов им надоедает обслуживать твои шрамы, потому что уйти всегда легче. Вспомни, как долго мы с тобой находили контакт и искали компромиссы, — проговорила она. — И тогда тебе было проще — тебе было восемнадцать. А сейчас тебе тридцать лет. Ты уже не изменишься. И тут либо нужно принять тебя такой, какая ты, либо… Либо отпустить, — развела она руками. — Только беда в том, что такие, как мы есть, мы никому не нужны. Мы неудобны. Но становится понятно это не сразу.       Я молча слушала ее слова, и каждое из них во мне откликалось. И это разрывало душу. Словно в какой-то момент я обрела надежду, а теперь снова ее теряла.       — Я не могу сказать, что тебе делать, Саш, — Ирида встала из-за стола, поставив в раковину кружку, — но я могу сказать одно: мне ты нужна такой, какая ты есть.       Она провела пальцами по моей щеке, словно прощаясь, а потом развернулась и вышла из кухни. Через пару минут я услышала, как захлопнулась дверь.

***

      Размышляя над последними событиями, я горестно усмехалась: все эти годы я так ненавидела Ириду, что стала такой же, как она. Так же думала, так же поступала, так же использовала. Прирожденный Иуда, готовый предать за свои тридцать сребреников. Разве такая, как я, сможет когда-то быть с такой, как Карина? Мой удел — такие же. И Ирида была права, когда сказала, что у нас «все это было». Мы два падальщика, которым хорошо вместе, потому мы не живем по законам стаи. Мы всегда были вне ее. А Карина… Ей лучше найти кого-то… нормального. Обычного. Потому что я все равно сделаю ей больно. Или, что страшило меня куда сильнее, больно сделает мне она. Если уж Ирида смогла уничтожить меня когда-то, то Карине это удастся с еще большей легкостью, потому что от нее-то я уж точно не буду этого ожидать, хотя и знаю, что это непременно произойдет. Потому что не бывает «счастливого конца» где-то, кроме сказок. Реальность всегда убийственно травматична. А еще один удар мне не нужен. Я не хочу от кого-то зависеть. И бродить по минному полю тоже не имею ни малейшего желания. А Карина — и есть это минное поле. Поэтому мне нужно вернуться к своей привычной жизни. К той, где я все контролирую и где я в абсолютной безопасности.

***

      Идея, как сделать все максимально быстро, пришла сама. После ее очередного сообщения, которое она написала в среду вечером: «Я не знаю, что с тобой происходит, но уверена, что мы сможем все решить. Давай просто поговорим. Я бы не хотела упустить то, что у нас есть, просто потому, что ты боишься открыться. Никакое прошлое не стоит того, чтобы терять настоящее. И я не хочу потерять тебя». Я несколько раз перечитала ее сообщение, понимая только одно: она сама ни за что не отпустит меня. Сколько бы раз я ни причиняла ей боль, она всегда прощала. Сколько бы раз я ни вела себя как последняя сволочь, она давала мне возможность исправиться. По какой-то немыслимой для меня причине она видела во мне человека, которого давно не существовало. Сама придумала мой образ, далекий от реального. Но я предупреждала ее, пыталась предостеречь. Говорила, просила не привязываться. Но как она могла не привязаться, если я сама не уследила за собой и приросла к ней? И теперь нужно было отодрать этот пластырь, причем сделать это резко, больно, но максимально быстро. Поэтому, вздохнув, я напечатала ответное сообщение:       «Приезжай завтра в клуб часам к 21. Я все объясню».       Отправив сообщение, я открыла другой диалог и написала Ириде.

***

      В восемь вечера я зашла в свой кабинет, где меня уже ждала она. Как обычно, Ирида выглядела диким хищным зверем, каким-то образом оказавшимся вне дикой природы. Она посмотрела на меня и улыбнулась:       — Я рада, что ты написала.       — В самом деле? — стараясь выглядеть непринужденно, спросила я, проходя к столику у дивана. На нем стояли бутылка виски, два стакана и лежала какая-то папка с бумагами. — Ты уже подготовилась? — кивнула я на бутылку.       — Решила, что мы отметим либо соглашение, либо… твой отказ, — усмехнулась она. — В любом случае повод будет.       — Резонно. Тогда я налью? — Чувствуя, как адреналин начинает вырабатываться в больших количествах, я сняла легкую джинсовку и бросила ее на спинку дивана, оставшись в белой футболке.       — Конечно. Отлично выглядишь, кстати. Мне всегда нравилось, когда ты была в брюках. — Бесстыдно разглядывая меня, Ирида положила ногу на ногу, откидываясь на спинку.       — Спасибо. — Я открыла бутылку и разлила виски. — Прошу. — Протянув один из стаканов ей, я взяла второй.       — Так за что пьем? — Ирида поднялась на ноги и оказалась со мной лицом к лицу.       — За все новое, — сказала я, — которое хорошо забытое старое.       Она ничего не ответила, лишь продолжила внимательно смотреть на меня. Я в несколько быстрых глотков осушила стакан и тут же налила второй.       — Мы куда-то спешим? — удивленно подняла она брови, глядя на мои действия.       — Нет, что ты. Просто жажда замучила. — Налив себе еще больше, чем было, я подняла стакан и, глядя в ее лицо, снова выпила все без остатка, даже не морщась. Потом посмотрела на часы, на которых было начало девятого, и удовлетворительно кивнула, когда она наконец допила свою порцию.       — И что дальше?       Поставив бокал на столик, она снова выпрямилась, глядя мне в глаза.       — Думаю, ты понимаешь, что дальше, — еле сдерживая разочарование, усмехнулась я. — Ты ведь знала, что так будет. Ты всегда знаешь.       Наша безмолвная борьба взглядов длилась несколько секунд, прежде чем я подняла руку и притянула ее к себе.

***

      Ее поцелуи были другими. Я привыкла к тому, как меня целует не она. А ее поцелуи забыла. Но стараясь не обращать на это внимания, я продолжала расстегивать ее блузку, выдергивая полы из юбки. А после сняла с нее и саму юбку, оставив в нижнем белье и чулках. Да, она сохранила прекрасную физическую форму, но все равно не возбуждала меня, как тогда. Она была красивой, сексуальной, она влекла меня, но все это было на уровне физиологии, не больше. И я лишь убедилась в этом, когда Ирида стянула с меня футболку и попыталась расстегнуть брюки. Но я не позволила. Вместо этого развернула нас и, не прерывая поцелуя, подвела к столу. Сняв с нее белье, я усадила ее сверху. Она легко царапала мне плечи, спину, а я попросила ее делать это сильнее, потому что только боль от ее ногтей заставляла меня чувствовать себя менее паршиво. Я ощущала, как она раздирает мне кожу и что ей это тоже нравится. А я в это время раздвинула ее ноги и грубо вошла в нее без каких-либо прелюдий. Но она уже была влажной. Поэтому я тут же начала двигаться в ней резко и ритмично, словно пыталась тем самым выбить из своей головы какие-то ощущения, которые меня съедали. Я не хотела этого секса на самом деле. То есть физически — да, я действовала, скорее, по привычке, но знала, что, когда все закончится, я не получу морального удовлетворения. Но я не подозревала, что так будет. Я честно думала, что, когда мои губы коснутся ее, что-то оживет в памяти. Вновь вернутся чувства и эмоции, которые я получала много лет назад. Но ничего не произошло. Я действовала чисто механически, и это раздражало. Но еще сильнее убивало меня осознание, для чего я все это делаю. И когда острые ногти Ириды вонзились в спину, словно пытаясь разорвать меня на части, она кончила. Как и раньше — ярко, сильно, эмоционально. Но если тогда я получала удовольствие, видя выражение облегчения и блаженства на ее лице, то сейчас я не почувствовала ничего. Абсолютная пустота. Вакуум. Вакуум, где нет ни воздуха, ни цвета, ни звуков, ни вкуса.       — Боже, все-таки ты и правда была моим лучшим партнером, — отбросив прядь волос со лба, усмехнулась Ирида. — А что насчет тебя? — Спрыгнув со стола, она подошла ко мне.       — В другой раз, — аккуратно убрав ее руки от ремня, почти безэмоционально ответила я, чувствуя себя отвратительно. Меня буквально тошнило от самой себя.       — Что ж, тогда позволь мне вознаградить тебя, — с улыбкой проговорила Ирида и подошла к кофейному столику, взяв папку.       — Что это?       — Открой, — одобряюще улыбнулась она, усевшись на диван, все еще оставаясь в одних чулках.       Только я собралась посмотреть, что это были за бумаги, как в дверь постучали. На часах было без пяти минут девять.       — Кто это? — спросила Ирида, нахмурившись. — Я ни с кем не договаривалась о встрече.       — Это ко мне, — ответила я, бросив папку обратно на столик. Я прекрасно знала, кто это был, так как сама назначила ей время и предупредила охрану, чтобы ее проводили в кабинет. Поэтому не делала удивленного лица, когда открыла дверь и увидела Карину.

***

      Она поняла все сразу. Ей было прекрасно видно Ириду, сидящую на диване, да и по моему облику было ясно, чем именно мы занимались, хоть я и успела надеть футболку. Но самое страшное было не то, что она поняла, а то, какое разочарование было в ее глазах, какая боль. Словно я наставила на нее дробовик и нажала на курок, хладнокровно глядя на то, как разлетаются по комнате ошметки ее внутренностей. В ее взгляде не было укора или какого-то обвинения. Еще не было. Она не осознала до конца, что происходит, хотя была на пути к этому. Задержав взгляд на сидящей на диване Ириде у меня за спиной, она снова посмотрела на меня. И глаза стали почти зелеными. А я почему-то подумала, что она не просто напоминает мне теплый вечер августа, — она и есть август. Теплый, уютный, дарящий надежду. И больше я этот август не увижу. И я сделала это сама. И чтобы пути назад уже точно не было, я залезла в карман и, достав ключи, протянула их ей:       — Я же говорила, что сделаю тебе больно.       Она медленно перевела взгляд на ключи, протянула руку, взяла их с ладони и, развернувшись, просто ушла. Не сказав ни слова.       А я, чувствуя, как разбивается последнее человеческое, что во мне было, не двигаясь с места, захлопнула дверь.