Пепел

Олег был признан пропавшим без вести. Памук делал все возможное, чтобы договориться о поисках тел и обломков вертолета в нужном квадрате, однако все переговоры заканчивались без какого-либо результата. Хоронить пустой гроб мы с Элен отказались. Казалось, будто мы оба хотели верить в то, что раз нет тела - значит, он еще мог быть жив. На самом деле, этой надежды не было. Камеры полевого аэродрома близ Алеппо зафиксировали, как Волков садился в вертолет. Этот вертолет больше не был замечен ни на одном аэродроме в Сирии, как не был определен пограничными службами Турции. Все указывало на то, что произошло крушение. Я даже пытался высчитать вероятность сохранения жизни при падении в сирийских горах и на равнине. Все расчеты показывали страшную цифру: вероятность летального исхода - сто процентов. Нужно было просто принять один факт - Волков мертв. Мой единственный друг мертв. Мой единственный пример по жизни и главный наставник - тоже мертв. Эти мысли съедали изнутри, уничтожая все живое, что было во мне. Но оставалось кое-что незыблемое. Элен. Я не врал. Жил лишь ради нее. Поднимался с кровати ради нее. Из-за нее же продолжал работать. Все во имя ее. Смерть Волкова добавила морщин на ее лицо. Но она не стала от этого менее красивой, нисколечко. — Я ему еще так уверенно сказала - жду дома, — как-то сказала она тихо, почти шепотом, когда мы сидели вечером в гостиной в обнимку. — И знаешь что я поняла? Это стало пророчеством. Ведь Сирия и была его вторым домом. Лучше бы я этого не говорила… — Его домом была «Радуга», — не согласился с Элен я. Во многом, чтобы не дать ей повода еще больше гнобить себя. — А еще все эти чертовы автоматы, — продолжала убиваться темноволосая. — Если бы не та грязная игра в питерских доках, Олегу не пришлось бы лететь в Сирию. Тут я был согласен. Сам думал об этом же. Длинная ниточка всех событий вела сюда, в Петербург, к этим прогнившим элитам, играющим подло и исподтишка. Используя все возможные методы. Не зная себе пределов, цены и последствий. — Я так хочу, чтобы всем воздалось по заслугам, — в плечо промычала мне Шереметева. — Не по действующим законам, нет. По справедливости. — Обязательно воздастся, любимая, — медленно гладил ее по спине я. — Обязательно. Новостей из Сирии больше не было. Памук продолжал говорить Элен о безрезультатности его переговоров, будто пластинку заело. С другой стороны, я был благодарен ему за содействие. Пусть и такое, пусть и безуспешное. Мы пытались жить дальше, находя усладу в работе и друг друге. Элен, не желая в ближайшее время контролировать оружейный поток, с головой ушла в подготовку арт-центра, растущего быстрее, чем грибы под дождем. Я же хотел как можно скорее закончить пилотную версию виртуального секретаря. Работа во благо общества стала нашей отдушиной, позволяющей хоть немного почувствовать свежий воздух в духоте всего окружающего мира. Закончили мы с Элен почти одновременно. Открытие арт-центра было назначено на субботу, презентация Марго, первого виртуального помощника, на следующую субботу. — Ровно два месяца, — произнесла Шереметева, когда мы уже собирались выезжать на торжественное открытие в «Радугу». Я на мгновение завис. — Два месяца со смерти Олега. — Он и Александр Васильевич рады открытию центра. — Были бы рады, — поправила меня девушка. — Нет. Рады, — не согласился я. — Я верю, что они все видят и знают. И верят в нас. — Думаешь? — с надеждой посмотрела на меня Шереметева. — Уверен, — кивнул я, подойдя и обняв девушку. — Знаешь, мне так папа говорил после смерти мамы, — вдруг начала рассказывать Элен. — Мама, когда меня укусила оса, которую я по детской глупости разозлила, по-доброму смеялась, что я получила пулевое ранение. Я еще так гордилась: типо боевые шрамы украшают девушек. И, когда я услышала от полицейских, что мама получила сквозные пулевые ранения, думала, что ничего страшного не случилось. Ей перебинтуют укус, и она вернется домой. Немного опухшая, но вернется. Она не вернулась. Увидела я ее лишь в гробу. Думала, спит. Тогда мне отец и рассказал, что такое в реальности пулевое ранение. Я медленно гладил девушку по спине, пытаясь так придать хоть немного сил и показывая, что я рядом. — Мне потом часто снились кошмары. Я постоянно просыпалась и в истерике звала маму. Когда прибегала нянечка, я еще громче звала маму. Тогда приходил папа, брал меня на руки и шептал на ухо, что мама не придет, но она все видит и смотрит на меня с неба. — Мне то же самое говорили нянечки в детдоме, — искренне признался я. — Что мама со мной рядом, она стала моим ангелом. — Может, Олег тоже стал нашим ангелом? — подняла на меня глаза Элен. Я провел рукой по ее волосам. — Уверен, что так и есть. Открытие арт-центра при детском доме «Радуга» вновь собрало все сливки петербургской богемы. Журналистов было еще больше. Ощущение, что каждый притащил с собой по два-три своих личных фотографа. Элен дала интервью только одному каналу, который на самом деле входил в холдинг «Vместе». Как же было спокойно без надоедливых недожурналистов-недоблогеров, вечно выискивающих то, что не стоит публиковать на всеобщее обозрение. Никому не стоило знать, что Шереметева сейчас говорила заученный текст на прописанные нами же вопросы. Зато без каких-либо триггеров. К высоким ступеням центра в этот момент подъехал черный мерседес. Таких здесь было уже с десяток, но сердцем я почувствовал, что этот - особенный. И действительно, оттуда грациозно вылез Кемаль Памук. Он до последнего не подтверждал свое появление на открытии центра, поэтому я понадеялся, что турок не сможет найти время в своем плотном графике, чтобы прилететь в Петербург. Но, к сожалению, время нашлось. — Кемаль, — улыбнулась Элен, замечая своего друга. Я сдержал себя в руках, видя реакцию девушки. Нахождение здесь Памука давало ей чуть больше спокойствия и сил. Мне нужно было лишь с этим смириться. Ради нее. — Добрый вечер, дорогая, — произнес он, крепко обнимая Шереметеву. Но глаз не спускал с меня. Разомкнув объятия, протянул мне руку. — Сергей. — Кемаль, — кивнул я и пожал руку в ответ. По-другому мы с ним, вероятно, здороваться не желали. — Пройдем в здание? — предложила Элен, будто почувствовав нарастающее напряжение. Мы согласились. От торжественной речи Шереметева отказалась, понимая, что не найдет сил говорить об отце в такой ситуации. Я тоже не нашел смелости. Оставили все для директора детского дома, пусть старая женщина получит свою долю славы. Мы лишь сидели и улыбались в ответ, когда звучали слова благодарности в наш адрес. В адрес троих - меня, Элен и Памука. Интересная троица. После завершения торжественной части был организован банкет. Мы прогулялись по центру, наслаждаясь простором и эстетикой вкуса Шереметевой. Здание, его архитектура и композиция, представляли собой идеал, восторг, совершенство. Прекрасное наследие прекрасной девушки. После небольшой экскурсии я был настолько впечатлен, что не мог подобрать слов восхищения. — Не поверишь, никогда не хотел вернуться в период детдома. Но с таким центром - аж правда захотел. Элен засмеялась. — Тогда бы ты стал художником, а не айтишником, — хихикнула она. — Но таким же великим. Как Тициан. — Венеру бы я писал с тебя, — поцеловал девушку в макушку я. Сбоку послышался кашель. Кемаль. Все так же прожигал меня взглядом, полным пренебрежения. — Чудесная работа, Элен, — преклонился перед ней он, целуя ладонь. — Нам нужны такие центры в Турции. — Даже не зови, — усмехнулась девушка. — А хотел, — поднял на нее глаза турок. — Турция скучает по тебе. Или он? — В ближайшее время я туда не поеду, прости, — четко и уверенно ответила Шереметева. На мгновение лицо Памука исказилось смесью злости и обиды, но он быстро взял себя в руки. — Я тебя услышал, — достаточно жестко ответил мужчина. В этот момент на меня налетела туша выпившего светловолосого паренька. Я с трудом удержался на ногах. Почувствовав мокрое пятно на пиджаке, опустил глаза, чтобы как-то отряхнуть капли, как увидел на полу бархатную коробочку, которая успела вывалиться из кармана моих брюк. И все уставились на нее. — Давай мы сделаем вид, что ты ничего не видела? — с ужасом спросил я, медленно приседая и подбирая коробочку. — Это то что я думаю? — шокированно спросила меня Элен. Поднял на нее глаза. Ее выражение лица показывало удивление и… надежду? Внутри себя я кричал от паники. Носился туда-сюда в истерике, не зная как быть. Понял одно: хорошего момента больше не будет. Надо действовать. — Возможно, это самый глупый момент, чтобы признаться, чтобы делать все это. Может быть, абсолютно не вовремя, но… но я настолько сильно люблю, что больше не могу ждать. Жизнь показала, что ожидание может быть опасным, — все так же оставаясь на колене, медленно открыл коробочку. — Шереметева Елена Александровна, ты выйдешь за меня? Время застыло. Все окружающие тоже. Абсолютная тишина. Было слышно лишь мое готовое выпрыгнуть из груди сердце. — Да, — тихо ответила Элен. Подумал, что мне показалось. Но она продолжила куда громче и увереннее. — Конечно же да! Подорвался с колена, схватил ее в охапку и под громкие аплодисменты закружил в объятиях. Хлопали все. Кроме Памука. Но мне было абсолютно на это все равно. Она - моя, и точка. В тот день мне вновь приснился кошмар. Тот, который как-то видел еще много времени назад: как мы втроем с Олегом и Элен бежим по Петербургу, а нас догоняет черный туман, забирая сначала Олега, а потом Элен. Резко поднялся с кровати, жадно хватая воздух ртом. Сердце готово было разорвать грудь и выпрыгнуть. Дрожь покрыла все тело. Быстро обернулся. Элен спокойно спала рядом. Лег обратно, поворачиваясь к ней лицом. Улыбнулся. Она рядом, она тут. Все хорошо. Это был лишь глупый сон.