Этажи

      Я слишком шокирована, чтобы что-то отвечать. Какого черта? Время уже явно позднее. Люди спать готовятся, а ему покушать приспичило? От волнения мое сердцебиение учащается, а пальцы леденеют. Я чувствую приближение панической атаки. Спокойно, Романова. Медленный вдох. Выдох. Ты справишься.       — Вы слышали, что она говорила, да? — голос срывается от волнения.       — Каждое слово.       Спокойно. Он хочет помочь. Он думает, я голодная. Нужно убедить его, что это не так.       — Вы, правда, хотите есть, или мы тут только из-за меня? — осторожно интересуюсь.       — И то, и другое.       Ложь! Это для меня ловушка! Он же не собирался в кафе… Я прячу лицо в руках, как будто это поможет мне выйти из ситуации. Уж лучше бы я шла пешком. Прикосновение ледяных пальцев к горячей коже щек и лба помогает немного взбодриться. Я не могу туда пойти. Как мне донести это до учителя?       — У тебя был голодный обморок? — спрашивает Дмитрий Сергеевич. Реально, слышал, выходит, о чем Олька болтала в трубку. У меня уже не осталось сил на вранье. Я киваю, подтверждая его слова. — Почему тебя отвезли в психоневрологический, а не в клиническую?       — Потому что когда я пришла в себя в карете скорой помощи, развела панику из-за глюкозы. Попросила снять капельницу, — отвечаю медленно и неохотно. Но хотя бы честно.       — Правда не помнишь когда ела в последний раз?       Почему мы говорим об этом? Мне не хочется. Пожалуйста, забудь. Относись ко мне так же, как к любому другому человеку. Я нормальная. Как все! И поем так же как все, когда захочу. Не надо…       — Приблизительно, — вздыхаю я. — На той неделе где-то.       — Наташа…       Я не выдерживаю. Нервы сдают. Мало мне было мучений в диспансере, так и тут еще теперь. Слезы против воли бегут по щекам. Я беззвучно плачу, уткнувшись в ладони.       — Пожалуйста, не заставляйте. Мне страшно.       Скорее всего, я пугаю его. Любой бы испугался. Но мне уже все равно. Я больше не могу так. Мне тоже страшно! Хватит пытаться меня накормить!       — Чего ты боишься? — мягко спрашивает он.       — Если я сейчас поем, потом чувствительность к голоду вернется, — раз уж я не соврала ему до сих пор ни разу, попытаюсь объяснить честно. — Мне правда не хочется сейчас. А если поем, захочется. Это… сложно контролировать.       — Ты прямо сейчас очень голодная. Просто не чувствуешь этого. Ты понимаешь, что чем дольше голодаешь, тем сложнее будет потом?       Понимаю, конечно. Но сейчас же все под контролем. Следующая фаза… будет потом. Тогда и решу что делать. Комбо мочегонных и слабительных. Или очищение. Или окружить себя низкокалорийными продуктами, может, заливать в себя литрами воду и колу ноль калорий… Я справлюсь. Как-нибудь.       — Это вы не понимаете, что пугаете меня. Пожалуйста, поедем домой.       — А что дома? Пустой холодильник и родителей нет, которые наругали бы за голодовку? Наташа, ты ошибаешься, если думаешь, что сможешь так издеваться над собой вечно.       Почему-то меня смешит эта фраза. Наивный.       — Мой вес еще достаточный, чтобы не бояться голодной смерти, — почти весело усмехаюсь я.       — Сердечный приступ случается у людей в любом весе. Сегодня ты упала в обморок. Тебе это ни о чем не говорит?       — Пожалуйста, поедем домой.       — Я переживаю за тебя. Подруга твоя тоже переживает. Что тебе сказали в диспансере?       — Извините, что заставляю волноваться. Не переживайте, пожалуйста, у меня все под контролем. Нет оснований для госпитализации. Значит, пока что все безопасно.       Он задумчиво поглаживает руль большим пальцем, а затем вдруг выдает то, что я меньше всего ожидаю услышать.       — У тебя есть список разрешенных продуктов? Которые ты иногда позволяешь себе кушать?       — А это-то вам откуда известно? — мне, правда, любопытно.       — Не помню. Так, есть?       — Найдется парочка, — неуверенно отвечаю я. — Но когда я на голоде, не ем даже их.       — Чтобы не будить аппетит, да. Но ты понимаешь, что все равно либо сорвешься, либо умрешь? — он смотрит на меня пристально. Его слова для меня не новость.       — Уж лучше умереть, — я отворачиваюсь к окну. Немного нервничаю, хоть и не похоже, чтобы он собирался силой тащить меня в ресторан.       — Нет, лучше иметь здоровые отношения с едой.       Он напряженно о чем-то думает, я вижу это по тому, как он хмурит брови и стучит пальцами по рулю. Мне не хочется заставлять никого волноваться о себе. Неприятно, когда людям становится известно о моей… особенности. Но я почти совершеннолетняя. И имею право делать с собой что захочу. Извините, если вас это ранит.       — Тебе еще хочется заняться со мной сексом? — неожиданно спрашивает учитель, и в этот раз я почему-то смущаюсь от прямоты вопроса.       Зачем он поднимает эту тему? Вроде же все уже выяснили. Я не хочу причинять ему дискомфорт. А отношения с учителем это какой-то трэш. Мне не надо такого. Поэтому нам обоим лучше забыть о тех глупостях, что мы говорили друг другу. Ну и пусть при мысли об этом к горлу подкатывает ком, это временно. Все проходит. И это пройдет.       — Давайте больше не будем об этом? — слова даются мне не просто. Я не хочу говорить этого. Но хоть кто-то из нас должен. Потому что так правильно.       — Пожалуйста, ответь на вопрос.       Он накрывает мою левую руку своей. Поглаживает тыльную сторону ладони пальцами. В моем животе оживают бабочки, щекочут крыльями в районе солнечного сплетения. Это нечестный прием. Я переворачиваю ладонь так, чтобы переплести с ним пальцы. До мурашек. Колеблюсь недолго. Иду на сделку с собственной совестью. Только сегодня. Я разрешаю себе взглянуть на него как на мужчину, в последний раз.       — Поцелуй меня, — еле слышно прошу, но он слышит. Высвобождает ладонь из моих пальцев, чтобы отстегнуть ремень безопасности. В этот раз я тоже его отстегиваю.       Он приближается и мягко касается губами моего лица. Целует в висок, щеку, кончик носа, а затем накрывает губы. Мы целуемся медленно, неспешно наслаждаясь друг другом. Я обхватываю руками его лицо, поглаживая скулы. И хоть настроение совсем не подходящее, все же я медленно, но верно возбуждаюсь. Отвечаю все напористее. Мои руки скользят вдоль его шеи и ниже, под ворот рубашки. Какой он горячий. Его губы спускаются мне за ушко, прикусывают кожу. Я делаю судорожные рваные вдохи, стараясь не стонать в голос. Эйфория растекается по телу. Мне так хорошо. Я так счастлива. Таю в его руках, как шоколад.       — Ты еще хочешь? — горячо шепчет он мне куда-то в шею. О боже, предлагает сделать это прямо здесь? Сейчас?       Перехватываю его губы своими, жадно целую, исследуя руками мышцы его груди сквозь тонкую ткань рубашки. Разве не ясно? Я согласна на все что угодно, если со мной это будет делать он.       — Хочу… — выдыхаю ему в губы, и тут же спрашиваю: — А ты?       — И я.       Ответ вызывает очередную волну мурашек. Вместо того, чтобы попытаться раздеть меня, хоть я и не представляю, как возможно заниматься любовью на переднем сиденье, он медленно ослабляет напор. Поцелуи становятся мягче, легче. Прикосновения теряют откровенность. В конце я просто оказываюсь в его объятиях, и устало вздыхаю. Кажется, только что меня тупо развели... Добились честного ответа не совсем честным способом.       — Если сейчас сходишь со мной поесть, можем заняться сексом.       Внутри все замирает. Так просто? Я отстраняюсь, чтобы иметь возможность взглянуть ему в глаза.       — Тебе не будет неприятно?       Он усмехается и качает головой.       — Не хочу делать тебе больно, — тихо признаюсь я.       — Тогда пойдем ужинать? Пожалуйста.       — Подожди, еще немножко так посидим, — прошу, сильнее обхватывая руками его за спину. Мне так нравится с ним обниматься.       Выйти из машины все же приходится. Мы держимся за руки, и только это заставляет меня передвигать ноги. За ним я пошла бы куда угодно, наверное. Даже в гребаный рестик. На самом деле тут довольно уютно. Приглушенный свет, минимум посетителей, удобные диванчики… Это будет самый поздний ужин в моей жизни.       — Я могу выбрать любое блюдо? — уточняю я, и Дмитрий Сергеевич согласно кивает. — Тогда овощи гриль.       Даже не нужно открывать меню. Они есть практически везде. Углеводы. Не супер полезно. Но низкокалорийно. А еще мне нравится вкус.       — А пить что будешь?       — Чай.       Он заказывает себе то же самое, и я понимаю, что все-таки здесь мы из-за меня. Я чувствую себя некомфортно. А ожидание заказа, почти как ожидание пытки, но… Награда стоит того, чтобы стерпеть это. В конце концов, на секс тоже требуются калории. Может, еще удастся отработать этот незапланированный ужин. Мысль вызывает улыбку, но я стараюсь сдержаться. Уверена, Дмитрий… Дима не оценит шутку.       Нам приносят два огромных блюда, на которых порция овощей занимает четверть места. Но их все равно много. Для меня сейчас что угодно будет много. Надеюсь, если я не смогу справиться с порцией, это не лишит меня главного приза.       — Мне ведь не обязательно есть все? — неуверенно спрашиваю, на всякий случай. Потому что если окажется, что обязательно, нет смысла даже начинать.       — Не обязательно. Сколько посчитаешь нужным. Но, пожалуйста, постарайся покушать, — мягко отвечает он. И я благодарна за отсутствие давления. Для меня это все еще стресс. Боже, не верю, что иду на это ради секса.       Я долго играю с едой. Перемещаю ее по тарелке, переворачивая то на один бок, то на другой, составляю различные композиции и башни. Кружочки кабачка такие толстые и мясистые, почти как стейки. Пахнут очень здорово. Но пока я не съела ни кусочка, я могу и дальше их не есть.       Мое внимание полностью отдано собственной тарелке, но я все равно чувствую, как Дмитрий Сергеевич внимательно наблюдает за мной. Я веду себя отвратительно, знаю. Во времена голода и войны люди и не такое ели. А я тут верчу носом. Нет, конечно, дело не в блюде. Я ведь сама его выбрала. Но спасибо учителю, что он меня не торопит.       Вдоволь наигравшись с кабачком, я все же начинаю нарезать его на кусочки. Режется легко и быстрее, чем я рассчитываю. Пробовать его я еще не готова, поэтому методично нарезаю и все остальное — другие три колесика кабачка, пару помидорок, лук и морковь, которую даже не собираюсь пробовать.       Когда, наконец, я опускаю кусочек кабачка в рот, он уже холодный. Но это все еще вкусно. Я тщательно пережевываю порцию с горошину… Запускаю процесс пищеварения, да. Сейчас примем неплохой такой кусь калорий. Это же то, что мне нужно… Пусть осядет жиром на моих боках и заднице.       Приборы лязгают по тарелке, выпав из ослабевших пальцев. Я закрываю лицо руками и глубоко дышу, пытаясь не расплакаться. Мне не хочется быть здесь. И тем более не хочется, чтобы кто-то видел это. Честно говоря, даже папа редко видит, как я ем. Для меня это слишком личное. Как сходить в туалет, примерно. А ведь Дмитрию Сергеевичу это неизвестно. Для нормальных людей есть в компании — нормально.       — Ты молодец, — подбадривает Дмитрий Сергеевич. — Все хорошо.       — Не надо, пожалуйста, — собравшись с силами, я отнимаю руки от лица. — Если вы будете меня поддерживать, я расплачусь и больше не смогу ничего съесть.       Мое внимание и так полностью отдано еде. Это утомительно.       — Ты можешь обращаться ко мне на «ты»? — просит он, легко меняя тему, и я удивленно вскидываюсь. Можно попробовать отвлечься на посторонние диалоги. Может, так я смогу съесть больше. Хотя даже само словосочетание «съесть больше» мне не нравится. Но я правда хочу, чтобы он перестал волноваться за меня.       — Даже по имени могу, — улыбаюсь я, снова беря в руки приборы.       — Да неужели? — удивляется он. — Чем докажешь?       — Возьму и назову тебя по имени.       — Назови, — это почти приказ. Ого, как требовательно.       — Не здесь, — я заговорщицки ему улыбаюсь, напоминая об обещании.       К концу ужина мне удается осилить целое колесико кабачка. Я чувствую наполненность в животе и тепло. А еще предвкушение. Ведь за это мне полагается награда.