Единство в масках

Коварно побалансировав на остром кончике пера, темная чернильная капля с почти слышным плюханьем упала на чистый лист дорогой морисской бумаги. И расплылась в ехидную лужу. Лионель раздраженно пристукнул пальцами и отправил испорченный листок в огонь. Бессонная ночь давала о себе знать. После обдумывания – впрочем, не слишком длительного – событий прошедшей ночи импульсивный поступок, ставший ее причиной, показался далеко не таким уж безумным, как в начале, и у ситуации нашлись стороны, благоприятные скорее для Савиньяка, чем для его друга, противника и тестя. Брак не был совершен до конца, и никому об этом не известно. Он проследит, чтобы девушка не смогла дать об этом знать ни одной живой душе, даже если ни гордость, ни застенчивость не станут для нее непреодолимым препятствием. При малейшем сомнении в верности Леопольда Манрика и всего его клана их союзу подобное обстоятельство можно будет пустить в ход, а при необходимости и довести до расторжения брака. Лионель чуть улыбнулся, откидываясь на спинку кресла. Теперь у него на руках были необходимые карты, чтобы играть в эту игру. Давящее ощущение клетки, наполненной вязкими, удушающими и нестерпимо сладкими сливками, исчезло почти бесследно. При необходимости, он сможет избавиться от альянса с Манриками, который никогда не выглядел однозначно выгодным, и от всех – или почти всех – его возможных последствий. Единственное, что он пока был намерен сделать, это отправить девушку в Сэ, подальше от двора, отца и многочисленных сестер и кузин. Подальше от собственных глаз. Она должна будет там оставаться до тех пор, пока не перестанет быть опасной... Он поднял глаза на огромные резные часы – игрушка, подаренная его преосвященством в день его произведения в чин капитана королевской стражи (надо полагать, на добрую память, ради спасения души и блага его величества) оказалась неожиданно удобной. Сейчас мать должна была уже завершить приготовления к их отъезду. - Рене! Камердинер через мгновение оказался рядом. - Прошу вас, отнесите эти бумаги госпоже графине, - он кивнул на внушительную стопку, аккуратно сложенную на краю стола, - и спросите, могу ли я спуститься к ней, чтобы попрощаться и принять благословение. - Слушаюсь, монсеньор, - бесшумными, выверенными движениями Рене забрал бумаги со стола и снова выпрямился, чуть наклонив голову: он не решался прямо взглянуть на графа. - Ваша жена просит разрешения встретиться с вами. - Передайте ей, что это ни к чему, - ровным голосом ответил Лионель. - Но, монсеньор, - Ли поднял бровь: Рене никогда не возражал своему господину, - она стоит за дверью и очень настаивает. Я, не решившись без зова отрывать вас отдел, убеждал ее, что сейчас не лучшее время, но молодая госпожа отказалась уйти. "Молодая госпожа!" - хлестко мелькнуло в голове, но Ли себя одернул: для Рене, так же как и для всех окружающих, со вчерашнего дня она была его женой. - Тогда пригласите ее войти. Быстро вытащив из ровной, тщательно уложенной стопки чистый лист плотной бумаги, он окунул перо в чернильницу и принялся писать уже переданное камердинеру письмо к одному из арендаторов, чье имя легко всплыло в памяти. Бесшумно раскрылась дверь, и раздались легкие шаги, сопровождаемые неожиданно приятным шелестом юбок. Затем все стихло, и на белую матовую поверхность листа упала неясная, едва различимая тень: за окном было пасмурно, и солнце, которое могло бы сделать ее более контрастной, несмело выглядывало из-за сгустившихся облаков. Присутствие вошедшей ощущалось все сильнее, но Лионель продолжал сосредоточенно писать, выводя строки, уже скользнувшие с пера на бумагу несколькими десятками минут ранее. Наконец, он поднял голову. Эвелин замерла в двух шагах от него, не сводя со своего погруженного в дела супруга напряженно расширенных глаз. Он был вынужден признать, что дорожное платье фамильных цветов было ей невероятно к лицу: красное и черное подчеркивали ее хрупкую бледность, золото единственного украшения – тонкой, изящной цепочки – не могло соперничать с ее волосами, золотившимися в игривом луче неожиданно выглянувшего солнца. Даже глаза, вчера показавшиеся ему странно бесцветными, теперь отливали голубизной, впрочем, мало заметной. Поспешно отведя взгляд, он подошел к руке девушки и запечатлел на ней холодный поцелуй. Она чуть присела в реверансе, опустив глаза и склонив голову. Ли почти с неудовольствием отметил, что шея, которая держала эту голову, была восхитительно длинной. - Я рад, эрэа, - спокойно сказал он, - что вы поспешили увидеть меня перед отъездом. Но право, ваша любезность несколько излишняя, и я прошу вас впредь не допускать подобных вольностей. Она не должна была приходить вот так, незваной. И ей придется это запомнить. Если в доме Манриков ее не научили тому, что жена не должна доставлять неудобств супругу, а излишняя самостоятельность наказуема – что же, тем хуже для нее. - Я постараюсь не доставлять вам неудобств, - ответила девушка, и Ли пришлось признаться себе, что он аплодировал бы ее самообладанию, если бы напротив стояла не девица Манрик, не его жена. - Благодарю, - холодно бросил он, подавляя раздражение, вызванное этим невольным восхищением. - Как вы провели ночь? *** - Как вы провели ночь? - нужно было очень постараться, чтобы не услышать в его тоне издевки. Зачем он задал этот вопрос? - Благодарю вас, прекрасно, - ответила Иви, борясь с чудовищным искушением скрестить руки на груди и отгородиться от этого насмешливого, холодного человека, от которого волнами исходила угроза. Он даже не предложил ей сесть. Он даже не поднял головы, когда она вошла. Он смотрит на нее, как на пустое место... Он хуже, чем отец. Она незаметно прикусила щеку и надавила, чтобы почувствовать во рту соленый привкус крови. Она больше не ребенок и не позволит хаосу этих мыслей управлять собой. Перед Создателем и людьми она поклялась любить этого человека, а он поклялся любить ее. И даже если он не собирается исполнять свою клятву, она сделает все, чтобы понять графа Савиньяка, безупречного придворного, холодного политика и любовника самой дорогой куртизанки в Олларии. Иначе она должна была шагнуть с крыши в холодные и твердые объятия каменного двора. - Я хотела бы узнать, могу ли я быть чем-то вам полезна. - Боюсь, я не вполне вас понял, эрэа, - какая колючая насмешка... - Вы отправляете меня в родовой замок, вероятно, дорогой вашему сердцу. - Она набрала в грудь побольше воздуха. Все-таки разговор с графом давался ей гораздо трудней, чем этого хотелось бы. - Возможно, у вас будут ко мне какие-то поручения, какие-то хозяйственные дела... - Создатель, это прозвучало излишне беспомощно. Лионель Савиньяк поднял взгляд поверх ее головы. Эвелин уже знала: это означало, что он сердится и просто пытается справиться с собой. Что ж, она даст ему время. Она враг в его доме, придется многое сделать, чтобы это изменить. - Я не хотел бы утруждать вас, - ответ безупречно вежлив. - Все дела поместья уже много лет ведет вдовствующая графиня, опираясь на испытанных людей. Уверяю вас, нашим, - чутко прислушиваясь, она все-таки различила тщательно спрятанное усилие, с которым он произнес это слово, - делам ничего не угрожает. "Это означает: вы не нужны мне ни в каком качестве". - Я безмерно рада это слышать. - Тогда, я полагаю, - теперь граф смотрел прямо на нее, и от его взгляда было не скрыться. Усилием воли Иви удержала руки, стремившиеся защитить ее от этого человека, - что могу пожелать вам счастливого пути. Надеюсь, вам будет приятно то время, которое вы проведете в Сэ. - Благодарю вас, непременно, - короткий, выдержанный реверанс. - Я полагаю, - "Это слово отдает фальшью", - подумала Иви, - экипажи уже поданы. Рене проводит вас во двор. Через несколько минут к вам присоединится вдовствующая графиня. - Благодарю вас, - повторила Эвелин. И улыбнулась – так, как улыбалась вчера на свадьбе. - Прощайте. Роскошный парадный коридор особняка графов Савиньяков шагнул ей на встречу под тихий шорох затворяемой двери. Он был отдан во власть выбравшемуся из-за облаков солнцу. Оно зажгло нестерпимым пламенем фамильный красный богатых шпалер и запустило лучи-пальцы в извивы их позолоты. Из темных, забранных черным ниш выступали неясные фигуры – фигуры, которые видела только она и которые уже давно не вызывали у нее страха. В подергивающемся мареве их тела постепенно обретали плоть, и их лица – лица друзей и врагов – становились все более и более различимыми. Так на рассвете из дымки собравшегося ночью тумана выступают очертания леса и гор, возведенных человеческими руками строений и гладь моря у горизонта. - Почему же он все-таки задал этот вопрос? Самый жестокий из того, что он говорил. - Миром правит молния, домина , - ответил выросший справа рослый фульгат. Шерсть на его морде полыхала при свете утреннего солнца. - Ты же знаешь. Зачем тогда ты спрашиваешь? Миром правит молния.