Единство в масках

Холодный закат догорел между двумя огромными утесами. И на вересковую пустошь, раскинувшуюся вокруг лагеря северной армии, легли сумерки – тот особый час, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но люди пока не зажигают огня, и мир тихо погружается в молчание незаметно, но неотвратимо надвигающейся ночи. Вереск чуть пригибается к земле, и все замирает, чутко прислушиваясь к светлой, чистой грусти, разлитой в воздухе. Это время особенно прекрасно на Севере, а Юг почти не знает его, мгновенно затопляемый падающей на землю тьмой. Однако для того, чтобы вполне оценить прелесть часа сумерек, нужно было пребывать в безмятежном состоянии духа – или обладать способностью открыться покою окружающего светлого мира. Ли же не мог позволить себе ни первого, ни второго. Особенно после целого дня, проведенного в окружении подчиненных – людей, для которых в сущности у него не могло быть не только слабостей, но и подавляющего большинства человеческих чувств. Ощущая вязкую усталость, подавившую неясное желание выйти на вересковый простор, не имея возможности покинуть свою палатку, Лионель Савиньяк, маршал Севера и хранитель ключей от Надоров, встречал сумерки в одиночестве. С юга доходили вести, одна интереснее другой. Эти вести смущали и беспокоили, от них хотелось сорваться с места и лететь в Олларию, туда, где разыгрывались основные события. А вместо этого он сидел здесь, рядом с этими дурацкими утесами, и обучал новобранцев, экипировывал армию, заключал с крестьянами сделки для снабжения продовольствием и фуражом, решал постоянно вспыхивающие споры между солдатами из разных графств и запрещал дуэли, неминуемо начинавшиеся среди офицеров. Рокэ, который еще до его отъезда чуть ли не в одиночку отправился спасать от Бордона и Гайифы отчаянно взывавший к Талигу маленький союзный Фельп, не присылал никому вестей. Что ж, этого следовало ожидать. Первому маршалу не было дела в дни мира, он полетел туда, где начиналось сражение, а герцог Алва... Лионель прикрыл глаза рукой. Герцог Алва знал и видел слишком многое, чтобы доверять миру так, как это мог бы сделать первый маршал Талига, вкушая заслуженный отдых. Отсутствие же вестей стоило толковать как хороший знак. Умер кардинал Сильвестр. Что чувствовал этот несгибаемый человек в свой последний миг? Думал ли он о Создателе, которому должен был служить, думал ли о Талиге и его короле, во славу которых убивал, или вспоминал юность с ее надеждами, как вспоминает ее любой старик на краю могилы? Впрочем, это не было важно… Лионель тряхнул головой. Подобная сентиментальность скорее подходила восторженному унару, чем маршалу Талига. Прикрывая глаза, Ли видел пышную погребальную процессию, которая провожала в последний путь не самого лучшего пастыря, но, безусловно, великого политика. Возможно, он умер слишком поздно. Возможно – слишком рано… Возможно, перед смертью он сошел с ума, и только время покажет, что последует из охватившего его безумия. Но этот человек, одно имя которого так долго внушало опасения всем Золотым землям, безусловно, стоил памяти и уважения. Теперь все, кто прятался в тени его имени, выползут из своих нор и протянут руки к тому, что ранее охранялось от них. "Ызарги", - правый уголок рта брезгливо дернулся в сторону. Первые уже выползли. Власть в столице стремительно переходила в руки кланов Манриков и Колиньяров. Он предвидел это – или сейчас казалось, что предвидел. Ради этого момента заключался его недавний брак. Однако удовлетворения не было – было только стремительно растущее беспокойство. Теперь, когда Рокэ находился где-то между Урготом и Бордоном, Ноймаринен занимался границами с Дриксен и Гаунау, а Квентин Дорак был мертв, столица была предоставлена сама себе. В ладони сами собой скользнули прохладные камешки четок, но Лионель отложил их, рассеянно проведя пальцами по гладкой поверхности их круглых частей. Сумерки плавно переходили в тишину и прохладу ночи и, уходя, касались лиц людей ослабевшими пальцами. В голове неотступно вращалась мысль, настигшая его днем среди суеты лагеря и призраком стоявшая теперь за всем, что еще возникало в сознании. Надвигался Излом. Глупо, а может быть, и безумно было этого не замечать. Почему он подумал об этом, лишь узнав о смерти Сильвестра? Почему так мало это заботило всех – и его самого? Адъютант вошел настолько внезапно, что Лионель мысленно обругал себя за то, что едва не вздрогнул. На письменный стол, заваленный картами и связками чистой бумаги, легло два аккуратных конверта. Два письма – одно от матери, а другое... Ли невольно поморщился. На втором письме незнакомым женским почерком было выведено только его имя. Гадать о том, кто отправитель, не приходилось. Нарочито медленно, специально не глядя в сторону второго письма, он вскрыл небольшим кинжалом первый конверт – и углубился в привычно тонкие, ровные строки, выведенные рукой матери. Это были первые вести из дома, которые он получил со дня, последовавшего за его женитьбой на Эвелин Манрик: отчет о некоторых хозяйственных вопросах, которые они обсуждали перед отъездом, сжатый рассказ о дороге из Олларии, несколько скупо переданных приветов. И две строчки о той, кого вдовствующая графиня увезла в Сэ. «Не знаю, интересует ли вас этот вопрос, но ваша жена не понесла. Что, впрочем, неудивительно после столь недолгого срока вашего знакомства. Она прекрасно перенесла дорогу и не доставила ни единого повода для беспокойства». Лионель изумленно поднял брови. Вопрос наследника никогда серьезно не занимал его. Савиньяк даже при его бездетной и скоропалительной кончине не остался бы без хозяина. Мать никогда не давала ему повода подумать, что подобное может ее беспокоить. Впрочем, он не был настолько глуп, чтобы полагать, что даже после стольких лет редкого между матерью и сыном сотрудничества он знал о ней все. Что мог предвидеть, как она поступит или что подумает в ту или иную минуту. Теперь же она не смогла скрыть от сына, что его поспешный брак вызывает скорее недоумение, чем понимание, но это слишком мало сказалось на их отношениях. Когда письмо подошло к концу, Лионель с усилием протянул руку ко второму конверту. Тонкий пергамент упал на стол с тихим шелестом. Извлеченные на свет исписанные темными чернилами листы неуловимо пахли сиренью и фрезией, и Ли невольно залюбовался, глядя на почерк, покрывший их узором привычных глазу символов. Зачем она решила ему написать? И что могла поведать в письме к нему эта незнакомая девушка, глупо и внезапно ставшая его женой? О чем монастырской воспитаннице с воловьим взглядом бесцветных глаз писать маршалу Севера, военному и политику, отрезанному от нее почти пятнадцатью годами жизни? Не размахиваясь, слушая оглушающую пустоту в голове, он бросил пахучие листы на раскаленный уголь жаровни. Тонкая бумага заколыхалась, как будто ее листал ветер, и начала плавиться, заполнив палатку запахом горящих цветов. Когда почти с сожалением он бросил взгляд на жаровню, последние остатки письма уже опали вниз горстью горячего пепла. *** Поморщившись от нестерпимого жара, шедшего из камина, Иви чуть подалась назад и поворошила угли. Очередной лист неудававшегося письма был отдан на съедение жару и пламени. Теперь его жалкие остатки смешались с золой, опадавшей под угли камина. Она аккуратно отправляла в огонь каждый новый лист с перечеркнутыми строчками, опасаясь неожиданного прихода графини – и нестерпимого стыда, который охватит ее, если вошедшая увидит гору черновиков, покрытых пятнами растекшихся от бессилия чернил. Краткие южные сумерки с размаху нырнули в ночь – и в саду затрещали цикады, возвещая о наступлении времени, отданного во власть им. Как будто аккомпанируя, за стенкой пел свою колыбельную сверчок, потрескивали фитили еще высоких свечей, стреляли раскаленные щепки в камине. Пахло ночной свежестью, и Иви полной грудью вдыхала этот запах, мечтая о той минуте, когда злосчастное письмо будет, наконец, окончено, и она выскользнет в сад, чтобы в одиночестве смотреть, как серебрится мир под длинными лучами луны и молчаливая тишина обнимает мрак. Сэ был чудесен, и Эвелин решила, что граф выбрал далеко не худшее место для ее пребывания вдали от себя. Арлетта Савиньяк содержала в образцовом порядке дом, так любимый ее покойным мужем, и не оставалось ничего другого, как осторожно расспрашивать ее, чтобы научиться ведению хозяйства, не вызывая при этом ненужных подозрений. Это было нелегко, но других тем для разговора у них все равно не было. Иви довольно быстро дала понять вдовствующей графине, что вызывавшие у той тошноту бесконечные разговоры о фасонах платьев, шляпок и накидок, чужих детях и внуках, смертях и крестинах ее невестке так же мало интересны. В политике, при разговоре о которой под напускной холодностью графини сверкало изумрудное пламя, Эвелин не была искушена. Книги же, бывшие страстью обеих, они, не сговариваясь, обходили молчанием. Узнав от вдовствующей графини, что та собирается отправить к сыну письмо как можно раньше после их прибытия, Иви попросила о том, чтобы к нему было присоединено и ее собственное. Теперь это послание следовало составить. Пролетали минуты, складывающиеся в часы, чернила послушно ложились на бумагу, а та не с большими возражениями отправлялась в камин. Полдня страданий дали только небольшое, но зато действительно изящное вступление. Письмо отчаянно не желало получаться. Наконец, потеряв остатки терпения, неслышно распахнув дверь, Иви сбежала на этаж вниз и вышла на балкон. Густая темнота рядом с ней заволновалась, обретая тягучие очертания – и вспыхнула нестерпимым для глаз пламенем гривы фульгата. Последнее время именно он чаще других оказывался рядом с ней. - Ты придешь сегодня танцевать, домина? - грудным, волнующим голосом спросил он. - Ты знаешь, что ваши танцы губительны для людей, - тихо ответила Эвелин. - Но не для тебя, домина, - лукавая улыбка, неожиданно уместная на кошачьей морде, и быстрый взгляд. - Я не приду, - она не смогла сдержать вздох. - Мне нужно закончить письмо. - Зачем? Зачем тебе писать письма тому, кто решил быть далеко от тебя? - Это моя единственная возможность... - Иви помедлила с продолжением. - Единственная возможность жить дальше. Дышать. Быть. Я во власти этого человека и не хочу быть игрушкой его прихоти, которая будет возникать раз в несколько лет. Фульгат молчал, не сводя с нее нечеловеческих глаз с вертикальными щелями зрачков. Из них в мир глядело пламя, и все величие стихии – неукротимой и пожирающей – мелькало в их черных глубинах. - Тогда позволь мне прийти к тебе. - Нет, - Иви ответила быстрее, чем ей самой бы этого хотелось, - я слишком хорошо знаю, зачем ты хочешь прийти. - Ты боишься меня или себя, домина? - кошачий смех фульгата пугал и завораживал так же, как в тот день, когда она услышала его впервые. - Ты ничего не понимаешь, - в который раз сказала ему Эвелин – и в который раз засомневалась, не получается ли так, что чего-то не понимает скорее она. - У меня есть муж, ты не должен приходить ко мне. И никто не должен. - Раньше ты говорила, что я не должен приходить, потому что ты девица. Теперь, когда это изменилось, ты все равно не позволяешь мне прийти. Может быть, ты просто хочешь другого? Лукавое лицо фульгата задрожало и расплылось, полыхая нестерпимым светом. Длинная шерсть вытянулась и превратилась в прямые белокурые волосы, закрывшие плечи. Огромные глаза с вертикальными провалами зрачков стали человеческими глазами – черными и красиво оттененными слишком длинными для мужчины ресницами. Сильные, прекрасно очерченные руки, скрытые рукавами черно-белого маршальского мундира протянулись к ней... - Нет! - Эвелин хрипло вскрикнула. Холодное дерево притолоки пустого провала, ведшего с лестницы на легкий балкон, впилось ей в спину. - Не приближайся, - уже спокойнее выговорила она. - Никогда не позволяй себе подобного. Слышишь? Принявший свой обычный облик фульгат был похож на нашкодившего кота, но Иви уже не видела его. Подобрав подол легкого платья, она спешила наверх, в комнату, где ее ожидало неоконченное письмо. Нестерпимый жар разлился от груди, где птицей билось перепуганное сердце, к щекам, к острым всхолмьям груди и дальше, вниз, влажным теплом стекая по животу. На губах горели поцелуи, которые никто никогда на них не запечатлевал.