Единство в масках

Четыре свечи, четыре стороны горизонта, четыре стрелы, пущенные чьей-то рукой... Четыре древних бога, ушедших, чтобы никогда уже не вернуться. Четыре женщины, подарившие им человеческое продолжение в этом мире. Четыре божественных спутника, не сумевших заменить своих хозяев. Четыре владыки, четыре лотоса и четыре стража... Скалы, Ветра, Волны и Молнии. Четыре свечи горели на плоской поверхности ничем не накрытого стола. Три пустые бутылки прятались между ножками пузатого кресла, четвертую, уже наполовину пустую, Ли, усмехнувшись, поставил в центр, точно на пересечении ровных окружностей колеблющегося света, исходившего от свечей. Может быть, Создатель и хранит Талиг, но вряд ли от этого легче тем, кто остался на его границах. Лионель невесело усмехнулся и сделал длинный глоток, охватив губами узкое горлышко бутылки. "Змеиная кровь" была прекрасным дополнением к "Горьким слезам"... Когда он закрывал глаза, перед ними вставал широкий луг, занятый солдатами в черно-белых мундирах – теми, кто не так давно потерял право носить эти цвета, но еще по привычке не расстался с ними. Вороной мориск одинокой молнией несся через них всех к эшафоту – и кровавые брызги разлетались от шпаги всадника, сидевшего на его широкой спине. Один взмах, другой... И алая перевязь выкормыша-генерала, думавшего, что сумеет остановить неотвратимое. «Создатель, храни Талиг и его короля! – это были его слова при их последней встрече. – А если не Он, так я!» Следующий глоток вышел короче, и Ли пришлось сделать за ним сразу следующий, жадно хватая губами горьковатое, терпкое вино. "Змеиная кровь" пахла полем, на котором обыкновенное предательство стало фоном для почти неслыханной верности. Его мать относилась к Росио почти как к одному из сыновей. И теперь мысль о ее горе была особенно нестерпимой. Каждый из них – мужчин, для которых поступок Алвы был личной гордостью и личной болью – имел несравненное преимущество перед нею: они оставались на своих местах, они исполняли свой долг. И теперь они еще лишь только знали, что его нет у них за спиной. А она... Впрочем, Арлетта Савиньяк не умела поддаваться отчаянию. Кто знает, возможно, она была гораздо сильнее их всех – мужчин, которые топили теперь в вине страх за того, кто всегда спасал других. Топили страх и тягучую тревогу. Тревогу, порожденную Изломом, который они не могли не чувствовать, даже если не признавались в этом себе. Лионель, граф Савиньяк, маршал Севера и теперь Проэмперадор Надоров, до боли сжал пальцы, охватившие холодное стекло. "Змеиная кровь" не могла согреть – и она не грела... Колиньяры и Манрики, мнившие себя на вершине могущества, сбежали, оставив короля и столицу, которыми они пользовались для собственного обогащения. Для защиты которых у них не хватило ни мужества, ни сознания долга. Теперь они были схвачены – разъезд, который наткнулся на беглецов, утром прислал об этом весть – и она постепенно дошла до Лионеля. Ноймаринен будет судить их. Судить за то, за что платить должны не только они. Но как те, кто оказался на гребне лавины и в ослеплении подталкивал ее вниз, они будут наказаны первыми. Ли резким движением поставил бутылку на стол и перевел взгляд туда, где одиноко лежало письмо с его именем, написанным тем самым почерком, который он теперь был вынужден узнать. Многочисленные родные Леопольда Манрика и Эразма Колиньяра теперь стали родственниками государственных преступников. Их имущество будет конфисковано – и быстро пойдет на военные нужды. Их сыновей ждала карьера заштатных чиновников или тентьентов, их дочерей – браки в совершенно ином кругу. Если они все переживут Излом. Если Излом переживет хоть кто-нибудь. Но старшая дочь Леопольда Манрика была – и не была – его женой. Лионель протянул руку и медленно, не прибегая к помощи стали, вскрыл замусоленный в дороге конверт. Плотный пергамент не слушался прикосновений отвыкших от такой работы пальцев, и рваные линии пересекали его, не давая извлечь содержимое. Наконец, измученные обрывки упали на поверхность стола, и Ли приблизил к себе исписанные мелким почерком листы, от которых вопреки долгой дороге исходил аромат сирени и фрезий. Та, которая писала эти строки, была никем – без семьи, связей и состояния. И она была целым миром, распахнувшимся перед ним на нескольких листах, покрытых прихотливой вязью зачем-то выведенных ее рукою строк. Чуть наклонившись над пламенем догорающих свечей, он невольно всмотрелся в причудливо выписанные буквы, выстроившиеся друг за другом пляшущими шеренгами. Si vales bene. Ego valeo. Это будет мое второе письмо к Вам, разрешение на которое не получено и потому самовольно. Я не знаю, стоит ли задавать Вам те вопросы, которыми обычно начинаются письма: наша несостоявшаяся пока переписка стоит настолько вне этого, что молчание будет более уместным, чем сентиментальные излияния на тему погоды, здоровья и ежедневных занятий, которые принято расточать в таких случаях. Переписка, пусть и односторонняя, обладает другой прелестью, сознавая которую я все же беру на себя смелость писать к Вам во второй раз. Выводя на бумаге эти строки, обдумывая каждое слово в каждой из них, я запечатлеваю на бумаге тот образ себя, которому под силу будет преодолеть пространство и достичь Вас. Чего же больше? Маленькое материальное свидетельство меня, несколько листков бумаги станут моей частью в Вашей большой и неизмеримо далекой от меня жизни. И я не могу поэтому удержаться от искушения отправить Вам этот залог – не знаю, впрочем, пока, чего именно. *** Прошу прощения за некоторую фамильярность, которую я позволила себе в обращении к Вам. Надеюсь, ее несколько искупит давность того времени, когда эта формула была действительно выражением той близости, на которую я не могу рассчитывать в том числе из-за малой длительности знакомства с Вами. Надеюсь также, что само это письмо в целом хотя бы ненадолго развлечет Вас, что доставит мне удовольствие. Не мне писать Вам о житейских заботах, с которыми искусно управляется госпожа графиня. Поэтому мое письмо может избежать пошлости тех женских излияний, которые часто получают мужчины, находящиеся вдали от родных мест. И хотя это лишает меня на первый взгляд единственной темы, на которую я могла бы писать к Вам, я все же полагаю, что это обстоятельство – безусловное благо. Других же тем, которые могут быть Вам скучны или неприятны, я постараюсь избегать в меру собственных скудных литературных способностей. Итак, начало положено, и если Вы дочитаете хотя бы до этого момента, мой труд нельзя будет считать действительно напрасным. Сэ, замок, куда Вам было угодно отправить меня, поистине прекрасен. Человеческие руки редко создают столь совершенные творения. И место для него, выбранное кем-то из неизвестных мне Ваших предков, только оттеняет его прелесть. Пронесшаяся здесь Осенняя Охота, изменив облик окрестностей, нисколько не испортила того, как выглядит смотрящий на них замок. Я буду счастлива узнать, каков Сэ в то очаровательное время, когда на излете Весенних Волн расцветают вишни, неповторимо меняя все вокруг. Эвелин задумчиво посмотрела на лист, покрытый тонкими строками ее уверенного, мелкого почерка. Второе письмо давалось гораздо легче первого, ответ на которое она так и не получила. Тогда же было принято решение писать графу как можно чаще – так часто, как будет пристойно отправлять к нему нарочного. Вдовствующая графиня, даже если удивилась эпистолярному энтузиазму невестки, не подала вида. Однако планы завоевания внимания супруга с помощью бумаги и слов на ней пришлось отложить. Причина была простой и одновременно веской – лихорадка. Иви успела забыть, каково это – постоянный жар, а за ним – бесконечная слабость, длящаяся неделями. И одиночество болезни в чужом доме – тот вид одиночества, которого она раньше не знала. Оно переходило в иссушающее отчаяние, в котором самой страшной была неотвязная мысль о долгих годах таких же болезней, которые окончатся могилой, где едва ли соберется несколько человек. - Не предавайся грусти, домина. Люди никогда не стоят того, - говорил фульгат, гонявший от ее изголовья легких эвро. Иви подозревала, что ее выздоровление связано преимущественно с их присутствием, с силой, исходившей от них. С ночным пением найери, которое навевало тоску и порождало смутные образы, приходившие в ее сны. - Не предавайся печали, - он подходил совсем близко и внимательно заглядывал ей в лицо. - Не надо столько раздумий. Ты же знаешь: миром правит молния. - Это ты так говоришь, - не выдержав, ответила она. - А давай спросим твоих братьев. Пусть скажут, молния ли всем правит – или волна, струя ветра или земная твердь, на которой держится все. - Ты только притворяешься, что не понимаешь, - фульгат рассмеялся тихим, грудным, мягким и одновременно опасным смехом. - Я говорю не о молнии, которая подчинялась Астрапу. И ты это знаешь. Измученная вынужденным движением, Иви закрыла глаза. Она была тогда еще очень слаба... Она знала. Молния. Неизреченность, непознаваемость, неотвратимость. Убрав с лица упавшую на глаза прядь волос, она вернулась к своему нелегкому эпистолярному труду. Что было писать человеку, который не желал читать ее письма? Она рассказывала ему о Сэ – месте, где прошло его детство и юность. Она надеялась, что описание дорогих ему предметов, подернутое нежной и теплой дымкой слов, которые она для этого подбирала, найдет дорогу к сердцу этого человека. Сначала она будет тонкой, малоприметной тропкой, а потом – кто знает – станет широкой и прямой, открытой в обе стороны и свободной от заграждений. Но довольно мечтать… Завершение, подпись было едва ли не сложнее, чем вступление. И точно гораздо опаснее, чем любая другая отдельно взятая часть послания. В подписи приходилось назвать себя, выделить то неуловимое, что было разлито в строках письма, и собрать, сконцентрировать в нескольких словах – или всего одном. Назвать себя супругой, женой или графиней Савиньяк Эвелин не решалась: хотя как будто все это было правдой, ее останавливало ощущение слишком больших притязаний. В самом деле, жена ли она тому, кто находился далеко на Севере, проведя в ее обществе от силы двенадцать часов на глазах у огромного скопления людей? Имени же было слишком мало, но ей было нечего прибавить к нему, поставить рядом. После долгих колебаний, Иви поступила так же, как в прошлый раз – и под стройными рядами тонких строк замерла единственная буква Э с едва заметной точкой рядом. Так она не претендовала ни на что.