Единство в масках

Рассвет над Ор-Гаролис занимался под оглушительный храп победителей. Солнце вставало в кроваво-красной дымке, скорбя о тех, кто погиб вчера и еще погибнет – пока мир, обезумевший во время Излома, не успокоится вновь. Серые скалы смотрели на восход с земли, и алые отблески на их склонах казались напоминанием об огне и крови, которые еще так недавно видело это ущелье. Маршал Лионель Савиньяк, закутавшись в подбитый мехом теплый плащ, сидел у входа в свою палатку и молча смотрел на спящий лагерь и на встающее над ним солнце. Мысли текли неторопливо, в такт еще не очнувшейся ото сна природе, в такт течению тягучего, как торский мед, зимнего времени. Это было затишье перед головокружительным прыжком, затишье, мгновениями которого еще можно было наслаждаться. Розовая рамка с отвратительными рюшами, обрамлявшими портрет Фридриха, осталась в глубине палатки, там, где маршал уснул, как простой солдат, едва обретя горизонтальное положение. Однако черты его образа – образа, игра в который вчера принесла победу – сползали неохотно, отставая с трудом, как старая кожа. И это было наиболее пугающим в той опасной игре в другого, которой с каким-то временами мучительным удовольствием предавался Ли. Играя во Фридриха, нельзя было ни на миг потерять в нем себя – того, кто перешел Изонцо, чтобы победить дриксенского принца, возомнившего себя Вороном. Того, кого ожидал самоубийственный марш через Кадану во владения Медведя-Хайнрика. Все решения были приняты, мосты через ледяной Изонцо пылали, относительно безопасные Надоры остались далеко позади. Ли надеялся хотя бы сейчас почувствовать, что шевелилось в груди Рокэ, место которого он теперь пытался занять – и не чувствовал ничего. Он был сгустком воли, которая, подчинив своих людей стрелам обдуманных ударов, должна была победить. Или быть уничтоженной. Третьего не дано. С помощью несгибаемой воли и точного разума он сумел подчинить тех, кого вчера он отправил в сражение прямо с марша. Теперь они пойдут с ним до конца, поверив в счастье своего маршала, в его способность подчинить себе военную удачу. Пойдут и будут умирать, если он взял на себя слишком много и не сумеет удержаться над подернутой северным туманом бездной. Если безумный рывок сгустившейся воли натолкнется на то, чего ей будет не под силу пробить. Устремив глаза к подернутому дымкой горизонту, стремительно светлеющему под лучами восходящего солнца, Лионель Савиньяк ощущал себя пронзительно одиноким в глядящем на него со всех сторон огромном мире. И эта пронзительность казалась бы смешной и нелепой, если бы он был в силах соскользнуть с ее острия. Только воля. Только неуклонная мысль. Только стремление. Достаточно было капли сомнения в своих силах, чтобы неудача в задуманном стала не просто возможной, но наиболее вероятной. Ли опустил голову и вспомнил о письме, которое ему привез адьютант накануне сражения. Это письмо сумело догнать армию на марше и достигнуть адресата, который не ждал его. Тонкие листы бумаги, покрытые изящными строчками, еще сохраняли запах сирени и фрезий – неожиданно волнующий среди неприветливого холода Изонийского плоскогорья. Прикрыв глаза, он увидел Сэ, на излете Весенних Молний окруженный цветущими яблонями, чьи розоватые цветы подставляли нежные головки лучам уже по-летнему жаркого солнца. Под ногами смеющейся матери лежали нестерпимо благоухающие ветви сирени, и их лиловые свечи склонялись на полированный мрамор балкона. Со двора доносился восторженный лай собак, добродушное фырканье лошадей и веселый гомон спутников отца, наконец-то вернувшегося домой. Он медленно поднес к лицу полупрозрачные листы письма, чтобы вдохнуть глубже этот солнечный запах весны и счастья. Запах чего-то бесконечно далекого от войны, уродливой рамки с портретом самоуверенного принца и кровавых отблесков на склонах вокруг. Так пахли все письма девушки, которая вместо подписи ставила только одну букву своего имени – Эвелин. У нее было удивительное для женщины качество – она не спешила рассказывать о себе. Только на его вопросы, сначала редкие и заданные преимущественно из вежливости, затем чуть более настойчивые, она отвечала – отвечала аккуратно, но не слишком подробно. Она писала так, как будто не желала его слишком отягощать ненужными подробностями своей жизни, а он, почти с досадой приняв ее первое письмо, поневоле стал вторым участником начавшейся переписки. Тем более, нашелся удобный предлог – он попросил ее составить выписки из книг библиотеки замка, касавшихся клятвы на крови и легенд, говорящих об Изломе времен. И теперь ему хотелось знать. Хотелось заглянуть за искусно сплетенный из слов полог, который укрывал ее не хуже, чем паранджа укрывает морисских женщин от нескромных глаз чужих мужчин. Каждое из пяти писем, которые он уже получил (не считая первого, так и оставшегося загадкой, смешанной с остывшей золой), было написано потрясающе изящно. Даже его мать не умела писать таких писем, а она, по глубокому убеждению Лионеля, была умнейшей из женщин. Казалось бы, использовались довольно отвлеченные сюжеты – сюжеты, не имевшие прямого отношения ни к нему, ни к ней – но форма, подача, особое, скрытое остроумие доставляли ему подлинное удовольствие. Граф Савиньяк хотел бы взглянуть на монастырь, где девиц учили писать такие письма. И он невольно раз за разом возвращался глазами к их строчкам еще долго после того, как они были прочитаны в первый раз. Но как бы то ни было, вполне возможно, это письмо – последнее, которое он получит в своей жизни. Во всяком случае, последнее на сложно представимый срок. А об ответе не приходилось и думать. Вся его энергия, вся воля, все силы разума были нужны на то, чтобы осуществить задуманный марш. Остальное, оставшееся по ту сторону талигойской границы, было разумно на время предать забвению. Разумно... Он неторопливо развернул аккуратно сложенные листы. *** С силой проводя напряженными пальцами по выверенным сгибам бумаги, Иви складывала листы только что оконченного письма. Припорошенные писчим песком чернила высохли, конверт из пергамента был приготовлен заранее, а в воздухе кружился аромат сирени и фрезий, которому предстояло пересечь Талиг, чтобы попасть в ставку северной армии. Веселое потрескивание поленьев в очаге напоминало о течении времени. Конечно, прошедшие месяцы не сделали Сэ ее домом, но все же... Все же что-то изменилось. Привычным стал утренний шадди в обществе графини Савиньяк, полдня, проведенные в библиотеке, меняющиеся очертания за окном. Привычным стало постоянное беспокойство, которое хотя бы отчасти с ней разделяли – а это было немало. Подлинным был страх за мать и сестер – об отце она старалась не думать. И выученным, но исподволь становящимся действительным – страх за далекого и полу-чужого человека, которому она писала длинные, пропитанные старанием письма. От родных не было никаких вестей – послания из ставки северной армии приходили исправно, минуя круговерть, разверзшуюся внутри Кольца Эрнани. Мысли о тех, с кем она была связана по рождению, приходилось тщательно скрывать – мысли о нем, соединенным с ней только тонкой полоской желтого металла, пусть и довольно изящно оформленной, могли легко облечься в ткань произнесенных губами слов. Однако она опасалась говорить слишком много и сдерживала поток, в который иногда превращались эти мысли. Подойдя к окну, Иви поймала глазами тонкую полоску занимающегося рассвета. Она писала всю ночь, и теперь придется сказаться нездоровой, чтобы получить возможность не выходить из своей комнаты. Вдовствующая графиня спокойно примет это: она, вероятно, все же получала не слишком большое удовольствие от времени, проведенного в обществе своей невестки. Эвелин же устала от бесконечных и отнимающих много сил попыток узнать от нее хоть что-то о судьбе матери и сестер после их поспешного бегства из Олларии. Узнать хотя бы какие-то подробности этого отъезда. Она была уверена, что Арлетта Савиньяк скрывает от нее нечто важное, объясняющее отсутствие вестей от них всех. Однако вдовствующая графиня с ироничной улыбкой каждый раз переводила разговор на будущих внуков – и приходилось умолкать. Иви чувствовала себя подавленной силой этой уверенной и властной женщины – женщины, все еще не принявшей ее окончательно. Женщины, готовой убивать ради спасения дорогих ей людей. Когда она незаметно смотрела на графиню, задумчиво устремившую в пространство блуждающий взгляд, она ощущала холодок, не посещавший ее со дня смерти Бестлы . Не мать, а именно она – эта женщина, Бестла – имела над ней странную, почти гипнотическую власть – власть всесокрушающего глубинного начала, от которой не было сил освободиться. Эвелин часто видела ее, во сне и в странном состоянии полу-грезы, когда полная отстраненность от реальности переходит в сон наяву. Бестла, только что покормившая скот и птицу, танцевала под дождем, запрокинув голову и разметав по спине еще темные волосы, распущенные и отяжелевшие от воды. Одежда прилипла к ее сильному, раздобревшему от материнства телу. Привыкшие к труду сильные руки взметались к небу, поившему землю для того, чтобы в ней родилась жизнь. - Что ты боишься, herzlich ? - ее грудной смех перекрывал шум дождя. - Смотри, это бог неба проливает семя на лоно земли. - Какой бог неба, матушка? - робко спрашивала ее тринадцатилетняя Иви. - Разве есть кто-то, кроме Четверых? - А я сделала тебя язычницей, Ивхен, - Бестла остановилась в кружении и подошла к ней. - Ты больше не повторяешь слова своей глупой матери о Создателе и Ожидании. Я говорила о Четверых, просто не так, как ты привыкла слышать… Скажи, твои друзья часто приходили к тебе последнее время? Она всегда спрашивала о тех, кто невидимо сопровождал жизнь людей и играл с ними. Эти игры часто заканчивались смертью. Но в тринадцать лет Иви еще этого не знала. - Смотри, zärtlich , смотри внимательно... Это было уже другое воспоминание, другая картина. Бестла металась вокруг высокого костра, разожженного прямо на вершине обдуваемого ветрами утеса, царившего над долиной. Ее волосы двумя черными птицами летели за ней, и огненные блики сопровождали этот танец под шум пламени, пожирающего сухие сосновые ветви. На них плясали огненные люди с кошачьими головами, и переполненный расплавленным жаром котел был готов опрокинуться, чтобы не осталось ничего. Порывы ветра трепали распущенные косы женщины, высокие языки пламени и подол летнего платья пятнадцатилетней Эвелин. И в замершем зимой Сэ Иви слышала голос этой женщины, видела тени от ее быстрых, всегда немного хищных движений, ощущала притяжение и опасность, исходящие от нее... И подавляла дрожь, встречая неуловимый намек на ее черты в том или ином случайном жесте графини Савиньяк. - Миром правит молния, Ивхен, - шептала Бестла, и от этого шепота обычно незаметные короткие волоски вставали дыбом на шее девочки. - Миром правит порыв ветра, накат волны и падение камня. Миром правит судьба. Мы – лишь выражение своей судьбы. Ничего больше ее выражения и ничего меньше. Она – одно целое с нами, она – в нас, мы – в ней. Но указывает она, а не мы. Нет ничего достойнее, чем следовать своей судьбе, herzlich. Ты и она – одно...