Единство в масках

С удовольствием прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу высокой сосны, Лионель, наконец, смог сделать то, чего он в тайне ждал уже несколько дней – с того момента, когда после прощания с королем Гаунау Давенпорт передал ему помятый в дороге, частично промокший, но все же добравшийся до него сверток. В нем было единственное письмо, и чуть прикрыв глаза, Ли почувствовал еще отсутствующий запах сирени и фрезий. Отгоняя слишком прагматичную сейчас мысль о том, что человека, доставлявшего к нему все это время послания из дома, следует найти и озолотить, Лионель Савиньяк, Проэмперадор Надора, маршал Севера и герой гаунаусской кампании, предался невинному удовольствию. Развернув письмо девушки, которая была и не была его женой, он погрузился в чтение. Эвелин Манрик, южанка, вышедшая замуж за южанина, писала ему о Севере, и невозможно было не любоваться искусством, с которым она это делала, и тактом, с каким была подобрана тема. Как будто угадав предстоявшую тогда и теперь случившуюся встречу с королем Хайнриком, она писала о легендах тех, кто долгие столетия назад пришел на эти земли из-за Полночного моря. О их разбойничьих кораблях с драконьими головами, о великих вождях, отправленных в вечное плаванье на горящей ладье, о пении крылатых кэцхен, кружившихся над головами идущих в бой воинов. И Ли видел золото и сталь клинков, переплетения боли и гнева в глазах падших и алую кровь, обагрявшую алтари Четверых. Маска Леворукого Севера уже почти сошла с его лица, но привычка есть, писать и действовать левой рукой осталась. Кто знает, возможно, она пригодится и дальше... Играя с королем-варваром и его вояками, улыбаясь, когда они видели в нем Чужого, улыбаясь и заставляя их верить в его нечеловеческие черты, он не мог не думать о том, что играет с древней силой, память о которой еще хранили жители этих мест, согласившиеся не лить кровь на Изломе. Этой силе служили воины, когда-то пришедшие из-за моря, и несшие смерть на высоких кораблях из прочного тяжелого дерева... Эта игра захватывала сильнее, чем какая-либо другая. Но от ее исхода зависело слишком многое. Надор погиб, потому что его герцог нарушил клятву. И горы Гаунау ответили землетрясением на действия людей так же, как это было во владениях мальчика-Окделла. Сила, заставившая их это сделать, должна была быть понята во что бы то ни стало: это гораздо серьезнее пришедшего в Олларию узурпатора, удравшего в Дриксен Фридриха и раз за разом обыгрывающего фок Варзова Бруно. Если понять то, что вмешивается в дела людей, многого будет возможно избежать. Ли поднял глаза над синью мелких ровных строчек, линий, в которые буквы выстроил неправильный и притягательный этой неправильностью почерк. Как мало он знает! Если бы можно было выяснить что-то еще. Сильвестр занимался старыми сказками, но Сильвестр мертв, и больше не у кого спросить о том, что старик читал долгими бессонными ночами за чашкой вредного для его сердца шадди. Что происходило в годы предыдущего Излома, четыреста лет назад, когда Франциск Оллар шел к стенам Кабитэлы? Мешали ли стихии свергнуть того, кто должен был наследовать Одному, стоящему в центре, между Четверыми? Если и да, это утонуло в бесконечных строках хроник, ускользнув от не интересовавшихся этими предметами съентификов или от не придавших этому значения современников. Созданные в начале Круга Олларов писания были устремлены к другому, и это другое стояло бесконечно далеко от варварских представлений об Изломе времен. Ли опустил голову и быстро нашел глазами знакомую подпись: «Эвелин», сокращенное до первой буквы, выведенной нарочито тонко и просто, без черточек и завитков. Он просил мать не говорить ей ничего о судьбе родственников, о произошедшем в Олларии после его назначения на Север. Почему? Ответов было много, и ни один не был до конца правдивым. Он не хотел беспокоить вдовствующую графиню непредвиденной реакцией невестки на произошедшее. Он желал проявить милосердие, скрывая случившееся от девушки. По крайней мере до тех пор, пока не будет решена дальнейшая судьба ее отца. Он не хотел принимать решение о ее собственной участи, хотел отделить ее от семейства, не думать о ней как о девице Манрик и всецело зависящей от него родственнице государственного преступника. Ему стала странно дорога радость получения ее писем, он внезапно понял это, увидев в руках смущенного Давенпорта потасканный конверт. Как это получилось? Как девица с покорно-воловьим взглядом бесцветных глаз, которую он увидел у брачного алтаря, стала участницей бессмысленной, но почему-то нужной ему переписки? Да и была ли это в самом деле одна и та же женщина? Женщина, девушка, девица Манрик, графиня Савиньяк… Он чуть тряхнул головой, отгоняя непрошенное имя. И потянувшуюся за им вызванным протестом и показавшуюся верной мысль. Это тоже была игра, увлекательная и…понятная. Игра в мир. Они притворялись теми, кто легко мог писать друг другу длинные изящно-остроумные письма, бесконечно далекие по своему настроению от Излома, войны и дрожащих гор. Они создавали «роман в письмах», с фразами на гальтарском и многочисленными аллюзиями, превращая часть своей жизни в литературную игру с намеренным нарушением жанра. И он был благодарен ей за все это, пусть и не чувствуя за проглядывающей из кружева слов маской настоящего лица. Ли поднялся на ноги, и вечно шуршащая хвоя, покинувшая сосновые ветви, приветливо коснулась его подошв. Высокое небо проглядывало между тонких стволов этого светлого леса, которого не успело коснуться близкое знакомство с топором дровосека. Издалека доносились приглушенные голоса свиты: адъютанты вряд ли поняли неожиданное стремление маршала в лесную чащу, отнеся эту выходку на счет принятого им образа Леворукого Севера. Солнечный луч неспешно скользил по шершавым смолистым стволам… *** Темная шершавая кора раскидистых кленов, как кошка, выгибалась под теплыми прикосновениями пальцев солнца. Глинистая поверхность тропки, еще не прикрытой лесной подстилкой, легко ложилась под ноги, и Эвелин ускорила шаг, направляясь к дому. Шенонсо, ее новое и одинокое обиталище, окружал огромный парк, в котором нетрудно было потеряться, однако она уже свыклась с ним, изучила дорожки и тропки, срослась с тканью их причудливого узора. Пребывание здесь напоминало ей жизнь в Шантильи: то же драгоценное одиночество, тот же напряженный поиск – вот только чего? Вдовствующая графиня, отправляясь в Олларию, не стала брать с собой невестку, несмотря на ее просьбы, которые Эвелин рискнула сделать довольно настойчивыми. Финальный отказ принес ей странную боль: она чувствовала себя нужной и нужной не здесь. Это было новое чувство, и первое время после отъезда Арлетты Савиньяк Иви училась прислушиваться к нему. Но понять, где она должна быть, не получалось. Ускоряя шаг, Эвелин шла к дому, в котором ее ждал ужин и бокал согретого с пряностями вина. Но парк не желал заканчиваться. Сеть дорожек становилась все более и более плотной, за одним извивом виднелся следующий, пересечения наслаивались друг на друга холодными змеиными телами. Казалось, вот-вот покажутся головы с длинными бледными языками. Один поворот, другой, третий… И глупое сердце, словно предчувствуя беду, начавшее тревожный перестук. С больных деревьев лохмами свешивался гниющий лишай, и, быстро обернувшись, Эвелин увидела везде вокруг себя коричневые с белесыми вкраплениями пятна плесени. На повалившихся и почерневших от гнили деревьях. На высоких, обросших уродливыми скрюченными грибами пнях. На остатках фундамента какого-то строения. Плесень была на невидимых стенах, смыкающихся вокруг нее, не дающих дышать, закрывающих путь обратно… Порывисто вздохнув, Иви приказала себе успокоиться. Это не парк Шенонсо. Это вообще не место под солнцем и звездами. Она уже была здесь и знает, что только кровь Скал или Волн, Молний или Ветра может вывести ее обратно. Нельзя только поддаваться страху, панике, которой жаждут эти прозрачные стены с невидимой плесенью. И следом слепой подковы поверх нее. Только не оборачиваться, не смотреть назад, потому что она знает, что выйдет ей навстречу из пятен зеленоватой гнили. Только не думать о том, что она снова одна среди этих невидимых и страшных стен. Только не слушать глупое сердце, бьющееся так, как будто оно хочет сорваться с привязи и убежать без оглядки. Иви резко остановилась. Далеко позади слышалось медленное, неотвратимое постукивание копыт о плотно утоптанную глину дороги. Постукивание лошади, потерявшей одну подкову… Страх властной рукой сжал горло и запретил ей дышать. Так уже было. Замерев и боясь пошевелиться, Иви закрыла глаза, чтобы увидеть кровь и огонь. Кровь и огонь. Кровь и волнующаяся кромка воды. Кровь и протяжный вой ветра. Кровь и мешающаяся с ней земля… Кровь и огонь. Сельчане никогда не любили Бестлу, и она платила им тем же. Но у нее были сыновья, и их молодость требовала друзей и любви. Они женились каждый в свой срок и обзавелись хозяйством вокруг огромного дома, в который они привели молодых жен. Теперь его соломенная кровля пылала: язык пламени от факела Бестлы пожирал сухую кровлю, как лакомка пожирает засахаренные фрукты. Жадно, быстро, отвратительно. Двенадцать трупов лежали вокруг неподвижной фигуры женщины с факелом в руке. Трижды по четыре или четырежды по три. Трое ее сыновей, три их жены, три их любовника, сводня и ее помощница и виновник – тот, кто пил чужую боль и питался чужим удовольствием. Кровь и огонь – огонь и кровь. Алые капли стекали с широкого лезвия, которое Бестла держала во второй руке. Они пятнали подол ее юбки, сбившийся передник и выпачканную в золе кофту. Алые ручьи вытекали из еще недавно живых тел, ставших кусками плоти. Алые лужи грозили стать морем у ног женщины, но она не видела их. Она не видела ничего, кроме своей судьбы. Судьбы, воплощением которой она была: не более, чем воплощением, но и не менее. Пустыми глазами она смотрела прямо на замершую в густой тени Иви и медленно, безумно медленно поднимала лезвие. Мгновения летели одно за другим, и в звенящей тишине было слышно, как лопаются от жара бычьи пузыри на окнах горящего дома и стреляют вспыхивающие щепки. Как рвется к высокому и равнодушному ночному небу бушующее пламя пожарища. Как валятся побежденные им деревянные перекрытия. Как капают с лезвия и летят к земле капли крови ее сыновей… Бестла упала почти беззвучно, и только длинный кухонный нож, выпавший из ее разжавшихся пальцев, с тупым ударом встретился с землей. И тогда Иви в первый раз услышала стук копыт пегой кобылы – неотвратимый, беспощадный и приближающийся. Подгоняемая непонятным страхом, переходящим в почти животный ужас, она выбежала на дорогу, ведущую от горящего дома к селению, в котором еще никто ничего не знал. Ноги, как в кошмаре о погоне, от которой невозможно уйти, наливались свинцовой тяжестью, но она упрямо бежала вперед мимо застывших в неподвижности деревьев, по бесконечно удлиняющейся дороге. И монотонный стук копыт за спиной становился все ближе и ближе, несмотря на ее усилия. Сколько раз потом ей снилась эта охота – охота за нею твари, которой не нужно есть и бороться за жизнь… В изнеможении остановившись, Эвелин слышала мертвую тишину за спиной. Дыхания не было. Только волны леденящего ужаса. И медленно, растягивая губы в зачем-то нужной улыбке, она обернулась. Ей было шестнадцать лет. А то, что смотрело на нее из-за спины пегой кобылы с падающей на глаза лохматой челкой, было ровесником этого мира. Опираясь уходящей в сумрак рукой на круп крестьянской лошади, потерявшей подкову, на дороге стояла Она. И смотрела. Не двигаясь. Не шевелясь. Не издавая ни единого звука… Не дыша, не давая страху взять вверх над чувствами и рассудком, Иви достала из складок сбившейся юбки стилет, когда-то подаренный ей Леонардом. Его лезвие, откованное еще в гальтарские времена, было вставлено в новую рукоятку, как древняя опасная сила прячется в новые одежды. По потемневшему, но не утратившему блеск и остроту клинку бежали символы, похожие на северные руны – знаки стихий. Знаки Четверых. Скалы, Ветра, Волны и Молнии. Их спутников, незримо для других присутствовавших в жизни Иви, рядом не было. Значит, оставалось только надеяться на них самих. – Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было. Уходи! Слишком тихо, нужно говорить громче, хотя бы для себя самой. – Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было. Уходи! Она была одна напротив собирающей с мира краски неизбежности. Одна вопреки неумолчным голосам тех, кто постоянно сопутствовал ей. – Пусть Четыре Ветра развеют тучи, сколько б их ни было. Уходи! Она опустила стилет к обнаженному запястью и прикрыла глаза, набирая в грудь воздух для последнего вздоха. – Пусть Четыре Волны смоют Зло, сколько б его ни было. Уходи! Алая кровь брызнула струей, окрашивая полупрозрачную кожу ее руки, пачкая белый подол легкого платья, возвращая краски миру, в который нахлынула серость и зелень болотной гнили.