Единство в масках

Белесый полог палатки качнулся – и замер, едва покачиваемый легкими дуновениями ветерка. Летний полдень в Бергмарк мало уступал своему брату в Эпине, и высокое солнце не менее жарко целовало распростершуюся внизу и не привыкшую к столь страстным ласкам землю. Ли быстро налил себе разбавленного водой вина и выпил, жадно хватая губами ускользающую влагу. Присмиревшая во время разговора ярость в последний раз взбрыкнула – и исчезла, оставив неприятную тяжесть. Леопольд Манрик – бывший тессорий, бывший граф и бывший временщик – не вызывал ничего, кроме довольно холодного отвращения. О чем он думал, заключая союз с этим человеком? Вспомнить теперь было невыразимо сложно. Что, если этот поступок был одной из самых больших его ошибок? Что, если теперь он просто не признаёт этого? Ли чуть дернул правым уголком рта и опустился на раскладной стул у походного стола: нужно было возвращаться к работе, которую он оставил, чтобы поговорить с Манриком. Но в самом деле, зачем? Тогда это казалось таким обдуманным, таким взвешенным шагом. Или если быть честным хотя бы с собой, казалось после того, как все уже было сделано, но никак не перед. Не получается ли так, что он только потом пытается дать основания поступку, у которого на самом деле их не было? Ли прикрыл глаза, с усилием проведя пальцами по закрытым векам. Больше он не имеет права на такие ошибки. Почему сейчас этот человек не вспомнил о своем сыне, которого Лионель не убил на дуэли только из-за вмешательства Дорака? Ведь это было формальное объявление войны, почти равное расторжению брака с его дочерью. Брака, который он все же не аннулировал, хотя мог… Тогда он решил, что стоит подождать, потом колесница событий покатилась сама, уже не спрашивая никого. - Вы даже не спросите о своей дочери? – Ли смотрел на собеседника в упор, но Манрик нисколько не смутился под пристальным взглядом. Он как будто ждал вопроса. Что же, в определенной прозорливости ему нельзя было отказать. До некоторых пределов. - К чему мне спрашивать? – бывший тессорий почти огрызнулся. – Моя дочь теперь ваша забота. - Я всегда могу расторгнуть этот брак, - может быть, и не стоило так прямолинейно, но Манрик должен понимать, что они более ничем не связаны. - Только король Талига может это сделать, - неожиданно усмехнулся его более не враг и не друг. Для первого он был слишком слаб, во втором граф Савиньяк не нуждался. – А у Талига теперь нет совершеннолетнего короля. Вам придется подождать не менее десяти лет, чтобы расторгнуть брак с моей дочерью. За это время вы успеете узнать… - он намеренно не договорил и вальяжно откинулся на спинку стула. Так, как будто он не был узником, получающим относительную свободу только благодаря доброй воле Проэперадора Севера. - При обоюдном согласии и наличии веских причин – а такие, я вас уверяю, есть – брак может расторгнуть и кардинал, - с этим человеком было сложно говорить спокойно, но не более, чем с Сильвестром в их последнюю встречу. - Но у Талига нет кардинала, - Манрик улыбался одними губами. – Агний не годится на эту роль и, кроме того, он слишком скомпрометирован. - Возможно, - соглашаться довольно опасно, но отрицать очевидное глупо. – Не забывайте, что кардинала может назначить регент или регентский совет. Но вы не договорили. Что именно я узнаю? - Вы поймете, - собеседник тряхнул остатками некогда рыжих волос. – Вы поймете. Тревожная нотка в конце разговора беспокоила, но нельзя было отдавать ей слишком много времени, слишком много внимания. По вине этого человека и таких, как он, их положение в это время Излома стало гораздо хуже, чем могло бы быть. Впрочем, кто сказал, что действительно могло? Как бы то ни было, теперь Леопольд Манрик отправляется в Надоры, и если Север не сумеет прокормить себя сам, тесть графа Савиньяка лишится головы, хотя это и будет меньшее, что можно будет сделать, чтобы накормить армию и население. Что скажет тогда та, чьи письма пахнут сиренью и фрезией? Он раскопал среди карт и связок бумаг и пергамента небольшой ларец, в котором лежали ее последние письма: те два, которые поучаствовали в кампании в Кадане и Гаунау, и два следующих, полученных совсем недавно. Лионель не открывал этот ларец во время пребывания у маркграфа: не стоило вызывать ревность Урфриды. Однако теперь, если он вернется – а это уже неизбежно – подобное ребячество стоит отбросить. Если с точки зрения прекрасной супруги Вольфганга-Иоганна, любителя описаний исторических битв и прелестей придворных дам жены, он столь же свободен, как и она, в выборе своих удовольствий, то Лионель не желал поддерживать в ней этих иллюзий. Пока еще не Первый маршал Талига, но делающий все, чтобы заменить того, кто может никогда не вернуться, не так свободен, как, вполне возможно, не сегодня-завтра захочется Фриде. Фрида… Фрида действительно красива, но, быть может, излишне амбициозна. В ее временами задумчиво открытых глазах он видел бездны, которые когда-то раскрывались в зрачках Алисы Дриксенской. Бездумно лаская полированное дерево ларчика, Ли шагнул из палатки навстречу гомону лагеря, который ему вскоре предстояло покинуть. Поговорив с Фажетти, нужно будет собрать остальных офицеров. Они прошли с ним Ор-Гаролис и Гаунау, они пойдут с ним и дальше. Вот только в какое дальше? Его обожгло воспоминание. Особняк герцогов Алва. День после подавления беспорядков Октавианской ночи. Росио в кресле у камина с далеко вытянутыми длинными ногами, его оруженосец, примостившийся в углу. Эмиль, возлежащий на животе на одном из роскошных холтийских ковров. И бутылки вина: с кровью, которую он отказался пить, и со слезами. – Алва, – в голосе Эмиля слышалось сомнение, и это сомнение было тем, чему теперь Ли не должен был давать власти над собой, – тебе не кажется, что это только начало? Война, бунт… – Начало? Нет, господа, это конец, – Рокэ играл кинжалом, и холодная сталь почти пела в его длинных красивых пальцах, – конец лета… Нас ждет долгая осень, одна только осень и ничего, кроме осени… Обводя лагерь невидящими глазами, Лионель вспомнил олененка, подстреленного его свитой несколько дней назад. Арно… Малыш где-то в рядах отступающей армии, которую не сегодня – завтра Бруно принудит к решающему сражению. Мать в Олларии… Только бы Марций успел. Ли не знал, что может произойти, но легче от этого не становилось. И Эвелин. Эта мысль мелькнула неожиданно и обожгла непривычным беспокойством. Эвелин, которая была одна в замке Шенонсо. Он перевел взгляд на все еще лежавший в его руках ларец для писем и решительно взялся за крохотный замок. *** Непослушные пальцы Иви никак не могли справиться с маленьким ключиком, который должен был отпереть дубовый ларец, где она хранила письма графа Савиньяка. «Лионеля, - в который раз напомнила она себе. И прибавила, беззвучно шевеля губами, - Ли». Хватит ли у нее когда-нибудь духа на самом деле произнести эти имена? Впрочем, кто знает, возможно, это и не понадобится. Впервые она отдавала приказы в этом доме. Впервые она приняла решение и заставила слуг его послушаться. Чувство не своего места, недолжности происходящего, невыносимого прожигания времени, наконец, обрело свою законченность. Теперь она знала, что делать и куда отправляться. Начались дорожные хлопоты, с которыми нужно было управиться как можно быстрее. Теперь, когда решение было принято, нельзя было терять времени, и Эвелин с досадой видела, как много его уже осталось позади, как много утекло сквозь пальцы, пока одни части причудливой мозаики не легли на другие и единственно верный исход не встал перед нею со всею отчетливостью. Чем мерилось это время? Время людей течет от одного события к другому. У мужчин эти события неизменно вплетены в ткань жизни других: это войны, походы, смены королей и династий. Это календари, придуманные, чтобы отслеживать ровное, вымеренное, тщательно разделенное на равные части течение мужского времени. Жизнь женщин идет между браками, рождениями, похоронами – событиями внутри круга, который может сжаться до двух человек. Эта жизнь не столь выверена, это время не столь устремлено вперед через равные и потрясающе ненастоящие отрезки, придуманные мужчинами. Это время стремится стать циклом, переходя от Скал к Ветрам, Волнам и Молниям или кочуя от одного ордена к другому у алтаря Создателя. Женская жизнь. Женское время. Иви дернула правым уголком рта. С ней не было так: ни неосознаваемой мужчинами магии календарей и королевских указов, ни властного зова очередных семейных торжеств. Она была вне. Отдельно от тех и от других. Но как тогда текло ее время? Или оно остановилось? Ответов не было. Она знала слишком много – и слишком мало. Знала, где должна быть, но для чего? Она надеялась, что ответ придет сам, пока утоптанная поверхность дороги будет встречаться с колесами ее экипажа и копытами ее лошадей. Под мерное качание занавесок ответы ищутся скорее, а дорожная меланхолия закрывает собой все, даже лихорадочное стремление вперед, которому все равно невозможно дать выход. Наконец, справившись с замком, Эвелин вынула письма и перевязала их тонкой бирюзовой тесьмой. В сущности, в этих письмах было все, что являлось материальным доказательством ее брака, кроме тонкого браслета, охватывающего запястье. В них был особый мир, который она создавала с таким старанием – мир игровой и литературный, которому было не подменить собой реальностью. И который был всем, что привязывало Иви к ней. Больше у нее не оставалось ничего. Не было семьи, которая, впрочем, почти отказалась от нее уже пять лет назад. Не было устойчивого круга занятий. Не было места, которое она могла бы назвать домом. В сущности, для людей не было и ее самой: она не существовала в проявлениях, в которых они привыкли воспринимать себе подобных. Она могла бы уйти в лес и раствориться в нем – и ничего бы не изменилось. - Зачем ты грустишь, домина? Люди не стоят того, - ее неизменный спутник, фульгат, купался в лучах жаркого полуденного солнца. Шерсть на его морде горела ехидным пламенем. – Посмотри лучше, как они танцуют. Пять тонких эвро сплетались в изящном танце под неслышимую музыку – под собственную музыку астэр, недоступную человеческому уху. Они поднимали полупрозрачные руки, похожие на крылья, и яркие цветы позднего лета просвечивали сквозь них. Отталкиваясь от воздуха крошечными ступнями, они поднимались все выше и выше, а затем ныряли вниз, друг за другом, похожие на стаю юрких ласточек. Как похожи и непохожи они были на своих прекрасных и смертельно опасных северных сестер! Эвелин перевела взгляд на перевязанные тонкой тесьмой письма. Вот вся ее жизнь – в одной сцене. Ни с людьми, ни с астэрами. В обоих мирах – лишь в роли наблюдателя, не допускаемого ближе. В письмах, которые она сжимала в руках, пульсировала ненастоящая, игровая жизнь, придуманная ею, описанная так, как захотелось ей – или ему, невидимому адресату. Вся жизнь астэр была игрой – и танец, который она наблюдала сейчас, воплощал эту игру во всей полноте. Но неужели люди так уж сильно отличались от них? Наступал Излом времен, астэры пели и смеялись, не прекращая своих игр, а люди были слишком поглощены своими распрями, войнами, интригами – игрой, природу которой они не замечали – чтобы увидеть красоту и грозное величие момента. Алое сердце Зверя истекало кровью над этим миром – астэры плясали, а люди собирали войска, чтобы повести их на своих соседей. Если бы они все не забыли нечто важное и канувшее теперь в молчание и мрак неизвестности… Если бы у них хватило – ума? воли? – остановиться на миг и посмотреть вокруг, оторваться от насущного ради вечности… Если бы одни вспомнили о своих ушедших господах, а другие забыли о своей хрупкой природе… Если бы первые перестали смотреть на вторых как на игрушки, а те смогли бы их видеть… Если бы они нашли язык, чтобы говорить друг с другом… Полно. Иви больно закусила губы. Шар Судеб катился из Дома в Дом, а она стояла и смотрела, как медленно и неотвратимо он отклоняется с тонкого багрового пути. Как летят со свистом мгновения. Как утекает сквозь пальцы время, которое она могла посвятить другому. Как забывшие о миссии стражей эвро танцуют над раскрывающей свой зев пропастью.