Единство в масках

Под ногами лошадей мерзко хлюпало: марагонские дороги, которые и в более сухое время года не отличались чистотой и ухоженность, теперь превратились в грязное месиво. Сверху накрапывал навязчивый осенний дождик: марагонское небо, до самого горизонта затянутое тучами, стремилось превратить все вокруг в непроглядную хлябь. Навязчивые холодные пальцы забирались за воротник: марагонский ветер, несильный, но въедливый, не давал забыть о себе. Последний день месяца Осенних Ветров медленно переходил в ночь под унылое постукивание дождевых капель о вымокшие поля шляп. Пожалуй, это была самая грязная и беспросветная осень в жизни Лионеля Савиньяка, Проэмперадора Севера и Северо-Запада. Еще утром поездка за пределы лагеря казалась Ли весьма удачной затеей. Обе армии, рассредоточенные вдоль установленной летними боями границы с Дриксен, вычисляли, ловили и обезвреживали тех, кто был заражен безумием. Принц Бруно не тревожил талигойцев: собрав в кулак все силы, весь свой немалый военный и политический опыт, старик был занят куда более сложной задачей, чем та, которую задали ему фрошеры – пожаром, еще в конце лета охватившим Эйнрехт. Тем лучше… Выезжая из лагеря, Лионель хотел показать людям, что их маршал бывает занят тем же, чем они – поиском отравленных Изломом под холодной осенней моросью. Это был красивый и умный жест. Решение же Ли принял почти мгновенно. Но, кто знает, не было ли это бегством из увешанного шпалерами и заваленного картами кабинета, в котором среди призраков неоформившихся ссор с Рудольфом и подавленного страха за Арно молнией мелькала одна и та же мысль, заставлявшая его леденеть. Из Шенонсо уже два месяца не было писем. Признаваться себе в этом глупом беспокойстве не хотелось до одури. Ласково поглаживая беспокойного гнедого между ушами (Грато сегодня остался в конюшне), Ли повторял про себя все утешительные вести с юга, которые доходили в Акону. Все, что он знал о Валмоне, Дьегарроне и пережившем кошмар летней Олларии Эпине. На юге ничего случиться не могло. Только не там. Прихотливая мысль, которая отказывалась рисовать во всех подробностях черты бывшей девицы Манрик, услужливо сменила направление и легкими мазками набросала другой портрет. Огромные голубые глаза, густые светлые волосы, почти совершенные черты лица – черное траурное платье с высоким белым воротничком только подчеркивает ее прелесть. Эта девушка была храбра и умела не считаться со слухами и предрассудками. Эта девушка оказала – и оказывает – огромную услугу не просто ему и его дому. Вполне возможно, она делает единственное, что они вообще могут сделать, чтобы удержать на краю Излома этот взбесившийся мир. Эта девушка юна, прекрасна и беззащитна, и она действует, не щадя ни своей юности, ни своей красоты. Ни своей репутации. Ли чуть придержал коня, который внезапно заволновался, высоко поднимая изящную голову. Красавец был хорош, но излишне пуглив. Селина Арамона была очаровательна, и очарования этого было сложно не замечать. Но… Уж слишком нарочито близко она была. Уж слишком нарочито ее мать волновалась о том, чтобы ее дочь не была выдана замуж насильно. Уж слишком нарочитым молчанием его собственная мать обходила ту, которая осталась на юге. «Леворукий, - Ли успокаивающе похлопал гнедого по шее, - они все ведут себя так, как будто я не женат». Эта мысль внезапно показалась новой. Все, связанное с его браком, было слишком призрачным, слишком эфемерным. И не существовало ничего, что он мог бы противопоставить этому уверенному умолчанию о существовании выданной за него девушки: ни сколько-нибудь ярких воспоминаний (о позорной ночи в саду под окнами собственного дома Ли постарался забыть), ни людей, которые могли бы напоминать (у них просто не было общих знакомых), ни постоянно присутствующего материального свидетельства (обручальный браслет Лионель снимал с руки во время торжественных церемоний, в которых он принимал участие как еще капитан королевской стражи, и так и забыл его во дворце, став комендантом Олларии). Ничего, кроме связки писем, которые перестали приходить. Он, как юноша из песни Иссэрциала, которую ему когда-то довелось переводить с гальтарского еще в Лаик, был женат на найери, и брак этот не существовал для других людей. Вот только когда он столь серьезно начал существовать для него самого? Неужели - когда мать впервые забыла упомянуть ту, которая осталась в Шенонсо, но похвалила решимость девицы Арамона? В сущности, теперь действительно ничто не мешало ему объявить свой брак недействительным. Оставить дочь государственного преступника, чтобы жениться снова. Да, на безродной девице, но ее брат находится под личным покровительством регента и маршала Савиньяка («Эмиля», - с улыбкой прибавил Ли), ее мать, наделенная доверием Алвы, была дуэньей девицы Окделл, а она сама оказывает Талигу услугу, ценность которой невозможно измерить… Гнедой, устав хрипом намекать недогадливому седоку, что дальше идти слишком страшно, внезапно взбрыкнул и, сделав умопомрачительную свечку, перепрыгнул через вырытую у обочины раскисшей дороги широкую канаву. Холодные и мокрые ветви захлестали по лицу жесткими пальцами, стремясь выбить его из седла. Лес стремительно несся ему навстречу и принимал в отнюдь не гостеприимные объятия. Ствол, сук, ветка… Еще одна, и еще. Напрягая все силы, Ли пытался если не остановить, то хотя бы успокоить коня и заставить его идти медленнее, но куда там… Гнедой несся через лес, не разбирая дороги и оставляя позади спутников маршала Савиньяка. С него хлопьями валилась пена – слишком большим было усилие, слишком значительной скорость, невозможная скорость для перемещения в холодных и колючих зарослях. Прижавшись к его шее, Лионель считал сучья и кошек, поминутно проклиная собственную неловкость и утреннее решение не брать Грато. Прыжок, длинный уход от широченного, покрытого какой-то липкой слизью ствола. Лансада… Это безумие – выделывать такие штуки в чаще. Еще прыжок… Гнедой уже хрипел, не в силах вынести сумасшедшего темпа скачки. Свечка… Круп подлетает наверх… Лансада. Когда его швырнуло о холодный и твердый, как железо, ствол, Ли еще успел подумать о том, что будет, вероятно, первым Савиньяком, выброшенным из седла собственной лошадью, и вряд ли сумеет хотя бы себе объяснить, каким образом это случилось. Дальше была чернота. Последним, что он успел увидеть перед провалом, был светло-серый силуэт на фоне растекающейся жижей зелени. *** Подобрав светло-серые юбки, Эвелин спешила к тому месту, куда пронесся хрипевший от ужаса конь. Грязь и гниющая лесная подстилка хлюпали под ее ногами, сзади тоскливо-беззлобно бормотал увязавшийся за госпожой Альвин. Остальных спутников они оставили на дороге вместе с повозкой, на которой Иви проделала длинный путь из Шенонсо и собиралась добраться до Аконы, где, как ее заверили несколько дней назад, можно найти если не господина Проэмперадора, то тех, кому известно нынешнее местоположение его ставки. Меняя окраску при каждом движении, рядом с ней бесшумно скользила литтена: когда-то спутница бога Скал, она пренебрегала незыблимостью ради игры светотени, которая так часто расцвечивает в горах огромные валуны. Фульгаты остались на юге, здесь было царство Скал. Здесь Эвелин тоже называли «домина» и провожали искрящимися от переливов танца глазами. Он лежал под полусухим деревом с раззявленным ртом дупла, и длинные белокурые волосы мешались с грязью и кровью из пробитой головы. Прижав руку к груди, из которой внезапно исчез воздух, Иви бросилась вперед, на миг опередив узнавшего господина Альвина. На коленях они оказались вместе. - Рана неопасная, - почти беззвучно выдохнула Эвелин. - Создатель милостив, - чуть громче ответил слуга. Лицо с неожиданно заострившимися скулами, которое она видела два раза в жизни, приобрело восковой оттенок. Иви достала платок, чтобы стереть с щеки кровь: пробитая голова оказалась просто оцарапанной при падении. Но хуже было другое – становящаяся синевой бледность и жар, который чувствовался задолго до прикосновения. И удаляющийся перестук копыт пегой лошади, потерявшей подкову. Той, которая смертельно напугала гнедого коня маршала. - Ты можешь его спасти, домина, - голос литтены был неожиданно равнодушным. – Но сперва подумай, зачем. Иви не ответила, пытаясь не слышать этих слов. - Если ты дашь ему умереть, это освободит тебя. Женщина не должна быть привязана к мужчине, а ты не должна быть привязана ни к кому. Нет ничего, ценнее свободы, домина. Только свобода. Свобода, танец и игра. Тонкие алые струйки пятнали белый платок Эвелин, ее пока не испачканный лесом подол, ее тонкие руки с полупрозрачной кожей, из-под которой просвечивали дорожки вен. - Здесь рядом должны быть его люди, он не может быть один, - вслух сказала Иви, поднимая голову на Альвина. - Но мы не можем их ждать, госпожа, - озабоченно ответил слуга. – А уже темнеет. Монсеньору нужна помощь, тепло и уход, мы не можем ждать, пока нас найдут. Взбесившаяся лошадь могла далеко их унести, хотя они всегда были такими хорошими наездниками. Ума не приложу, как такое случилось. - Мы сможем донести его до дороги? – не заметить досадливую гримаску литтены было сложно, но Эвелин смотрела точно перед собой, чтобы видеть только крупное озабоченное лицо Альвина и мешающиеся с грязью пряди светлых волос. - Мы доставим его в сторожку, которую проезжали на закате, - решительно сказал Альвин. – Там и подождем тех, кто будет его искать. Ветер порывами дул им в лица, когда, тяжело покачиваясь, они несли бесчувственного Лионеля через лес. Он заставлял ветви деревьев преграждать им путь, а кусты цепляться за платье. Чуть покачнувшись возле очередного дерева, Иви почувствовала, как одна за другой падают на зелень внизу шпильки – и невозвратно увязают в ней. Ее длинные волосы забились на ветру крыльями перепуганной птицы. Теперь они летели за ней, лишь изредка опадая на спину. - Сколько живу, - пропыхтел Альвин, - никогда не видел, чтобы в лесу был такой сильный ветер. Деревья ведь должны его задерживать, ан нет. Может, на севере всегда так? - Я не знаю, - рассеяно ответила его госпожа, заботливо поправляя голову Лионеля. «Это твоих рук дело?» - беззвучный вопрос был адресован литтене, невидимо скользившей рядом с людьми и их ношей. Та улыбнулась – «как будто ты не знаешь, что не мне приказывать Ветрам». За ней пританцовывали две полупрозрачные эвро, и Иви невольно тряхнула головой, отгоняя досаду. - Он сделает тебя своей, домина, - сказала спутница, которую могла слышать только она. – Оставь его. Он уехал и дал тебе свободу. Зачем ты сама искала его? Он не нужен тебе, ты не нужна ему. Оставь того, кто будет камнем на твоей шее. Да, в нем есть много южной крови, а она пьянит сильнее вашего вина. Но ты никогда не сможешь его выпить. Оставь. Ты должна быть нашей. Не отвечая, Эвелин перевела взгляд на лицо человека, бывшего и не бывшего ее мужем. У гордого рта с прямыми губами появились две морщинки – раньше их не было. Темные ресницы закрытых глаз бросали на восковые щеки выразительные тени, исчезавшие вместе с угасающим дневным светом. Намокшие волосы придавали облику этого для многих грозного человека неуловимую беззащитность, которая так покоряет, если ее получилось разглядеть под панцирем холода и равнодушия. «Нет, - подумала Иви, одной рукой бесцельно поправляя свои рассыпавшиеся волосы, - сейчас я не могу оставить его. А вашей я не буду никогда. Даже если мне не суждено быть с людьми».