Единство в масках

Серые стены, измаранные пятнами вековой плесени, сжимали его со всех сторон, не давали дышать, закрывали небо, которое должно было быть где-то сверху – над ними и над головой Ли. Как он оказался здесь? Куда идти, чтобы найти выход? Вместе с ошметками гниющего мха ему под ноги сыпались остатки того, что когда-то покрывало эти стены – краски или росписи, теперь уничтоженной временем или гнилью. Уродливые пятна прямо напротив его лица как будто шевелились, и Лионель отвернулся, чтобы не видеть, во что они сложатся: он уже знал, что это будет пегая упитанная крестьянская кобыла с падающей на глаза челкой. Лошадь, вид которой вызывает отвращение и ужас – необъяснимые и внезапные. Однако отвернувшись, он увидел такие же шевелящиеся пятна – повсюду вокруг, на стенах насколько хватало глаз. Стараясь смотреть только вперед, в едва заметный просвет между сжимающимися стенами, Ли сделал нетвердый шаг вперед. Все тело ломило, из раны на голове лениво капала густая, сворачивающаяся кровь. Мысль о том, что пока он будет идти, ему придется касаться этих давящих стен, была отвратительна. Но Ли заставил себя сделать еще один шаг, преодолевая мучительную слабость. В глазах время от времени темнело, и он хватался краем сознания за все, что могло послужить причиной для мысли – все, что угодно, лишь бы не упасть здесь, в серо-зеленое марево между мертвыми стенами. Зелень под ногами коварно взбрыкнула – и бросилась к нему, но Лионель все же устоял на ногах, тщетно пытаясь приказать исчезнуть черному туману, который заволакивал глаза. Подволакивая одну ногу – видимо, он упал со взбесившегося коня гораздо серьезнее, чем казалось поначалу – Ли упрямо шел вперед, борясь с приступами дурноты. Один шаг, за ним другой… Только не смотреть по сторонам, не видеть отвратительный силуэт, который – он знал – будет выписан с издевательским старанием на каждой пяди стены из сплошного камня. Только не пытаться думать о том, что некому вытащить его из этого кошмара – а значит, ему предстоит узнать, что будет, когда медленно сжимающиеся стены коснутся его и мерзкая челка пегой кобылы окажется так близко, что не смотреть будет уже невозможно. Только не падать, иначе стены сожмут его быстрее, чем он этого заслуживает. Тогда не станет ничего – ни мыслей, ни страха, ни отвращения. Внезапной молнией разрезая давящую тишину этого мертвого места, мимо головы Ли пронесся темный чужеродный сгусток – и разбился тысячами белесых брызг в нескольких шагах от него. Из них на мгновение вынырнула фигура – мраморные складки летящего одеяния, развернутые крылья за спиной, пляшущие вокруг головы волосы – и исчезла, как и белые отблески вокруг. Запоздало всматриваясь в зияющую пустоту, Лионель пытался понять, кого ему напоминают черты мелькнувшего видения – статуи-астэры, неизвестно зачем показавшейся ему в этом гиблом месте. Возможно, одну из статуй дворцового сада в далекой Олларии – может быть, слуги белоштанного Альдо и свихнувшиеся горожане пощадили этот рафинированный уголок интриг над клумбами роскошных цветов… А возможно – что-то другое… Он шел дальше, почти с интересом наблюдая за извивами черно-красных облаков перед глазами. В их изгибающихся переливах появилась новая фигура – оскаленная кошачья морда на нежной девичьей шейке, мраморная неподвижность рук, играющих с высеченным из камня пламенем. И вновь – какие знакомые очертания! Где он видел эти почти совершенные руки? Длинные пальцы, хрупкие запястья, небольшие ладони… Одна из таких рук лежала на его локте в безумно далекий летний день, когда все вокруг окрашивалось в розоватые тона и солнечный свет играл пылью в жаркой духоте церкви. Потрясенно остановившись, Ли увидел то, что никак не соответствовало его представлениям о месте, в которое он попал – представлениям, которых не было. Из шевелящихся пятен плесени на него смотрело лицо, чьи черты почти стерлись из его памяти. Небольшие глаза были теперь широко распахнуты, и пятна неизвестно откуда взявшегося света заполнили их странную бесцветность восхитительной игрой, которую нередко можно наблюдать на поверхности огромных валунов в горах. Он сделал последний шаг – и застыл возле пролома в стене, куда с ревом врывался ледяной ветер. Чернота дышала на него, изо всех сил напрягая невидимую грудь. В тени провала замерла еще одна статуя – волнующие изгибы пленительного тела, переходящего в длинный змеящийся хвост, распущенные мраморные волосы и неизмеримая глубина широко раскрытых глаз. Пошатываясь, Ли подошел к восхитительному творению – чего? человеческого гения? его собственного бреда? – и протянул руку, чтобы прикоснуться к губам. Небольшим и как будто созданным для того, чтобы их целовали. Губам, которые он умудрился не заметить, хотя смотрел, как они произносят слова брачного обета. И в одно мгновение все исчезло: и вой пронизывающего до костей ветра, и могильный холод, и брешь в стене, за которую было страшно заглянуть, и мраморные очертания статуи так невозможно близко к нему. Лионель едва успел отдернуть руку, чтобы не коснуться омерзительных пятен, на глазах становящихся потрясающе искусно выполненным изображением пегой кобылы. Отвернувшись, он набрал побольше воздуха в грудь. Только не смотреть по сторонам… Только не пытаться думать о безнадежности пути… Только не падать, иначе встать будет невозможно. Сделав еще несколько шагов по издевательски качающемуся зеленому мареву под ногами, он поборол приступ внезапной тошноты и остановился. Просвет между стенами был уже почти незаметен. Еще немного, еще несколько десятков шагов в бесцельных блужданиях, и мертвые стены коснутся его… И наступит то, о чем лучше не думать, ибо мыслью справиться с ним невозможно. - Si vales bene. Ego valeo. Он забыл, как звучит этот негромкий и неожиданно приятный голос. Он с усилием повернул голову и прогнал с глаз черно-красный туман. Он не смел надеяться на то, что сейчас перед ним не возникнет снова мертвая стена сплошного камня. И на этой стене – пегая кобыла, вызывавшая необъяснимый животный ужас. Она стояла перед ним. Живая и тонкая. И неизвестно откуда вновь взявшийся ветер трепал складки ее светло-серого платья и распущенные по плечам спутанные волосы. - Я с трудом нашла вас, граф. Не стоит здесь оставаться. - Где – здесь? – с трудом выдохнул он. - Просто здесь, - она тряхнула головой, отгоняя непослушную прядку. - Вы здесь и вы есть. Запомните это, прошу вас, запомните! Вы есть, а Ее – нет! Она протянула руку и коснулась его лица. Затем вытащила из светлых складок потемневший от времени стилет. Мелькнула темная, как будто затуманенная сталь, с тонкого запястья в зеленую гниль под ногами полилась алая кровь – и Ли почувствовал, как исчезают вокруг давящие стены и он проваливается в теплую темноту, из которой не хочется выныривать. *** Иви отвернулась, неизвестно от кого скрывая невольную гримаску боли. Она была одна у изголовья все еще бесчувственного графа и маршала – ее пока несостоявшегося супруга – которого они подобрали в лесу после заката. Кровь из глубоко разрезанного запястья хлестала мощной струей, марая верх юбок ее дорожного платья, край простыни на кровати и пол вокруг. Но Лионель задышал ровнее, и она почти наверняка знала, что он теперь выживет. Еще немного, и пройдут последние признаки лихорадки, тяжелое забытье уже перешло в сон, через какое-то время наступит пробуждение. Поспешно протянув здоровую руку, Эвелин прижала к краям разреза заранее приготовленный кусок полотна. Однако с фонтаном крови просто так было не справиться. Что ж, она знала, что будет непросто… - Твоя кровь почти бесценна, домина, - голос литтены неприятно напоминал шипение. – Зачем ты тратишь ее на того, кто этого не достоин? - Я сама решу, что и когда буду делать, - строптиво ответила Иви, неожиданно вспомнив выговоры матери за дерзкое поведение. - Люди никогда не знают, чего хотят, - пожала плечами собеседница. – Они не знают жизни и, как безумные мотыльки, порхают по ней. Огромные безумные мотыльки, разрушающие все, к чему они ни прикоснутся. Разрушающие то, что было создано до них, и саму возможность создавать. - То же можно сказать и о вас, - спокойно возразила Эвелин. - Мы ценим свободу и танец. Мы знаем, откуда пришел этот мир, и бережем память об Ушедших. - Но вы не знаете, куда он уйдет, и ничего не делаете, чтобы его спасти. Литтена усмехнулась. - Ты ничего не понимаешь, домина. Этот мир должен был умереть от скорби в тот миг, когда его оставили Четверо. Все, что было потом – лишь долгая агония упрямца, который не хочет принять своей судьбы… - …судьбы, которая слита с ним воедино, - нехорошо кривя губы, закончила Иви. – Он не больше своей судьбы, но и не меньшее ее. - Да, - собеседница не уловила горького сарказма в словах девушки. – Зачем спасать то, что и так обречено? Зачем трястись, если можно расправить плечи и выйти танцевать под луной? Упрямая кровь, наконец, остановилась, и Эвелин нагнулась, чтобы пропитанной ею тряпкой стереть уже подсыхающие пятна с пола: платью и простыне уже ничего не могло помочь. - Зачем ты спасла этого беловолосого? – литтена вернулась к полюбившейся теме. – Он оставил тебя, неужели ты забыла? Он воспользовался тобой, как вещью. Он заставил тебя страдать. Он унизил тебя. Он не задумываясь привязал тебя к себе и думает, что может отсечь, когда ему этого захочется. Иви слушала, борясь с душившим ее гневом. Она знала, что ее невидимые спутники – друзья и враги в одном лице – больше всего любят силу проявления ее страстей. Что сильнее всего они радуются, когда у них получается вызвать бурю. - Ты просто сама хочешь его, - как можно небрежней бросила она. – Ты говорила о его пьянящей южной крови. Я не верю, что ты не хочешь попробовать. Литтена нервно облизнула губы. - Я только хочу потанцевать с ним, домина, - голос был почти просительным. – Он так красив. Но ты не будешь жалеть о нем: он сделал тебе зло. - Давай оставим этот разговор, - вздохнув, сказала Эвелин. Гнев, ударив в последний раз хвостом, улегся куда-то на дно, около сердца. И там образовалась давящая тяжесть. - Лучше помоги мне, - она протянула литтене руку. Та чуть усмехнулась и положила свою ладонь на глубокий разрез, где едва-едва запеклась кровь. - Шрама не будет, домина. - Благодарю тебя. Борясь с приступами слабости – все же она потратила слишком много крови – Иви присела на край постели графа и маршала. Слушая его ровное дыхание, она пыталась забыть о невидимой спутнице, остаться, наконец, одной. Что было теперь делать? Она приехала вовсе не за тем, чтобы выхаживать больного, чтобы находиться неотступно рядом с ним, чтобы рисковать в решительный момент оказаться слишком слабой для исполнения принятого перед отъездом решения. Она смотрела на его до боли знакомые черты, не изгладившиеся из памяти вопреки тому времени, которое он провел вдали от нее. Вопреки тому, что она видела его слишком мало, чтобы запомнить во всех подробностях. О чем думал этот чужой и одновременно как будто близкий человек? Что чувствовал под грузом колоссальной ответственности, внезапно легшей на его плечи? Всю дорогу от Шенонсо она слушала рассказы о подвигах маршала Савиньяка, совершенных в последний неполный год. Слушала с трудно скрываемым восхищением. И вот теперь он, совсем беспомощный, оказался у нее на руках в глуши, из которой нечего было и думать вывести больного. Он был графом Савиньяком, кровным вассалом Повелителей Молний. Его предки не растеряли ни жара своей крови, ни пламени своей верности. По крайней мере, до недавнего времени. Интересно, хватило бы только его крови, чтобы остановить Шар Судеб, катящийся в бездну? Нет, не хватило бы. А если бы да – хватило бы у нее сил прервать жизнь, столь близко подошедшую к ее собственной? С мучительной нежностью глядя на морщинки боли и беспокойства, появившиеся у его рта, Иви медленно положила голову на руки, уложенные на гладкой поверхности стола напротив его изголовья. Такие же морщинки, но гораздо менее явные, были у того мужчины, который снял ее с наспех уложенных вязанок дров, которые крестьяне не успели поджечь. Она цеплялась руками за его широкий кожаный пояс, натиравший кожу ее нежных пальцев, пока его конь несся кентером, обгоняя лошадей отца и людей свиты. А какие у него были волосы, она не помнила. Только легкие морщины в уголках рта и сильные руки в кожаных перчатках. Голова Иви незаметно соскользнула на стол, щека плотно прижалась к гладкой поверхности, отполированной многими годами прикосновений. Через мгновение она уже спала, и ее ровное дыхание смешивалось с дыханием графа.