Единство в масках

Недавняя дождливая хмарь сменилась необычно ярким для осени солнцем. Его игривые лучи потоком лились через ничем не закрытое окно заброшенной лесной сторожки и путешествовали внутри, касаясь грязных стен и непритязательной мебели светящимися пальцами. Несколько сундуков, две пустые кадки, вбитые в стены крюки, огромный стол и неожиданно хорошая для такого места постель – не слишком много для того, чтобы дети солнца могли действительно порезвиться. Однако теперь, в этот затопленный светом день, убогая обстановка сторожки выглядела почти радостно, во всяком случае, гораздо лучше, чем когда Ли в первый раз открыл глаза. Он лежал на постели – сидеть было пока выше его сил – и внимательно наблюдал за тем, как тонкие руки устроившейся у стола Эвелин ловко растирают в ступке какие-то коренья. Больше ему ничего не оставалось. После того, как прошел первый приступ ярости от собственного бессилия – которая, к тому же, при его крайней слабости не смогла бы никого испугать – он смирился с тем, что точное расположение этой сторожки никому не известно, в том числе слугам из Шенонсо, приехавшим сюда за выхаживающей его девушкой. Смирился, что дать куда-либо знать о том, что он жив, невозможно, потому что ливень, начавшийся в первую ночь его болезни, размыл дороги настолько, что ни на коне, ни пешком нечего было и думать куда-либо добраться. Оставалось лишь набраться терпения и ждать – ждать, пока он поправится, дороги высохнут, и какой-нибудь разъезд, отправленный оставшимися в ставке, обнаружит их в этой дыре. И Ли ждал, наблюдая за тем, как ходит, собирает травы, готовит лекарства и говорит со слугами девушка, бывшая и не бывшая его женой. Теперь ее волосы цвета старого золота красиво блестели на солнце, тонкий профиль с мило закушенной от усилия губкой казался почти знакомым, а действительно прекрасные руки с хрупкими запястьями, на одном из которых чуть виднелся след небольшой царапины, были заняты привычным делом. - Этому вас тоже учили в Шантильи? – он кивнул в сторону ступки с кореньями, нарушая повисшее было молчание. - И да, и нет, монсеньор, - она опустила глаза и слегка покраснела, как будто он спросил что-то непристойное. Впрочем, это смущение было очаровательно и действительно шло к ней. - Но вы могли бы рассказать подробнее? – он придал голосу просительные нотки, которые неожиданно прозвучали игриво. - Я сомневаюсь, что это будет вам действительно интересно, - она подняла голову и прибавила, - монсеньор. У нее были невероятные глаза. При каждом повороте головы, при малейшем скачке света, при любой незначительной смене настроения они неуловимо меняли оттенок цвета. Из голубых становились стальными, серо-зелеными, серо-карими, серо-голубыми, фиалковыми или светло-зелеными с синеватыми прожилками. Первые дни болезни он часами исподтишка заворожено следил за тем, как меняются эти глаза, задумчиво глядящие вдаль поверх книги или связки принесенных служанкой листьев, ступки с кореньями или куска полотна для перевязки. - Расскажите мне о себе, - в который раз попросил он, ожидая постоянного уклончивого ответа, который ничего не дает, но и не отталкивает настолько, чтобы пропало желание спрашивать. И неожиданно она улыбнулась: - Для начала, я невероятно прожорлива. Он усмехнулся. - В этом нет ничего смешного, монсеньор, - она забавно нахмурила светлые брови. – Ваша матушка просто скрывала от вас, насколько я успела объесть ваше хозяйство за время пребывания в Сэ. - Но этого мало, - Ли чуть приподнял голову, в надежде продолжить игру. – Говорите еще. - Еще, - улыбка и лукавый взгляд из-под опущенных ресниц, - я непростительно наивна. - Это недостаток, который быстро проходит. И кроме того, недостаток довольно сомнительный. - И при этом стихийно подозрительна. Я то доверяю без оглядки, то подозреваю без повода. - Позвольте вам не поверить, - Лионель почти рассмеялся, глядя, как теперь она развернулась почти прямо к нему, глядя перед собой широко раскрытыми и теперь серо-зелеными глазами. - Я инфантильна и беспомощна, - бросила Эвелин. - Это довольно простительно для юной девицы. - Это довольно распространенное заблуждение вам подобных, - почти зло ответила она. – Вы как будто разрешаете нам беспомощность, а потом или оставляете одних, или требуете быстроты и решительности. - Мы не всегда виноваты в этом, - мягко сказал Лионель. Он не хотел ее задеть. Девушка виновато улыбнулась – ей видимо было стыдно за прошедшую вспышку. Взяв со стола огромную железную кружку с недавно подогретой водой, она залила ею растертые корни и накрыла какой-то деревянной чуркой, еще несколько дней назад приспособленной для того, чтобы служить крышкой. И после этого – снова и снова, много раз, он спрашивал, а она отвечала. Это стало игрой, волнующей и исподволь сближающей, разрушающей почти непробиваемую стену, которая стояла между ними сначала, когда обручальные браслеты легли на их запястья. - Расскажите мне о себе. - Я не красива и не умна, но постоянно делаю вид, что это не так. - Вы лжете. Шутливый удар пальцами по его руке, коснувшейся ее пальцев вместо того, чтобы взять кружку с разведенным лекарством. - Расскажите мне о себе. - Я порывиста и импульсивна, но не умею отдаваться порывам. От этого страдают все, кто находится подле меня: их задевает долго подавляемой бурей. - Вы слишком строги к себе. Быстрый взгляд поверх полога из развешенных на просушку трав. Их запах пропитал ее всю, тонкие руки, дававшие ему еду и питье, платья, которые она меняла чаще, чем это, возможно, было разумно в глуши. Волосы, густо рассыпанные по плечам или собранные в простые, но довольно изящные прически. - Расскажите мне о себе… *** - Расскажите мне о себе… - Я… - Эвелин в который раз спохватилась, что ее ответы – ответы в этой игре, где она переворачивала диалог о женских достоинствах – становятся все более и более откровенными. Но остановиться было уже невозможно. – Я не умею просить о сочувствии и сопереживании. Я не умею просить поддержки и утешения. Я своими руками создала собственное одиночество. Ступка для трав, которую она бесцельно вертела в руках, с громким стуком упала на плохо выметенный пол сторожки. - Простите. Широко распахнув дверь, она вылетела наружу и остановилась, встретившись с плотной стеной холодного дождя. Над двумя шалашами слуг поднимался не испугавшийся небесной воды плотный дым, постукивали копытами лошади в загоне для скота, обнаружившемся при сторожке. От костра импровизированной кухни вкусно тянуло кашей и поджарившимся мясом: Альвин принес утку, которую теперь старуха Мадлен запекала в золе. Рядом оказалась знакомая литтена. Она не любила «беловолосого» и предпочитала наблюдать за девушкой издали, как и ее братья и сестры. Поймав ироничную улыбку, блуждавшую на губах «закатной твари», Иви со вздохом развернулась и вошла под крышу. Лионель обеспокоено смотрел на дверь, приподнявшись на локте. Он стремительно шел на поправку, но проводить много времени даже полулежа она все еще ему не разрешала, опасаясь, что пока ненужное усилие может подорвать его силы. - Простите, если я чем-либо задел вас, - сказал он тихо, когда Иви подошла к его постели, правда, все же не приближаясь слишком близко. - Не вам нужно извиняться, - она покачала головой, поднимая закатившуюся в угол ступку. - Мы с вами не в равных условиях, - Создатель, какой проникновенный тон! Эвелин почти с досадой посмотрела на графа. В этом тоне ей чудилась насмешка. – Вы все же имели хоть какую-то возможность услышать обо мне, что-то узнать. А у меня, кроме ваших писем, нет ничего. Поэтому я вынужден проявлять настойчивость. - Ну что же, - Иви остановилась напротив него, нервно теребя спускающийся на грудь локон. – Я неумеренно горда. Вы могли это понять как из предыдущего признания, так и из моих писем к вам. - Это, однако, - он приподнял левую бровь, следя глазами за каждым ее движением, - не помешало вам написать мне, несмотря на отсутствие ответа на первое письмо. - Вы не расскажете мне, - Иви вдруг почувствовала странную беспомощность слов, которые были готовы сорваться с ее губ, и нежелание услышать ответ. Но все-таки договорила, - не расскажете, что с ним стало? Граф Савиньяк (она все еще не всегда могла назвать его по имени даже в мыслях) быстро поднял взгляд поверх ее головы и на мгновение помедлил с ответом. В это мгновение сердце Эвелин подпрыгнуло и отсчитало четыре быстрых, колких удара. Она ожидала совсем не такой реакции… Она не ожидала смущения. Подумать только, граф Савиньяк, победитель в Кадане и Гаунау, Проэмперадор Севера и Саверо-Запада – искусный военный, любовник и дипломат – не мог сразу ответить на просто вопрос о судьбе в сущности ненужного ему письма от в сущности ненужной женщины. - Я так и не прочитал его, - Лионель опустил голову и посмотрел ей прямо в глаза. Ей показалось, или голос действительно дрогнул? – А теперь уже такой возможности нет ни у кого. Простите меня. - Это все уже не имеет значения, - Иви с удовлетворением услышала, что ее голос не дрогнул ни на одном звуке. - Вы в самом деле так считаете? Эвелин пожала плечами. - Это был всего лишь клочок бумаги, исписанный не лучшим почерком. Ни одна моя классная наставница не была в полной мере им довольна. - Возможно, они не умели смотреть. Левая бровь неудержимо поползла вверх, и Иви пришлось отвернуться, чтобы он не увидел ни этого, ни невольной улыбки. Что это? Граф Савиньяк делает ей комплимент? - Я предлагаю закончить нашу игру в разгадывание вашей жизни, - голос Лионеля казался чуть более напряженным, чем она привыкла его слышать. Эвелин повернулась, и граф перехватил ее нарочито рассеянный взгляд. Все-таки он был гораздо более искушенным в общении с дамами, чем она – с мужчинами… - Если вам так угодно, монсеньор. - Да, мне кажется это наиболее разумным выходом. Тогда я попрошу вас последний раз: расскажите мне о себе. Считая про себя шаги и мгновения, Иви подошла к ничем не защищенному окну и потянула за убранный за него кусок материи, которым она хотела защитить внутренность сторожки от настырно проникающего дождя. Миром правит молния, и сейчас она властно приказывала ей довериться этому странному человеку, игравшему и не игравшему с ней. - Тогда я отвечу вам в последний раз, - тихо, раздельно произнесла она, не глядя на него. – Но попрошу заранее разрешения не объяснять своих слов. Я не умею быть женщиной, меня… не учили этому. Или учили слишком мало. Но я не могу стать мужчиной. Вот так. Пусть это и не то, о чем она хотела бы сказать ему. О чем хотела бы говорить, сев близко к нему и чувствуя на своей руке его руку, но все же… Все же и так она сказала немало, ничем не выдав себя.