Единство в масках

«Срочные вести» Рудольфа пришли с юга: шады взяли Паону, император с двором и супругой бежал на север, прямо в объятия подходящей талигойской армии. Золотой Договор летел к кошкам, и Ли очень надеялся, что командующие южной армией знают, что делать со свалившейся на них неслыханной удачей. Огонь должен был выжечь топкую зелень, на которой стоял прогнивший город. Кровь должна была искупить зло, ставшее причиной появления гнили. Или вызвать зло, еще большее... Он не пришел к Эвелин ни вечером дня своего возвращения, ни на следующий день, ни через один. Конечно, с его исчезновением армия не распалась, никто не потерял голову и не ослушался Эмиля, но брожение было, как и остановившиеся дела, как и трепет, с которым требовалось немедленно справиться. Сегодня, когда он наконец-то увидел командиров всех частей и справился с самыми неотложными делами, после заката он собирался навестить молодую графиню Савиньяк. Оставалась последняя встреча. Лионель повернул голову и пристально взглянул на человека, развалившегося напротив него на раскладном стуле. Крепкий малый, в богатом камзоле, но с коротко стриженными волосами и комочками грязи, забившимися под ногти, он совершенно не испытывал никакого неудобства, находясь под прямым немигающим взглядом маршала Севера. Это было… неприятно. Ли отвык от наглого огонька в обращенных на него глазах. За их почти непроницаемой карей поверхностью читалась какая-то нехорошая уверенность. Видимо, именно она провела этого странного субъекта мимо постов и адъютантов, позволив дойти до по горло занятого маршала и Проэмперадора. - Я слушаю вас, - напомнил Лионель, прикидывая, производит ли на странного посетителя какое-нибудь впечатление то, что он держит перо левой рукой. По всей видимости, никакого. - Благодарю за то, что вы согласились на нашу встречу, - неожиданно певуче отозвался собеседник. Он намеренно растягивал гласные, и очень скоро Ли стал различать в этой манере издевку. - Сударь, у меня не так много времени, - бросил Савиньяк, борясь с искушением положить перо на гладкую поверхность стола. - О, что вы, - незнакомец ощерился в том, что ему, видимо, хотелось представить улыбкой, - я не займу вас надолго. В сущности, наш разговор для меня так – безделица. Гораздо важнее он для вас. - Так в чем же дело? – Ли откинулся на спинку. Не хватало еще, чтобы этот человек, чувствовавший себя хозяином диалога, выглядел еще и хозяином его палатки. – Я вас внимательно слушаю. - Дело, милостивый государь, - по-прежнему нараспев произнес собеседник, - касается вашей жены. Счастливы ли вы в браке? - Я не намерен это ни с кем обсуждать, - негодяя хотелось немедленно вышвырнуть вон, но это было бы неразумно. Сейчас неразумно. - Мой вопрос продиктован исключительно заботой о вас, монсеньор. Ли поднял бровь. Интересно, этот человек понимает, что бывают люди, которых категорически не хочется не только иметь среди своих слуг, но и терпеть от них обращение, как к господину? - Я все еще вас слушаю, но мое терпение может иссякнуть. Незнакомец нехорошо улыбнулся. В свете уже закатного солнца на миг блеснул зацепившийся за верхнюю губу неумеренно большой клык. - Как много вы узнали о своей жене за более, чем год брака? - Мне кажется, вопросы здесь задаете не вы, - Лионель вежливо улыбнулся. - Я знаю, что немного, - неприятный человек довольно сощурился. – Но я вот знаю кое-что, что хотел бы рассказать. Сначала вам, а потом… Кто знает. Если мы не договоримся, я могу рассказать очень многим… Ли холодно кивнул, еще раз окинув взглядом собеседника. Мрачное лицо Леопольда Манрика в расцвеченном солнцем душном храме… Нервные толстые пальцы его жены, перебирающие четки… Неприятно длинные ногти ее сына на золоченом эфесе шпаги… Глухой шепоток из стайки девиц Манрик… И пустой взгляд девушки рядом с ним, взгляд, которого он никогда больше не видел. Вы поймете... - Ваша жена, - голос незнакомца вернул Лионеля обратно в маршальскую палатку, - пять лет назад была осуждена за колдовство. Он замолчал, видимо, наслаждаясь эффектом. Правый угол рта, чуть дергаясь, заползал в небрежно обкорнанную растительность на щеке. Карие глаза масляно блестели, и в них отражалось уже коснувшееся земли солнце. Отражалось вопреки тому, что Ли видел его за спиной пришельца… Когда Лионель поборол искушение тряхнуть головой, все исчезло само, повинуясь непреложной логике отражений. - Приговор окружного старосты и королевского представителя был бы приведен в исполнение, если бы не вмешательство ее отца. Он буквально снял девицу с костра… Вы не удивлены? - Нет, - голос все же был глухим, - я просто жду продолжения. - Какого? – собеседник усмехнулся. Былая ироничная напевность бесследно исчезла из его речи. – Если вы не согласитесь на мои условия, это станет известно всем. Представляете, какой будет резонанс? Граф Савиньяк женат на ведьме! Не она ли подговорила своего папочку бросить его величество на произвол судьбы? Не она ли устроила так, что ее братец не остановил армию узурпатора, хотя имел огромное преимущество? Не она ли… - Хватит! – Лионель не хуже незваного посетителя понимал, чем именно грозит Эвелин такая слава. – Чего вы хотите? - Должность помощника кансилльера и графство Ларак, - не моргнув глазом ответил незнакомец. - А не слишком ли это много? – Лионель поднял левую бровь. - Это тайна, от которой зависит жизнь вашей жены и ваше доброе имя, - уверенность этого человека была непрошибаемой. – Впрочем, я вас понимаю… Какая-то дочь государственного преступника… Пусть и полезного сейчас, но все же… Но подумайте о своей репутации. В мирные годы – а эта война когда-нибудь кончится – это немаловажная вещь. А я легко могу уничтожить вас, достаточно вовремя пустить свои знания в ход. - Довольно, - Ли резко поднялся на ноги. – Вы исключительно наглы, но это не делает вас умней. Бертольд! На пороге палатки возникло несколько фигур, загородивших неизвестному путь к отступлению. - Этот человек арестован и передается на ваше попечение. Не спускайте с него глаз. И не слушайте, что бы он ни говорил: это сумасшедший, причем очень опасный. Ждите дальнейших указаний, я сейчас вернуть. Плотно утоптанные многими ногами дорожки между палатками легко ложились под копыта Грато. Молодая графиня Савиньяк была по его особому распоряжению помещена в большом мещанском доме, видневшемся от первых постов лагеря. Он спешил, спешил так, как будто чувствовал, что все равно не успеет. И он действительно не успел… На столе в пустой и как будто выстуженной комнате его ожидало знакомое запечатанное письмо. Судорожно разорвав конверт – его плотный пергамент жалкими ошметками упал к носкам кавалерийских сапог – он скользнул глазами к началу строчек, выведенных красивым неправильным почерком. Si vales bene. Ego valeo. Я так и не смогла понять, какое обращение будет милее Вашему сердцу, поэтому пусть останется это. Тем паче, Вы держите в руках последнее письмо, в котором мне еще предстоит что-либо решать. *** Я до крайности труслива, мой маршал (Вас так называют солдаты, значит, так могу называть и я, хотя, признаю, в строках, написанных женщиной, эти слова приобретают новые оттенки, не всегда приятные) и до крайности малодушна. Сэ и Шенонсо были оставлены мною для разговора с Вами, но мне так и не хватило духа его начать. Эпистолярный жанр дает неоценимую возможность это исправить, и я не могу не воспользоваться ею. Я приехала для того, чтобы просить у Вас развода. Мы оба знаем, что из-за отсутствия консумации (какое холодное, выверенное и болезненно точное слово) нашего брака Вам вряд ли в этом откажут. Вы – герой длинной кампании последнего года, Вы – тот, чьею энергией и волей Талиг не потерял Север и оправится от поражений на западе. Я не настолько глупа и оторвана от жизни, чтобы этого не понимать. Я никогда не была Вам парой, теперь же это полностью очевидно. Будьте свободны, составьте блестящую партию, которая хотя бы отчасти вознаградит Вас за труды. Будут ли этой наградой земли, имущество, честь или – чем ни шутит Создатель – любовь, решать Вам. Никакая награда не будет достаточной для того, что Вы уже сделали и сделаете еще. Я не подхожу Вам не только как дочь государственного преступника (да, вопреки Вашему такту и молчанию Вашей матери мне известно, что сделал мой отец). Есть еще одно обстоятельство, которое должно было стать ловушкой нашего брака. Ловушкой, подстроенной Вам моим отцом. Думаю, через какое-то время Вы узнали бы и сами часть того, что теперь я чувствую необходимым Вам рассказать. Тот, кто закончил войну из-за дрожания гор и прислушался к словам выходцев, надеюсь, отнесется серьезно к моему признанию. Я не дочь своего отца, и честь моей матери при этом нисколько не затронута. Я была зачата, когда к ней в образе отца пришел один из астэров, покинутых спутников Четверых, «закатных тварей». Вероятно, не место и не время пояснять Вам механику (скорее всего, Вы даже можете быть с нею знакомы), но люди и не-люди не могут иметь потомства. Семя кого-то из людей – вероятно, мощное и жизнеспособное (во всех смыслах, какие Вы можете представить) семя – было сохранено обманчивым другом моей матери и передано ей, вероятно, как-то изменившись. Я видела и слышала астэр с тех пор, как начала осознавать этот мир. За развитием этого дара и некоторых других следила женщина, Бестла, жившая неподалеку от поместья моих родителей, в котором воспитывались их дочери. Я до сих пор не знаю, кем она была. Она знала очень много из того, что считается давно забытым. Но она не видела тех, кто постоянно со мной. И не могла говорить с ними. Крестьяне того селения, близ которого стоял ее дом, считали эту женщину колдуньей, знахаркой – и пользовались ее услугами, несмотря на страх и понятную нелюбовь. Когда мне было шестнадцать лет, в селении произошла трагедия, истоки которой подспудно тлели долгое время, скрытые от посторонних глаз. Мне не хочется описывать ее здесь: это низводит то, что было окрашено в легендарные, нечеловеческие тона, до просто побасенки, страшной деревенской сказки, которой пугают непослушных детей. Ценой мелочности, жажды наживы и пошлых, банальных измен было двенадцать жизней, пресеченных рукой Бестлы прежде, чем она оборвала свою. Тогда же я встретила на дороге к деревне пегую кобылу и Ту, которая правит ею. Я хотела бы помочь Вам в Вашем нелегком труде, но, к сожалению, у меня нет ответов на все вопросы, которые Вы (я догадываюсь) хотели бы мне задать. Я почти ничего не знаю. Я не знаю, кто Она и почему Она выходит на дороги и забирает к себе живых, а кого-то переносит в место, напоминающее Посмертие или гальтарские коридоры, в которых погиб анакс-спаситель. Я не знаю, какую роль Она играет в Изломе времен. Я не знаю, чего Она хочет и каковы ее пути. Я знаю лишь, что Она – неизбежность. И ускользнуть на время позволяет только моя живая кровь, пролитая перед нею. Я знаю лишь, что Она – часть таинственных сил, борющихся в этом мире. Вряд ли я скажу Вам что-то новое об Изломе и подавно не смогу дать совет. Каждые четыреста лет мир стоит на краю гибели – и каждый раз нужен кто-то, способный ценою своей жизни остановить падение. Но это – и я не могу не благодарить при этой мысли Создателя – не Вы. И не я. Нашей силы и нашей крови – какого-то особого волшебства, заключенного в ней – будет недостаточно. Вы делаете единственное, что можете сделать – Вы предотвращаете безумие. Вы уводите людей от колодцев смерти. Но Вы не в силах остановить Шар Судеб, если он сойдет с прямого пути. А я женщина, я помощь и опора, но не жертва под Сердцем Зверя. И не мне пытаться спорить с неизбежностью. Последнее, что еще осталось сказать – та мысль, к которой я возвращаюсь и возвращаюсь, но ухожу, потому что не так-то легко перенести ее на бумагу. После гибели Бестлы и тех, кого она в качестве жертв уложила на свой погребальный костер, селяне посчитали её и меня виновницами всех несчастий, которые преследовали их последнее время и привели к грандиозной катастрофе. Состоялся суд во главе с окружным старостой и королевским представителем и уличение в колдовстве. Немедленное приведение приговора в исполнение было прервано моим отцом и его людьми. После этого меня отправили в Шантильи, запретив когда-либо покидать его стены. Больше мне нечего добавить – Вы сами понимаете, насколько может повредить Вам дочь преступника и осужденная колдунья в качестве законной супруги. Мне остается только уйти, ответив на настойчивый зов моих невидимых людям друзей и врагов. Мне нет места в их мире, но и среди людей его, видимо, нет. Прощайте, мой маршал. Я не могу отказать себе в удовольствии назвать Вас так в последний раз. Пусть Четыре Волны смоют угрожающее Вам Зло, сколько бы его ни было. Пусть Четыре Ветра развеют тучи над Вашей головой, сколько бы их ни было. Пусть Четыре Скалы защитят Вас от чужих стрел, сколько бы их ни было. Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы Ваших врагов, сколько бы их ни было. Помедлив всего мгновение, она поставила снизу, отступив немного места к кремовому краю листа, тонкую букву «Э». И пришпилила ее решительной точкой.