Единство в масках

Под вой ветра в лесу в теплой тесноте сторожки горячими слезами оплывали две толстые восковые свечи. Одни из последних в запасе, взятом из Шенонсо предусмотрительной Мадлен. Смежив веки, Лионель делал вид, что засыпает, в полудреме наблюдая за тем, как склонившись над раскрытыми страницами, Эвелин читает при свечах. Ее походная (все же дорожная) постель была уже разобрана и лежала на сундуках. Когда девушка удалится туда, ее закроют две раздвижные ширмы, и он уже не сможет видеть стремительно становящийся в подробностях знакомым силуэт. Она задумчиво смотрела на черный текст еще рукописной книги, а он – как в теплом свете переливаются уже распущенные на ночь волосы. Золотая эспера на тонкой цепочке ныряла туда, где выбившаяся из выреза платья кружевная рубашка прикрывала верх красиво очерченной груди. Точно посередине грациозной шеи замерла родинка, которая просила длинных, нежных поцелуев, становящихся все более страстными. В скорее сумбурных, чем приносящих действительное удовольствие снах он спускался губами от этой родинки вниз, расстегивая верхние пуговки платья между всхолмьями высоких небольших грудей. Его рука скользила вдоль тонкой ножки, и складки платья приятной тяжестью падали на его локоть. Дальше все тонуло в обморочном тумане и, просыпаясь, Ли спрашивал себя, что стоит думать о столь сильном и внезапном влечении к собственной жене, от окончательного завершения брака с которой он отказался сам. Упал листок бумаги, девушка наклонилась, шаря по полу рукой, изгибая невероятно тонкую талию, к которой он ни разу не прикасался. Эта талия, эта шея, эти обнаженные запястья и маленькие ступни, нет-нет выглядывающие из-под подола… Как глупы были красавицы Олларии, выставляя всем напоказ то, что так волновало, когда непреднамеренно представало взору. Ли был готов подтвердить, что ничто не может соблазнить сильнее, чем крошечная обнаженная ножка, едва-едва показавшаяся из складок ночного платья. В полубреду – полусне он ловил губами эту ножку и поднимался выше и выше, лаская гладкую, розоватую кожу... Эвелин не была похожа ни на одну из тех женщин, которых он ранее хотел, которые делили с ним ночи и жаркую тесноту объятий. Каждая из них, по-своему, была похожа на гибкое, прекрасное и сильное животное, привлекающее и этой силой, и своей красотой. То временами почти безумное желание, которое вызывала в нем Эвелин, не могло объясняться этим. Она не была вызывающим восхищение животным, скорее, статуей тонкой работы, поначалу отталкивающей своей необычностью. Хрупкой гальтарской статуэткой астэры – Ли никак не мог забыть статуи с лицом этой девушки, которые он видел во время блужданий между сжимающихся стен, но все оттягивал и оттягивал разговор о том, каким образом ей удалось вывести его оттуда. Ее миниатюрность (она едва доходила Марианне до подбородка, а Урфрида была еще выше), ее хрупкое изящество, как после долгих раздумий понял Ли, были причиной тех страстных порывов, которые он испытывал, наблюдая за ней. Ею хотелось обладать всей целиком, безраздельно, с ней хотелось слиться, поглотить, стать одним целым. И эти порывы, похожие на удары молнии, не могли не восприниматься без некоторой доли смущения. Она была и не была его женой. Но кем она точно не была – женщиной для одной ночи, о которой забывают наутро. Он был почти рад, что гнедой сбросил его в пропитанной дождями глуши, а покинувшая Шенонсо Эвелин оказалась так близко. Их длинные вечера, когда он делал вид, что засыпает, а она, что не замечает этого, пахли сиренью и фрезией, и война, до которой все равно было никак не добраться, оставалась бесконечно далеко. Война, Излом и их прошлое, которое теперь было как будто наполовину неважно. Он намеренно откладывал на потом все разговоры и все решения. Еще будет время спросить, почему Эвелин уехала из Шенонсо и что она делала на аконском тракте. Еще будет время узнать от нее то многое, чего она не могла не знать о пегой кобыле и мертвых стенах, неотвратимо скользящих одна к другой. Еще будет время решить, какова будет их судьба, когда Излом будет позади. Он еще успеет ответить себе, чем и кем станет для него эта девушка, вызывавшая такое стойкое отвращение во время их свадебной церемонии. Все это еще будет… но вне теплого мира отрезанной от людей сторожки, в которой его не-жена приходила к нему в будоражащих кровь снах. Уже засыпая, он успел проследить взглядом за неожиданно зеленым для глухой осени листом, скользнувшим из окна и остановившимся у подола Эвелин. *** Первым, что увидела Иви, после умывания и раннего завтрака входя в сторожку, был лежавший под столом небольшой листок яблони, удивительно зеленый для такой поздней осени. И как будто вместе с ним под крышу влетел запах яблок, томительно сладкий с едва заметной ноткой горечи. Медленно наклонившись, она взяла лист в руки и с наслаждением растэрла его между пальцами, пытаясь поймать неуловимый, не присутствующий рядом запах твердых, восхитительно хрустящих плодов. - Доброе утро! Она не вздрогнула только потому, что такая пугливость могла показаться нарочитой. Лионель уже проснулся и теперь пристально смотрел на нее, полулежа на смятой постели. Под этим взглядом она опустила глаза и почувствовала, как неудержимо краснеет. Многие утра до этого она приходила раньше его пробуждения и не отрываясь смотрела, как путешествует одинокий солнечный луч по его щеке или на высоких скулах трепещет отблеск принесенной ею свечи. Минуты, проведенные таким образом, будили в ней мысли, которых она стыдилась и ожидала. Его же взгляды последние дни становились все пронзительнее и откровенней, но Иви чувствовала себя скорее юной девицей, на которую впервые засмотрелся незнакомый тентьент, чем молодой женой, которой пристало принимать такие взгляды от горячо любимого мужа. Интересно, как он смотрел на тех, других? Женщин, которые действительно принадлежали ему? И как часто он вспоминает черные волосы и ослепительные глаза той, с которой делил ночи в далекое прошлое лето их никому не нужного брака? В Сэ она сама видела ту статую, на которую деревенские и дворовые девушки вешали красные ожерелья – в знак желания отдать господину первую кровь своей невинности. Что ж, по крайней мере, никто не потребует от нее хоть что-то сказать об этом, хоть как-то выразить то, что она думает. Поэтому Эвелин, которая так и не стала настоящей графиней Савиньяк, предпочитала не думать об этом. К чему, если ее красавцу-мужу все равно милее черные глаза в окружении роскошных ресниц? К чему, если она так и не стала его женой? - Как вы провели ночь? Какой знакомый вопрос... То же самое, но со злой иронией, ранящей ничуть не хуже морисских кинжалов, он спрашивал в первое утро их брака. Стоит ли верить проникновенному тону теперь, если тогда те же губы произнесли эти слова так колко? Стоит ли помнить о том, что было тогда, если сейчас эти же губы произносят те же слова с такой нежностью? - Я вижу, теперь вы чувствуете себя гораздо лучше, - Эвелин подошла к изголовью и на миг коснулась его лба внутренней стороной запястья, чтобы удостовериться, что жар не вернулся и на это утро. - Вашими стараниями я почти здоров, - Создатель, он не должен смотреть на нее такими глазами. - Тогда после полудня мы можем тронуться в путь. Нет причин больше откладывать отъезд. Она вышла, чтобы передать эту новость слугам, и вернулась с миской дымящейся каши. - Вы очень добры, - граф и маршал бережно принял миску из ее рук, но есть не стал. - Вы позволите задать вам несколько вопросов прежде, чем мы навсегда покинем это убежище? Иви порывисто кивнула, не глядя на него. Она ожидала этого момента каждый день, с тех пор, как он пошел на поправку. Она хотела, чтобы объяснение состоялось по-другому, в другом месте и в другое время. Но ничего не поделаешь. Неведомая сила, властно ведущая этот мир к гибели, решила именно так. Поборов искушение скрестить руки на груди, чтобы хоть как-то защитить себя от надвигающегося с неспешностью лавины или судьбы разговора, Эвелин все же не могла заставить себя посмотреть на графа. Но Лионель спросил совсем о другом. - Скажите, как вы относитесь ко мне? Она подняла на него глаза. Поднявшись с постели и все еще пошатываясь, граф Савиньяк стоял почти вплотную к ней. И в его угольных глазах шевелилось тепло, которого она не могла ожидать от этого в сущности холодного человека. Чужого и непонятного. - Я не знаю, - неожиданно для себя самой выдохнула она. И, потрясенная собственной искренностью, продолжила, - я не знаю, кто вы, монсеньор. Я чувствую себя маленьким ребенком, блуждающим в вас, как в лесу среди бесконечной череды одинаковых и при этом разных деревьев. У вас столько лиц, сколько стволов у них. Вы неодолимо притягиваете, я падаю в вас и не хочу совершить малейшего движения, чтобы не утонуть. Она разжала дрожащие пальцы, и на плотно утоптанный пол посыпались связки недосушенных трав, которые она взялась было собирать. - И я говорю вам совсем не то, что должна была бы сказать, - прибавила Эвелин чуть громче и спокойнее. Он взял ее за руку и молча поцеловал в раскрытую ладонь. Иви порывисто вздохнула и проговорила, опережая его ответ: - Но вы, кажется, хотели спросить еще что-то? - Да, - ей показалось, что голос графа зазвучал глуше и беспокойнее. - Скажите, с кем вы разговариваете, когда думаете, что я не слышу? Иви быстро отвела глаза, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли. Объяснение все-таки наступило, и внезапный приступ откровенности сделал ее не готовой к нему. Сердце внутри груди вертелось волчком, поднимаясь к горлу. Она подняла голову и взглянула в лицо черноглазому маршалу, который был и не был ее мужем, и приоткрыла губы, набирая в грудь побольше воздуха... - Монсеньор! Монсеньор! Они одновременно повернули головы. На пороге сторожки в залитом светом проеме стоял улыбающийся до ушей военный в цветах северной армии ("фульгат", как объяснили ей потом). - Я рад вас видеть, Бертольд, - безупречно спокойно ответил граф. - А мы-то как вас, мой маршал! - за широкой спиной выросло еще несколько улыбающихся физиономий, полностью загородивших проход. - Вас все ищут! Пришли срочные вести от господина регента... Маршал Савиньяк... - Все после, - его голос не допускал возражений. - Я был болен и только сегодня оправился настолько, чтобы покинуть это место. Мы выезжаем немедленно. Бертольд, пожалуйста, выделите половину находящихся с вами людей, чтобы сопроводить в ставку графиню Савиньяк. Я не желаю с ней расставаться. И назначьте толкового человека, чтобы он устроил ее со свитой со всеми возможными удобствами. - Сударыня, - его мягкие губы долго скользили по ее пальцам, - прошу меня простить. Я навещу вас вечером, чтобы проверить, как вы устроились. Едем, господа!