Детективное агентство "Штольман и Селезнев". История первая. Становление

Павел подбросил пару поленьев в камин, потому что мороз разыгрался ни на шутку. Номер постепенно выстывал. Коридорный, который принес чай и дрова, улыбнулся, довольный дополнительной выручкой, и поспешил ретироваться, не желая мешать молодоженам. Невеста была ослепительно хороша, и парень думал, что её мужу повезло. Пристроив соответствующую табличку на дверь номера, коридорный направился на свой пост, присвистывая и мысленно пересчитывая выручку за день. Сумма выходила приличная. Соня, потерявшая всю смелость после вторжения, прикусила губу, глядя на Павла, снявшего пиджак и ворошившего угли в камине. Ей хотелось дотронуться до него, хотелось, чтобы между ними не стояло ничего, хотелось… да она сама толком не знала, что ей хотелось. Но сидеть так больше она не могла. Взглянув на дорожный саквояж, стоящий у кровати, Соня с облегчением вздохнула. И снова спасибо маме. Она точно знала, что им понадобится. — Расстегнешь мне платье? — попросила девушка, достав из сумки домашний наряд. Свадебное платье сковывало движения и было из слишком тонкого материала, она начала мерзнуть. Хотелось завернуться в теплую фланель и выпить с Павлом горячего чая. — Конечно, — ответил Павел, стараясь не выдать волнения. Он обернулся и увидел, что Софья повернулась к нему спиной, подставляя маленькие жемчужные пуговички, идущие от ворота до конца лифа. Ладони повлажнели, и голова затуманилась. Он подошел ближе и дотронулся до первой перламутровой бусинки. Сирень, сладковатая, но ненавязчивая, так и не выветрившаяся за день до конца, заставила сердце биться еще сильнее, хотя мужчине казалось, что это невозможно. Этот запах преследовал его четыре последних года, временами лишая сна. Весенний сад после дождя. Пышность зелени и цветов, победа природы над снегом и холодом. Торжество самой жизни. Всё, с чем ассоциировалась Соня. Жизнерадостность, красота, ум, честь и добро. Свет в самой непроницаемой тьме. Надежда в разгар отчаяния. Первая пуговица покинула петлю, и Софья сжала домашнее платье, которое держала в руках. Это было странно. Она была полностью одета, но чувствовала себя так, будто была голой. Она не видела Павла за своей спиной, но могла сказать, как он на неё смотрит, как дышит, как стучит его сердце. Ей уже не было холодно, напротив — щёки горели румянцем, и жар расходился до самых кончиков пальцев прямо от солнечного сплетения. Со второй пуговицей было покончено, и Соня вздрогнула. Почему ей казалось, что пуговицы по всей спине — это хорошая идея? Это ведь мучение — ждать, когда все они будут расстегнуты. Третья, четвертая, пятая… Пальцы Павла слегка подрагивали, и от каждого прикосновения к коже, Софья трепетала тоже. Единая душа в едином теле, так говорили в церкви. Раньше ей было этого не понять. Сейчас своё собственное тело было ей мало. Неправильное объяснение, но выразить до конца словами, то что она сейчас чувствовала, Соня не могла. Правы были их предки, говоря, что выходя замуж, девушка умирает, но рождается женщина. Она сейчас перестанет быть той, кем была все двадцать лет и станет кем-то другим, навсегда слитой в одно целое с любимым человеком, узнает его целиком, как и он познает саму её суть. Страшно, но очень хочется стать частью круговорота мироздания. Павел же старался контролировать дыхание, потому что ни делай он этого, окончательно потеряет возможность стоять на ногах и соображать. С каждой новой пуговицей обнажалось всё больше белоснежного кружева нижней сорочки. Корсет Соня не надела, потому что и без того была тонкой, как тростинка, а недостаток нормального питания в последнее время и тяжелая работа сказались бы на её здоровье, затягивай она себя ежедневно. Тонкая белая ткань упала на пол. Павел не мог двинуться с места и не мог вымолвить ни слова. Она была прекрасна, и она была его. Эта мысль что-то сдвинула у него в голове. Его женщина, его жена. Целиком и полностью, перед Богом, перед людьми, в его голове и сердце. Принадлежность много значила для него. Не имея всю свою жизнь никого, кто был бы близок к нему, он подсознательно стремился обрести такого человека. Свою вторую половину, человека, которому он сам был бы верен, с кем делил бы мысли, чувства, жизнь. Отдавать себя и принимать другого, любить без остатка, как бы страшно ни было. Лёд страха и неуверенности, который, как Павлу раньше казалось, уже перестал его мучить, ощутимо треснул внутри, с оглушительным звуком, так ему чудилось, и под ним обнаружился такой пожар, что ничто больше никогда не смогло бы встать между ним и Соней. Всё сгорит в этом пламени. Павел положил руки на плечи жены и притянул её к себе, погружаясь в сиреневое облако духов и тепло её тела. Софья, настроенная на него, была почти сбита с ног жаром, вырвавшимся из-под контроля. Смешавшись с её собственной горячкой, он стал таким невыносимо обжигающим, что она запрокинула голову на плечо мужа и застонала. Выносить такое в одиночку невозможно, люди не предназначены для того, чтобы пылать так сами по себе. Такое можно только делить на двоих. Она повернулась, встретилась глазами с Павлом, не смогла сделать вздох из-за того, что в нем увидела, и, не зная, что еще сделать, поцеловала мужа. Искры ощутимо прыснули во все стороны, но стало немного легче. Гасла, дотлевая, прошлая жизнь, умирали мужчина и девушка, прошедшие путь, чтобы соединить две дороги в одну. Рождались муж и жена. Это было правильно.