Волки и овцы

Было ужасно холодно. Взглянув на свои руки, Эмма с удивлением обнаружила, что перчаток нет. Пришлось засунуть ладони подмышки, а вот голову, оказавшуюся без шапки, деть было некуда, и сильный северный ветер пробирался под волосы, запутывая их между собой. Эмма не была уверена, что ветер именно северный, но почему-то ей нравилось так думать. Улица пустовала – лишь одинокий фонарь встревожено мигал в ее конце. Эмма знала, что ей нужно до него добраться. Возможно, где-то рядом с ним будет телефон. Или полицейский. Или и то, и другое. Холод был колючим. Эти колючки больно жалили щеки, впиваясь в них глубоко, едва ли не достигая десен и взрывая их волнами боли. Хотелось беспрерывно щелкать челюстями, надавливая с силой на больные зубы, чтобы вслед за белой вспышкой получить мгновение желанного перерыва. Эмма шла вперед, пробираясь сквозь ставший густым воздух, замедляющий движения. Небо, завешанное тучами, обещало снег, и она спешила, понимая, что замерзнет окончательно, если не успеет добраться домой до снегопада. Впереди мелькнула чья-то тень, и первым желанием Эммы было обрадованно пойти за ней, чтобы перестать ощущать себя такой одинокой. Но давящая на виски тишина вдруг рассыпалась от раздавшегося сзади звука. Звука скребущих по асфальту остро заточенных когтей. Эмма вздрогнула, давя в себе желание обернуться. Зато обернулась тень, бредущая впереди. И явила Эмме лицо бледной, перепуганной насмерть Кэтрин с размазанной помадой и потекшей тушью. Эмма нахмурилась. Что-то было во всем этом не так. Пустая улица. Мертвенный холод. Одинокий фонарь, до которого все никак нельзя дойти. И остановившаяся возле него женщина, которая, казалось, совершенно не вписывается в это окружение. Словно она находится там, где ее не должно быть. Эмма прибавила шаг, но, чем быстрее она шла, тем отчетливее понимала, что никак не может дойти туда, куда стремится. И Кэтрин не становилась ближе, хотя и не двигалась с места, напряженно вслушиваясь. Сначала Эмме почудилось, что мимо нее пронеслась на огромной скорости большая собака с опущенным хвостом и прогнутой спиной. Серой тенью она скользнула мимо, не остановившись и вовсе будто не обратив внимание на выбивающуюся из сил Эмму. И направилась к фонарному столбу. Затем закричала Кэтрин. Она просто стояла, совершенно спокойно, опустив руки вдоль тела, не порываясь бежать, и из открытого рта несся монотонный крик, больше напоминающий вой волка. Эмма содрогнулась и побежала. Она размахивала руками и двигала ногами, но продолжала оставаться на невидимой беговой дорожке, не отпускающей ее вперед. Страх холодной рукой провел шершавой ладонью по затылку Эммы, когда она увидела, что тень собаки настигла Кэтрин и повалила ее наземь, толкнув огромными лапами прямо в грудь. Крик не сорвался ни на мгновение, не изменил тональность или силу. Эмма стиснула зубы, срывая дыхание. Она работала ногами так, как не работала никогда в жизни. И все еще продолжала бежать на месте, глядя на то, как собака с размаху впивается Кэтрин куда-то в область шеи, а затем поднимает окровавленную морду с зажатой в челюстях блестящей трубкой, берущей начало из горла несчастной женщины. Не успев осознать что, как, зачем, почему, Эмма поняла вдруг, что усилия ее возымели результат: она сдвинулась с места, совсем ненамного, но это был первый шаг. Движения были совсем медленными, будто она бежала по дну моря, преодолевая сопротивление толщи воды. Казалось, вот-вот – и мимо носа проплывут купола медуз, хрустально позвякивающие в морозном воздухе. Медуз все не было и не было, поэтому Эмма не отрывала напряженного взгляда от дергающейся на земле Кэтрин и собаки, опустившей к ней морду. Было странно, но осознание того, что у Кэтрин вырвано горло, никак не сказалось на страхе Эммы: не прибавило ему сил, но и не убавило. Будто она ждала этого, будто так и надо было. Все было нормально. Когда Эмма приблизилась к фонарю на пару чертовых метров, которые она успела проклясть вдоль и поперек, собака села возле Кэтрин и повернула свою серо-бурую, окровавленную морду. Золотисто-желтые глаза уставились на Эмму, словно гипнотизируя ее. С шерсти на подбородке сорвалась крупная темная капля и, словно в замедленной съемке, шлепнулась на асфальт, рассыпаясь тысячами внезапно засверкавших осколков. Эмма ахнула, останавливаясь. Крупный, спокойный волк смотрел на нее, сторожа свою добычу, и Эмма знала, что не сможет подойти. Поэтому остановилась, не понимая, что делать дальше. А через мгновение снег проступил сквозь искристый воздух, опускаясь вниз, засыпая собой землю. И волк отвел взгляд от замершей Эммы, вновь отдавая свое страшное внимание Кэтрин. Когда хищник оторвал от щеки своей жертвы кусок мяса, Эмма почувствовала, как затянулся тугой узел боли где-то в животе. Чужой боли. Своей как не было, так и не предвиделось. Надо было что-то сделать, наверное. Закричать, затопать ногами, прогнать зверя. Но не поздно ли? К тому же, слишком тяжелые руки не поднимались, ноги не отрывались от асфальта, губы не размыкались, склеенные морозным клеем. Снег припорашивал волосы, залеплял глаза, оседал на плечах и не собирался таять. И только на волка и на Кэтрин снег не падал. Словно они находились в стеклянном куполе, скрытом от посторонних взглядов. Эмма через силу закрыла глаза, когда увидела, что волк снова разрывает Кэтрин на части, ворочая ее лапами, устраивая поудобнее для того, чтобы продолжить свою страшную трапезу. А когда открыла, то волка уже не было. Зато была Руби. Она сидела на корточках на том месте, где только что сидел зверь, и красные пряди волос свешивались ей на лицо, закрывая виски. Окровавленные губы кривились в ухмылке, ничего общего не имеющей со смехом. И глаза, яркие, золотисто-желтые, бесстрашно смотрели на Эмму. Глаза, заполненные чужим миром с его мириадами звезд. Глаза зверя на лице человека. Тонкие руки Руби взялись за пуговицы на пальто Кэтрин, неспешно расстегивая их. Эмма безмолвно и без удивления смотрела на это, зачем-то считая: одна пуговица, две, три. Готово. Снег внезапно кончился, как если бы кто-то повернул рубильник. И его остатки на асфальте таяли слишком быстро. Тишина снова ударила по ушам, закладывая в них свою невозможную взрывчатку. Руби жадно улыбалась, голыми руками разрывая в клочья одежду Кэтрин, обнажая тело, выставляя его напоказ. И Эмма дернулась было, когда белое, как мел, лицо Кэтрин обратилось к ней, когда ее глаза сверкнули слезами. Но ноги все еще цеплялись корнями за землю, не отпуская, не позволяя. Оставалось смотреть. Пустыми глазами Эмма наблюдала, как Руби вгрызается в живот Кэтрин, заходящейся в немом крике. Как поднимает лицо, залитое темной кровью, и погружает внутрь несчастной женщины руки, вытягивая их обратно вместе с кишками, сыто поблескивающими под светом равнодушного фонаря. Белые и крепкие зубы с наслаждением впились в кишки, разрывая ткани. Нечто густое и темное, с характерным запахом, потекло из них по пальцам Руби, собираясь в тяжелые капли, срывающиеся вниз одна за другой. При отсутствии иных чувств, Эмму затошнило, и она, не в силах удержать себя, упала на колени, выворачивая наизнанку желудок, опустошая его, слыша, как доносится со стороны мерное чавканье. Почему-то криков Кэтрин все еще не было слышно, а это – пожалуйста. Рвало Эмму долго и основательно. Когда она подняла просветлевшую голову, то увидела, что Руби больше здесь не было. Зато оставалась Кэтрин. Мертвая спокойная Кэтрин, которая больше не кричала. На удивление, Эмма доползла до нее легко и быстро. Зачем-то приложила дрожащие пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс на разодранном горле. Скользнула рассеянным взглядом по вспоротому животу, внутренности в котором были перемешаны, разодраны и всунуты обратно. Кто будет все это зашивать? «Надо позвать коронера», пустая мысль неспешно материализовалась в голове Эммы, когда она без сил опустилась на землю рядом с трупом Кэтрин, уставившись в низкое и мрачное небо без единого проблеска звезд. Фонарь заливал пространство вокруг бледным синеватым светом, придавая нереальности происходящему, аккомпанируя тишине. И в этой тишине особенно громко прозвучало цоканье каблуков. Эмма повернула голову, привставая немного, щурясь и сквозь внезапную мутную пелену в глазах пытаясь рассмотреть, кто же это идет к ней. Удалось не сразу, но когда удалось, кусочки головоломки сложились вместе. Конечно, кто еще мог появиться здесь, на месте преступления? Регина склонилась к ней, медленно опускаясь на корточки. Эмма неожиданно жалобно посмотрела на нее, суетливо гадая, что принесла с собой эта странная и жестокая женщина. И едва не забыла, как следует дышать, когда прохладные от мороза губы Миллс коснулись ее губ, раскрывая их в неспешном и почти целомудренном поцелуе. Сердце остановилось, замерев где-то под ребрами и не спеша возобновлять свой бег. Язык Регины прошелся легким касанием по верхней губе Эммы, а сама она встала на колени для большего, как почудилось Эмме, удобства. Это было ужасно, на самом деле: целоваться с мэром города над трупом растерзанной не то волком, не то Руби Кэтрин, поиски которой все еще продолжались отделением полиции Сторибрука. Ужасно, да, но Эмма, раздавленная тем, что видела, что слышала, что обоняла, отчаянно нуждалась в какой-то защите от всего этого. Той защите, которую могла и хотела предложить ей Регина Миллс, пусть даже выражается она в том, чем никогда не занималась в своих снах шериф Сторибрука. Когда ее спина вновь коснулась холодного асфальта, Эмма с усилием заставила себя отвернуть голову, чтобы не смотреть на лежащую рядом с ней мертвую Кэтрин, чей взгляд – и Эмма была уверена в этом – утыкался ровно в целующуюся пару. Чувство стыда и невозможности происходящего забивалось бешеным желанием, возникшим из ниоткуда, поднимающимся вверх по телу вместе с руками Регины, ведущей открытыми ладонями по почему-то обнаженным ногам Эммы. Не было страха. Не было гнева. Не было ничего из того, что должен чувствовать человек, находящийся в такой ситуации. Подумав о том, что почему-то совсем не холодно, Эмма, так и не открывая глаз, порывисто приподнялась, ища на мгновение оборвавшийся поцелуй. Почудился саркастический смешок, и губы Регины вновь прижались к губам Свон. В поцелуе внезапно не оказалось прежней нежности, и Эмма почти почувствовала боль, когда ее укусили. Властные руки Регины рванули с ее с плеч куртку. Было не важно, чем они собирались заняться над холодным телом Кэтрин. Было важно, что они намеревались это сделать. В какой-то момент Эмма поняла, что лежит совершенно голая на промерзшем асфальте в абсолютно неприличной позе, и губы полностью одетой Регины скользят по ее щеке, дразня своим почти не-прикосновением. Одна рука Регины запуталась в ее светлых волосах, другая цеплялась пальцами за бедро. Погрязшая в стонах и дрожи Эмма вдруг поняла, что откуда-то у Регины взялась еще и третья рука, оказавшаяся в нужном месте в нужное время. Движимая безмерным удивлением, Эмма вывернула шею, силясь увидеть, что же касается внутренней поверхности ее бедер. А когда увидела, то не сразу поняла, стоит ли ей разрыдаться или расхохотаться. Напряженный член Дэвида Нолана высовывался из ширинки Регины Миллс. Такой, каким запомнила его столь тщательно старающаяся забыть Эмма. Прошел миллион веков и еще одна секунда до того момента, как Эмма почувствовала себя заполненной. Еще один поцелуй в то же мгновение коснулся ее губ нежнейшим из движений. И, когда Эмма, разрываемая на части желанием движения и невозможностью его, обхватила Регину ногами, прижимая к себе, началась боль. Боль ворвалась в Эмму сквозь то же самое отверстие, что и член Дэвида, приклеенный к телу Регины. Боль щипала, выворачивала, оттягивала, колола все, до чего дотягивалась. Болели ногти на ногах, корни волос и зубов, сердце билось о ставшие внезапно слишком острыми ребра. А вместе с болью надвигалось неотвратимое, неугасаемое, невозможное ощущение финала, который так и не получила Эмма сегодня. И Регина смеялась, смеялась, смеялась, доводя Эмму до оргазма движением бедер, и карие глаза ее, находящиеся в опасной близи от серых глаз Эммы, наливались красным. Кровь затапливала белки, затемняла зрачки, стекала вместе с тушью с уголков глаз, прочерчивая неровные дорожки по щекам, внезапно проблескивая золотом на скулах. Онемевшая от непонимания происходящего Эмма забилась, рискуя ободрать спину, зашарила руками по земле. Верхняя половина ее тела рвалась прочь, в то время как нижняя все еще обвивала ногами Регину, отвечая на каждый удар бедрами, все глубже принимая в себя то, что не могло принадлежать женщине. И на последнем вдохе, наполняющем легкие, разрывающим голову, Эмма повернулась так, что взгляд ее уперся в Кэтрин, по-прежнему лежавшую рядом с ними. Но вместо бледного женского лица на нее смотрело искаженное смертью лицо Сидни Гласса, распластанного на земле. Дикий визг, сменившийся стоном, вырвался из горла резко отвернувшейся Эммы, когда оргазм накрыл ее гигантской волной. И следующей волной накатил придавившей к земле страх. Страх глядел на Эмму глазами Регины Миллс, полными отстраненной злобы. Касался Эммы руками, полными власти. Сидел в Эмме изнутри, дотягиваясь до матки багровым отростком, растущим между ног женщины с глазами карими, как горький шоколад. А когда Эмма снова повернула голову, продолжая орать во все горло, то страх уставился на нее пустыми остекленевшими глазами репортера, из которых ползла наружу смерть, пытаясь дотянуться до Эммы своими костистыми длинными пальцами, окрашенными кровью. В тот момент, когда она почувствовала, что страх заполнил ее всю, когда Регина склонилась к ней, почти полностью выкрашенная слепящим золотом, и растеклась неспешно сизым туманом в сыром воздухе, Эмма вскочила в своей собственной кровати, пробужденная яростно-желтым солнечным лучом, бьющим в окно. Задыхаясь, она стащила с себя насквозь мокрую майку и закинула ее в угол, бессильно валясь обратно в постель. Послевкусие оргазма, испытанного во сне, мучительно протянулось по телу, мешаясь с воспоминаниями о Кэтрин и Сидни. И Регине. Эмма могла понять, почему ей приснилась Кэтрин. Со скрипом могла предположить, почему Гласс. Но Регина… да еще и в такой отвратительно-мерзостной смеси с Дэвидом… Это было ужасно. И совершенно не хотелось копаться в себе, чтобы найти причину. Свон со стоном закрыла лицо ладонями, словно кто-то мог увидеть ее мгновенно запылавшие щеки. Вне всяких сомнений, прошедшая ночь была слишком насыщенной, что не замедлило сказаться на кошмарах, сегодня пришедших с особенным блюдом. Продолжая сгорать от стыда за собственные сны, Эмма босиком прошлепала в душ, где холодные струи колючей воды быстро привели ее в чувство. Убедив себя в том, что сны есть всего лишь отражение того, что люди видели или слышали – и ничего больше, Эмма, забыв сварить себе кофе, стремительно оделась и рванулась в участок, будто только разговор с Мэри Маргарет мог спасти ее от медленно надвигающегося безумия, почему-то звучащего смехом Регины Миллс.