Волки и овцы

День клонился к закату, солнце медленно и уверенно гнало от себя тучи, планируя опуститься за горизонт в гордом одиночестве. Желтый «жук» остановился напротив дома мэра Сторибрука. Мотор заглушили, однако никто не спешил выходить из машины. Регина Миллс, что-то делающая под своей яблоней, прищурилась, глядя на «жука». Ее губы раздвинулись в улыбке, она выпрямилась, едва заметно кивнув. Только тогда водительская дверца распахнулась, и Эмма Свон неловко выбралась наружу, поправляя неизменную красную куртку. Миллс пристально следила за шерифом до того момента, как та пересекла улицу и остановилась напротив калитки, затем отряхнула руки и неспешно подошла. – Шериф Свон, – немного чопорно поприветствовала гостью Регина. Эмма улыбнулась. – Мэр Миллс, – неправильным эхом отозвалась она, переступив с ноги на ногу. – Генри дома? Регина покачала головой, вытирая руки об аккуратный фартук, слегка запачканный землей с левой стороны: в Сторибруке неожиданно потеплело настолько, что можно было немного заняться садоводством. – Он сегодня в кружке моделирования, скоро вернется, – Регина помедлила, а потом предложила: – Хотите зайти? Эмма сделала такое движение головой, словно хотела отказаться, но в последний момент кивнула. Регина посторонилась, открывая калитку. Эмма просочилась внутрь – боком, осторожно, стараясь не задеть хозяйку. Та заметила эту осторожность, но комментировать никак не стала. Уже в доме, сняв фартук и отправившись мыть руки, Регина громко спросила из кухни: – С вас полностью сняли обвинения, как я слышала? Эмма прислонилась к стене и кивнула. Затем, вспомнив, что ее не видно, ответила ничуть не менее громко: – Да! Все благодаря вашим словам в мою пользу. – Бросьте, – Регина появилась в дверях, широко улыбаясь и держа в руках полотенце. – Сразу ведь было понятно, что вы ни в чем не виноваты: Руби пыталась накинуться на нас с вами, и если бы не вы… Мэр выдержала многозначительную паузу. Эмма сглотнула и поморщилась: вспоминать о том, что она застрелила Руби, все еще было тяжело. До суда, правда, дело не дошло: свидетельства Регины и Мэри Маргарет сделали свое дело. Да-да, Мэри, видимо, осознав всю глупость своих первоначальных заявлений про волка, в конце концов сказала, что Руби выглядела ненормально, когда шла на них с явно нехорошими намерениями. Затем выступил Эшли с отчетом о том, что на телах жертв обнаружены отпечатки официантки. Как выяснилось, в те ночи, что появлялись жертвы, Руби не ночевала дома. Вдова Лукас была безутешна, все сочувствовали ей, но втихаря только радовались тому, что город избавился от безумной девчонки. Ведь кто знает, на кого она кинулась бы в следующий раз? Регина настояла на том, чтобы сделали вскрытие. И не зря: в крови Руби действительно было обнаружено множество следов от сильнодействующего препарата – прямого родственника наркотикам. Название его Эмма не запомнила, да ей и не нужно было. В любом случае, она все еще была уверена, что видела волка вместо Руби. И стреляла в него. Но ведь оборотней в Сторибруке не водилось, не так ли? Миллс требовала, чтобы к ответу привлекли Голда, так как свидетели подтвердили, что именно он пару раз встречался с Руби, а затем они уходили куда-то вместе. Но Голда не нашли, дом его оказался закрытым наглухо, словно владелец давно уже там не появлялся. Свидетельств о том, что он покинул город, ни от кого не поступало, но Регина мрачно сказала, что «сбежал, гаденыш». Она не сомневалась, что именно он заставил Руби принять наркотики, и Эмма была с ней согласна. Особенно после того, как внезапно догадалась, что последние слова Руби были вовсе не о золоте. Сны, которые снились ей все это время, внезапно начали казаться пророческими. И золото, и волк, превращающийся в Руби, и Регина, приходящая утешить… Все это было слишком явно, и, если бы Эмма верила в ясновидение, то непременно сочла бы, что у нее открылся третий глаз. Регина так и не подтвердила, что тоже видела волка. Мэри Маргарет тоже всякий раз заминала эту тему. Но думать о собственном сумасшествии Эмме не хотелось совершенно, поэтому однажды она просто взяла у Генри книгу сказок и пролистала ее. Там был оборотень, да. Оборотень, днем превращающийся в Красную Шапочку. А у Руби были красные пряди волос. Вот это больше смахивало на безумие, да, но так Эмма хотя бы могла объяснить самой себе, что глаза ее не обманывали; что рука не поднималась на Руби; что она не знала, кто скрывается под мохнатой шкурой волка. И был еще один момент, который не позволял Эмме до конца поверить рассказам Генри. Момент, по которому выходило, что Дэвид – это Прекрасный Принц. Отец Эммы. А значит… Значит, она попробовала на вкус, что такое инцест. Ничего особенного, надо сказать. Может быть, оттого, что с Дэвидом они одного возраста? В любом случае, Эмма сомневалась, что что-то сможет выбить ее из колеи. Особенно после того, что произошло за последнее время. Инцест так инцест. Секс с Дэвидом не понравился ей вовсе не из-за этого. Сегодня она была на похоронах Руби. Все сторонились ее, никто не перемолвился ни единым словом. Будто бы она стала прокаженной. – Шериф Свон? Эмма вздрогнула, когда поняла, что молчала слишком долго. – Простите, – искренне повинилась она. – Я немного рассеянна в последнее время. Регина кивнула. – Оно и понятно, – пробормотала она. Затем снова вышла на кухню, а когда вернулась обратно, полотенца в ее руках уже не было. Эмма следила за хозяйкой дома, чуть прикрыв глаза. Она пришла поблагодарить ее. Повидать Генри, если сможет. И ни словом, ни полусловом не напомнить о том, что было между ними. Потому что – а что было? О любви речь не шла. Оставался только секс. Возможность почувствовать рядом с собой кого-то, кто прогонит тени, заполонившие город. Вряд ли Регина хотела этого. А Эмма не знала, чего хотела сама. Поэтому стояла и молчала. Молчала и Регина. Заложив руки за спину, выпрямив спину, она смотрела на свою гостью, и ничего нельзя было прочесть в ее глазах. Ничего лишнего. Разговоры у них никогда не получались, так ведь можно обойтись и без них. Уж первое время точно. Кто еще у них был в этом городе? Регина потеряла Сидни, а Эмма считала, что Мэри Маргарет все еще злится на нее из-за того, что видела в машине. Оно и неудивительно. – Мэр Миллс! – Шериф Свон! Это прозвучало одновременно, как одновременно дернулись навстречу друг другу две женщины, внезапно нашедшие, что сказать. И одновременно замолчали, давая возможность другой выговориться. Но в ответ – лишь тишина. Эмма пожала плечами. Регина с непонятной улыбкой, приблизившись одним движением к Эмме, чуть привстала на цыпочки, кладя ладони ей на плечи. И поцеловала прямо в губы. Поцелуй этот ни на грамм не был похож на тот, которого так боялась Эмма в своем сне. Какое-то время шериф не шевелилась, судорожно пытаясь понять, что же следует сделать, а затем вдруг резко и неожиданно даже для себя самой смяла Регину в объятиях, прижимая к себе с каким-то отчаянием. Вероятно, той было больно, но ни одно ее движение не выдало неудобства. Было странно целоваться сейчас, после всего того, что уже случилось между ними. После лестницы, после машины, после царапин и стонов, которых не скрыть, от которых не отказаться. После тех смертей, что связали их – хотя легко могли бы оттолкнуть еще дальше друг от друга. После обвинений и обид, после ссор и разочарований. После мгновений, когда они были только вдвоем. Когда Эмма, последние дни постоянно пребывающая в напряжении, с отголоском стона прижалась к Регине, подхватывая ее под бедра с явным намерением перевести их поцелуй в нечто большее, та отстранилась. Улыбаясь, всмотрелась в расширенные зрачки Эммы, послушала ее тяжелое дыхание и взглянула на часы, отмечая, когда вернется сын. И довольно спросила, поправляя манжет блузки: – Не хотите ли чаю, шериф Свон?