Нисхождение

Куруфин с восторгом смотрел, как преображается лицо брата, как загораются его светло-серые прозрачные глаза и алеют щёки. И как это расходящееся сияние затмевает следы испытанного унижения. Второй поцелуй был глубже и чувственнее — теперь Келегорм и сам вовлёкся в это упоительное действо. Они будто заново узнавали друг друга, смешивая дыхание и влагу своих уст. При этом Куруфин с особым тщанием приникал и скользил горячими жёсткими губами, смывая остатки своего семени. А потом, разомкнув поцелуй, принялся осторожно зализывать ранки на щеке брата, размачивая и стирая бурые кровавые потёки. Келегорм прикрыл глаза, и заметно было, как подрагивают ресницы. Пальцы одной его руки были переплетены с пальцами Куруфина, а другой он гладил его непослушные чёрные волосы, чувствуя, как тёплое дыхание ласкает увлажнённую кожу. Напоследок Куруфин покрыл быстрыми лёгкими поцелуями лоб, скулы и сомкнутые веки брата, будто осушая уже выплаканные слёзы. А затем вытащил из походного мешка лоскут белой перевязочной ткани, смочил водой из кожаного бурдюка и бережно обтёр лицо Келегорма начисто. Тот довольно фыркнул, тронутый такой заботой, и заметил с ехидцей: — Ты просто на диво любезен! — Конечно, ведь я хочу искупить свою вину, — чуть смущённо улыбнулся Куруфин, ласково поглаживая колено брата. — Это будет не так-то просто, — в тон ему ответил Келегорм. — Но я в тебя верю, братец! — Тогда ложись и принимай мой выкуп. Охотник рассмеялся и опрокинулся на спину. Куруфин стянул с него мягкие замшевые сапоги с отворотами, огладил босые ноги, и положив правую себе на бедро, начал сильными, но бережными движениями разминать узкую ступню, отчего по телу Келегорма пробежала расслабляющая истомная волна. — Ох, да-а-а! — громко выдохнул он, будто сбросив тяжкий груз, — пожалуй, твой выкуп в самом деле… обещает быть ценным. Куруфин взглянул на него и улыбнулся так, что под рёбрами Келегорма образовалась приятная тяжесть, от которой во все стороны стало расходиться тепло. Огладив и вторую ногу, он приподнял её и неожиданно игриво лизнул пятку. — Ай, щекотно! — вскрикнул Келегорм. — Курво, ты что, хочешь заменить мне сбежавшего пса? — Нет, я лучше останусь твоим братом, — с теплотой, но без тени улыбки ответил Куруфин. «Моя верность надёжней собачьей — я пребуду с тобой до конца». И он перешёл к более обстоятельным ласкам: покрывал поцелуями чувствительный свод стопы, покусывал подушечки на подошве, обсасывал каждый палец, пробирался языком между ними — Турко уже не жаловался на щекотку, а только блаженно постанывал, прикрыв глаза. Бросив взгляд на его пах, Куруфин довольно отметил, что его старания не прошли даром. Пояс брата был распущен — после их соития он не тратил время на завязки, просто подтянул штаны, и теперь его восставший орган, ничем не стесняемый, высвободился наружу. — По-моему, они уже только мешают, — заметил Куруфин, дёрнув Келегорма за штанину. Тот согласно кивнул и приподнялся, помогая стянуть с себя ненужный предмет одежды, и Атаринкэ восхищённо оценил живописную картину, которую являл собой Турко. Обхватив его крепкую лодыжку, он приподнял голень, прошёлся понизу дорожкой поцелуев, нырнул в подколенную впадину и немного задержался там, задевая лёгкими касаниями тонкую кожу с голубоватой сетью жилок. От этой изысканной ласки Келегорма пробила сладкая дрожь, и он в нетерпении воскликнул: — Курво, может, уже хватит дразнить меня — не пора ли перейти к чему-то поинтересней? — Всё будет, — заверил Куруфин, выпрямляясь. Удерживая согнутую ногу брата под коленом, он слегка надавил вперёд, понуждая прижать бедро к животу. Келегорм понял и подтянул колени к груди, совершенно раскрывшись перед возлюбленным. Куруфин с силой провёл жёсткими ладонями по его бёдрам и ягодицам, мимоходом соскальзывая большими пальцами в ложбинку. Несколько раз он резко надавил за яичками — на каждое нажатие Тьелкормо отзывался громким стоном. И продолжая чувственно оглаживать тело брата, Куруфин с жадностью припал губами к медово-золотистой коже. Наконец он делал то, о чём сегодня лишь мечтал — щедро и увлечённо зацеловывал тугие, упругие, дивно вылепленные полушария, пощипывал их и даже слегка прикусывал, подбираясь всё ближе к промежности. Достигнув же, скользнул вдоль неё одним широким мазком, а потом осторожно, будто пробуя незнакомое блюдо, коснулся отверстия кончиком языка. — Там грязно… — пробормотал Келегорм и попытался неловко отстраниться. В ответ на это брат шлёпнул его по напрягшейся ягодице — небольно, но звонко. — Будешь убегать — ещё и укушу! За то же место, — с притворной сердитостью пообещал он. — Турко, дурашка, ну где ты набрался этих бредней про грязь? У смертных, не иначе! Келегорм неопределённо дёрнул плечами, а Куруфин страдальчески закатил глаза: — Брат, ты же всегда свысока смотрел на этих Последышей — зачем тебе их предрассудки? Я слышал, что они заражаются от своих испражнений и заболевают, потому и зовут телесные отправления «нечистотами». Но нам, эльдар, что до того? — Тебе правда не… противно? — спросил Келегорм, залившийся румянцем. — Нет, иначе зачем бы я стал это делать? — резонно вопросил Куруфин. — Но… пахнет же, — совсем смутился Келегорм, очевидно, снова готовый провалиться сквозь землю. И младший почувствовал, что здесь мало одних действий — нужны ещё и слова. Взвешенные, убедительные, спокойные — именно такие, какие он умел говорить: — Турко, я не знаю, кто и когда посеял в тебе этот разлад. Но хочу, чтобы ты понимал и верил: всё твоё тело мне приятно и желанно. Обожаю по утрам целовать тебя, сонного и разнеженного — этот поцелуй на вкус как глоток топлёного молока. А когда я делаю вот так, — он наклонился, отвёл белокурые локоны за ухо и бегло, дразняще обежал языком завитки ушной раковины, — мне кажется, что я пробую горьковатые анисовые леденцы. Дыхание Келегорма участилось; его обычная словоохотливость куда-то исчезла — он даже не думал перебивать брата, а слушал его как зачарованный. Куруфин тем временем скользнул горячими ладонями под рубашку, и Келегорм сладко вздрогнул от этого прикосновения — обжигающего, обещающего… А потом Куруфин задрал ему рубаху до подмышек — Турко поднял руки, решив, что брат хочет снять её совсем, но тот не стал этого делать, а просто припал губами к подплечной ямке и принялся её жадно зацеловывать, перекатывая в пальцах твёрдые горошины сосков, потирая их и слегка поддевая ногтями. Оторвавшись от увлекательного занятия, он заметил: — А здесь ты пахнешь как осенняя листва — так терпко, сладко и волнующе, что сразу тянет на всякие интересные приключения! Переместился ниже, несильно покусал вокруг пупка, чувствуя, как затрепетали мышцы под кожей, а потом скользнул языком в саму впадинку: — И это место я в тебе люблю тоже: его аромат напоминает дым можжевеловых поленьев. Спустившись к самой развилке бёдер, Куруфин принялся поглаживать между ними, не дотрагиваясь, однако, до возбуждённого органа. Он просто подался к нему лицом совсем близко и заговорил с придыханием, понизив голос: — Ну а здесь ты просто бесподобен!.. м-м-м, даже не знаю, с чем сравнить — ни на что не похоже... крепко, остро и, я бы даже сказал, вызывающе. А я никогда не устаю принимать этот вызов. Похоже, я знаю, как пахнет твоё желание… и скоро ты напомнишь мне, каково оно на вкус! Ощущая тёплые дуновения на самом чувствительном месте и ещё сильнее загоревшись от слов брата, Келегорм учащённо задышал и нетерпеливо двинул бёдрами. Но Куруфин не спешил удовлетворить невысказанную просьбу и продолжал исследовать его тело — обстоятельно и неспешно по своему обыкновению. Проникнув глубже в промежность Келегорма, он снова начал осторожно касаться входа — не только ртом, но и носом. А потом задумчиво произнёс: — Не знаю, чем тебя так смущает запах. Мне он напоминает тушёные овощи. Или запечённые земляные орехи. Или ещё что-нибудь столь же питательное, пусть и не слишком изысканное. Брат, это же всё ты, и твоё тело — плоть от плоти Арды! Как можно отвергать то, из чего ты сделан? Да ещё так дивно, так искусно сделан? Турко, ты ведь само совершенство! Иной раз просто сердце замирает, когда смотрю на тебя… — Да ты настоящий поэт, братец! — Келегорм был совершенно очарован и притом изрядно смущён таким утончённым, благодарным и интимным вниманием к его телу. Но, хотя это было приятное смущение, в нём чувствовался малый остаток прежнего жгучего стыда — будто отзвук уходящей грозы. Чтобы скрыть замешательство, Келегорм продолжил празднословить: — Макалаурэ сломал бы свою арфу, если бы тебя услышал. — Ну, такое от меня он вряд ли услышит, — усмехнулся Куруфин. — Такое он должен слышать от Майтимо! — засмеялся Келегорм с деланной весёлостью. — Вероятно… но тебе сейчас правда хочется говорить о них? — Куруфин испытующе взглянул на брата, и тот сразу опустил глаза. — Очень нужны они мне… — досадливо тряхнул он головой. — Но, Курво, ты такие вещи делаешь, что я не знаю, куда себя девать… Куруфин мягко коснулся его подбородка и спросил прямо: — Тебе неприятно, когда я тебя так ласкаю? — Нет! — к Келегорму вдруг вернулась его привычная поспешность, и глаза его так азартно блеснули, что у Куруфина не осталось никаких сомнений: он всё делает правильно. — Тогда доверься мне, — твёрдо произнёс он, и брат не противился более, всецело отдавшись его воле. Сначала Куруфин провёл самыми кончиками ногтей по промежной складке — лёгкое прикосновение чувствовалось особенно остро, так что Келегорма пробила крупная дрожь, которую брат поспешил успокоить энергичными растираниями. После чего, склонившись, выпустил тягучую нить слюны на сомкнутое колечко входа. Чувство приятной прохлады, заставившее Келегорма замереть в предвкушении, тут же сменилось влажным теплом, когда брат снова коснулся его там языком и слегка надавил. И в этот раз Турко с готовностью уступил вторжению — Куруфин проскользнул внутрь, с удовольствием ощущая, что теперь тугое отверстие подаётся гораздо охотнее. Он проник сквозь тесный проход, насколько мог, и принялся исследовать жаркие недра, то вытягивая, то прижимая кончик языка. Келегорм больше не вспоминал о стыде — он, казалось, позабыл сам себя, чувствуя мягкое приятное растяжение. Приятно было не только сзади — вверху живота росла и ширилась горячая волна, которая будто выталкивала из самых глубин души истовую стихийную нежность, которой так долго не находилось выхода. И изнемогая от счастья, Келегорм почти жалобно выстанывал имя брата, не стесняясь самых ласковых и сентиментальных словечек. Вволю насладившись этими чарующими звуками, Куруфин убрал язык и ввёл пальцы, чтобы чуть сильнее помять изнутри. И лишь после этого уделил, наконец, внимание самой жаждущей части тела Келегорма, исторгнув у него низкий грудной стон, похожий на рычание. В порыве страсти Турко, не удержавшись, охватил ладонью затылок брата и сделал усилие прижать к себе, желая войти глубже. Куруфин не стал его разочаровывать и поддался нажиму, пропустив наконечник в самое горло. «Заждался, мой нетерпеливый?» «Если бы ты промедлил ещё хоть немного, мой неторопливый, я бы тебя сам к земле пришпилил!», — отозвался Келегорм, когда схлынула первая ошеломляюще-сладкая волна. «И не тем копьём, которым колю кабанов!» «Охотно верю, что этим копьём ты разишь не хуже», — Куруфин плотнее сжал губы и с силой втянул в себя то, о чём вёл мысленную речь. — «И обещаю, что тебе ещё предоставится возможность меня… пришпилить». Долгожданная сладость этого мига вместе с предвкушением новых восторгов вызвала у Келегорма исступлённую дрожь. Он отчаянно застонал, почти переполненный ощущениями, так что брату пришлось прерваться и слегка охладить его пыл: «Эй, не всё сразу! Нам с тобой больше некуда торопиться» — если прежде эти слова означали потерю, то сейчас они несли покой и надежду. И только когда Келегорм слегка перевёл дух, брат продолжил ласки. Конечно, после всего, что было, сам он больше не собирался искать наслаждения у настрадавшегося Турко. Всё, чего он хотел — изгладить в его душе перенесённое унижение и собственную жестокость. Пусть вынужденную и необходимую, но оттого не менее ранящую. Конечно, он не упустит своего, когда они найдут приют в Химринге, переведут дух после всех злоключений и эта история отдалится в памяти. Но сейчас Куруфин заботился лишь об удовольствии брата. И всё же вид блаженствующего Келегорма — выгибающегося в сладостном томлении, громко и самозабвенно стонущего, не заботясь о сдержанности — заново наполнил его желанием и силой. Тогда Куруфин решил помочь себе сам: зажав напрягшийся орган меж бедёр, он слегка подавался вперёд и назад, подогревая любовь и нежность к Турко вспышками собственного блаженства. Заметив это, Келегорм воскликнул с полушутливым негодованием: — Эй, ты что, сам с собою развлекаешься? Так нечестно, братец, я тоже хочу поучаствовать! — Правда хочешь? — Ещё спрашиваешь! — весело воскликнул Келегорм, будто и не он совсем недавно терпел почти насилие над собой. От этой перемены Куруфин испытал разом облегчение и щемящую нежность, сходную с болью. В этом был весь его Турко — непостоянный, капризный, но отходчивый и не помнящий зла. Столь непохожий на него самого — и всё же близкий, как никто другой. «Так люблю тебя, брат…» — Ну тогда нам стоит замкнуть круг. Келегорм остался лежать, а Куруфин навис над ним, развернувшись головой к ногам брата, чтобы они могли ублажать друг друга одновременно. Склоняясь над пахом Келегорма, он вдруг ощутил, как брат и на сей раз оправдал своё прозвание, первым взяв его орган ловким нетерпеливым ртом; шумно выдохнув, Куруфин улыбнулся и немедля последовал его примеру. С удвоенным старанием он продолжил начатое, чувствуя ответное внимание Келегорма. Который сейчас ласкал Куруфина уже не как бездумный механизм, послушный его воле, а как страстный и чуткий любовник. Он больше не уходил в себя, а увлечённо и пылко отдавался их общему ритму, стремясь не только получать, но и дарить наслаждение. Он слушал младшего — чувственно и мысленно, вбирая его стоны и вскрики, и дрожь его тела, и биение горячей твёрдости во рту, скользящей всё более уверенно и напористо, в то время как Келегорм мягко направлял брата, придерживая за бёдра. Куруфин не спешил ускорять сладкие погружения — сегодня он уже излился единожды, и теперь пламя его желания разгоралось медленно; но Турко, почти истощивший душевные силы, вряд ли был способен долго удерживать семя. Он и без того не отличался выдержкой — это было заметно и в любовных играх, где он обычно опережал брата в своём восхождении на пик блаженства. Но они оба знали, как обходиться друг с другом, чтобы разделять восторги вместе. Впрочем, Куруфина сейчас не заботили подобные тонкости — он не собирался затягивать их единение. Пока не услышал взволнованное: «Курво, повремени... Если не хочешь снова тешить себя сам». Вняв этой безмолвной просьбе, Куруфин выпустил изо рта уже почти готовый излиться орган брата и принялся успокаивающе поглаживать его бёдра, покуда тот продолжал трудиться над естеством самого Атаринкэ. Чтобы ускорить свою разрядку, Куруфин приник к паху брата и с упоением вдыхал пряный, волнующий, неповторимый аромат его мужественности. И уже почувствовав приближение последних содроганий, он вновь завладел желанным предметом и, помогая себе рукой, принялся всё чаще посылать кольцо губ вдоль ствола, в том же ритме качая бёдрами. «Ещё немного, мой сладкий… прибавь чуть-чуть огня», — но Келегорм понял бы его и без осанвэ. Он стал ласкать сильнее и настойчивей, плотнее сжимая губы, почти жёстко проводя языком по навершию. И на контрасте с этим нажимом — бережно, словно пойманного птенца, накрыл рукой поджавшиеся яички, согревая их в ладони. Нескольких лёгких поглаживаний — и с протяжным стоном Куруфин излился в бархатную полость рта брата. Спустя мгновение он и сам ощутил солоноватый вкус на языке. Но не торопился расставаться с драгоценной частицей любимого тела, прикрыв глаза в блаженной истоме и нежно сжимая во рту обмякающую плоть. Наконец, когда сладостное оцепенение отпустило, Куруфин выпрямился и повернулся. Келегорм глядел на него, приподнявшись на локтях, на его лице играла довольная и благодарная улыбка. — По крайней мере, в этот раз ты не промахнулся, — сказал он, выразительно облизнув губы, и по его привычно беззаботному тону Куруфин понял, что окончательно прощён.

***

…Сумерки совсем сгустились, и на высоком предосеннем небе высыпали звёзды. Братья уже не ехали верхом, а просто шагали рядом по опушке леса; Келегорм вёл коня в поводу, а с левой стороны чувствовал плечом плечо Куруфина. То и дело они обменивались взглядами, сияющими ярче всяких звёзд. Изгнанные, побеждённые, отвергнутые теми, кого любили, — они всё же сумели отвоевать глоток счастья у немилостивой судьбы. «Что ж, не самое плохое утешение после стольких потерь», — подумал Куруфин. То, что сегодня произошло между ними, укрепило и его собственный дух, также испытавший муки поражения, стыда и бессильной злости. Но, конечно, важней всего было то, что его обожаемый старший брат снова стал самим собой — ослепительным, обаятельным, неотразимым. Только теперь его улыбка казалась чуть менее вызывающей и чуть более искренней. «Как же ты прекрасен, любовь моя!» — Куруфин открылся Келегорму, щедро делясь переполняющим его восторгом, и тот от удовольствия засветился ещё лучезарнее. Больше Искусному ничего не хотелось говорить, подыскивать слова, такие напрасные и бессильные в сравнении с живым видением. А хотелось только сдаться на милость этой торжествующей красоты, уверенно осознающей себя и потому не оставляющей места гордыне. Раньше Келегорм в иные моменты мог казаться бесстыдным, но это было всего лишь иное лицо стыда. Сейчас же он был исполнен достоинства и тем возбуждал страсть к себе сильнее, чем самыми откровенными позами и непристойными намёками. Та же страсть разгоралась и внутри него — теперь Келегорм уже сам потянулся к брату всем своим существом, желая нового слияния душ и тел. «Я весь твой», — Куруфин дал ему понять это: со всем самоотречением, со всей готовностью и пылкостью, на которые был способен. И позволил опрокинуть себя в шелестящую траву, залитую лунным светом.