Острота шипов алых роз

      За этими размышлениями Корнелия не заметила, как перешла дорогу и оказалась на противоположной стороне. Только что стояла в переулке, обжигаемая пустотой, а теперь пальцы уже касались дверной ручки. Мир внутри лавки медленно разворачивался перед ней. Воздух пах старым деревом, пылью и чем-то ещё очень знакомым.       Сердце пропустило глухой удар, когда прошлое раскрыло для неё свои объятия.       Колокольчик над головой привычно звякнул. Только в этот раз звук ощущался иначе. Как острое лезвие, вспоровшее кожу.       Ведьма остановилась у порога и обвела взглядом некогда знакомое пространство. Некоторые стеллажи были завешены серой тканью. Сквозь полупрозрачную материю угадывались силуэты различных вычурных предметов. Всё стояло на своих местах не случайно. У каждой вещи своя история и предназначение. Хаос, среди которого Элион умудрилась выстроить собственный порядок.       Половица тоскливо скрипнула, когда Хейл двинулась вглубь, медленно бредя между рядов высоких шкафов. Крупицы пылинок кружились в тусклом свете ламп и опадали густым слоем на антиквариат. Ювелирные изделия, старинные книги с облезшими корешками, фарфор — всё густо припорошено серой пеленой. Казалось, что время в лавке перестало идти вперёд, навеки застыв в какой-то неизменной точке.       И только одно оставалось живым — воспоминания. Они будоражили сознание, проносясь перед глазами калейдоскопом. Яркие, эфемерные и неуловимые. Не хотели собираться в целостную картинку, так и оставаясь рваными обрывками.       Тоска. Печаль. Горечь. Корнелия могла бы ощутить их все разом, будь в ней хоть капля эмоций. Тупая боль в груди топила и заглушала всё остальное. С годами из кубика льда она постепенно превратилась в айсберг, таящий в себе всё, о чём запрещала говорить вслух. Уже давно больше не ощущала и унции жизни внутри. — Народец сюда забредает всякий, но ведьм на моей памяти ещё не было.       Девушка резко обернулась, услышав знакомый голос. Из полумрака, клубившегося между массивными стеллажами, появились контуры мужской фигуры. Бесшумная, ленивая и уверенная походка напоминала кошачью. Руки спрятаны в карманы потёртых джинсов, а на губах застыла ухмылка. Всё такая же дерзкая, таящая яда больше, чем дружелюбия.  — Томас? — тот редкий случай, когда искреннему удивлению удалось пробиться сквозь слои невозмутимости на её лице, оживив точёные черты. Но слабость была секундной. Самообладание быстро вернулось к ней, зимним морозом заполняя каждую клеточку и разносясь по телу. — Чем обязан? — бывший поставщик товаров смотрел на ведьму с ленивым интересом, будто разглядывал редкий экспонат на сезонной ярмарке диковинок. — Ностальгия гложет или прикупить чего решила?       Он неторопливо вытянул из кармана штанов монетку и начал перекатывать между пальцев, размышляя о чём-то своём. Движения отточенные, почти гипнотические. Серебро то вспыхивало, то исчезало, словно растворяясь в воздухе. Ловкие руки, что умели вытаскивать из карманов чужое, приковывали взор. — Лавка была закрыта.       Голубые глаза растерянно смотрели вперёд, цепляясь за силуэт, что никак не вписывался в эту атмосферу. Это место мертво. Угасло вместе со своей хозяйкой. Его следовало оставить в покое, погребённым во мраке воспоминаний. Зачем ворошить и открывать гробницу прошлого? Некоторые двери заперты не зря. — Больше нет.       Серебряная монета подлетела в воздух. Ловко поймав,  Саммерс убрал её в карман, даже не взглянув. И, не говоря больше ни слова, прошёл мимо девушки. Его плечо скользнуло почти вплотную к ней, и лёгкий шлейф табака и старой кожи наполнил лёгкие. — Идём, проведу тебе небольшую экскурсию, — обронил он, не оборачиваясь.       Корнелия медленно выдохнула, губы сжались в тонкую линию. Всё её существо протестовало против этого его покровительственного тона, против самоуверенной походки, против того, что он чувствовал себя хозяином здесь. И всё же пошла за ним. На языке вертелось слишком много вопросов, на которые хотелось узнать ответы.       Шагали в тишине, нарушаемой только редким скрипом половиц. Этот звук тяжело оседал в груди, будто магазин жаловался на присутствие чужаков. Ряды полок, отягощённых странными предметами, — всё здесь было пропитано памятью.       И вот — зал, где Элион раньше воодушевлённо встречала посетителей. Теперь на её месте стоял Томас. Неуместный и чужой. Волна раздражения прокатилась по позвоночнику от этого противоестественного вида. — Атмосферное местечко, правда? Я бы даже сказал, что перспективное. Нужно только устранить несколько недочётов.       Ведьма молчала. Всё внутри металось. И вдруг стало невыносимо тесно, будто стены сжимались вокруг, пытаясь вытолкнуть его или её саму. — Видишь вон ту статую в углу? — мужчина кивнул на массивное странное изваяние в тени. Тёмные кудряшки упали ему на лоб, едва он повёл головой. — Планирую переставить ближе к окну. Люди охотно покупают только то, что бросается в глаза.       Томас быстро сократил расстояние, бесцеремонно приобнял девушку за плечи и мягко, но настойчиво развернул в нужную ему сторону. Все мышцы в теле ведьмы напряглись от такого дерзкого вторжения в её личное пространство. Она не терпела чужих прикосновений. Особенно таких: спонтанных, наглых и непрошеных.       Резкий и острый, как клинок, вылетевший из ножен, взгляд метнулся к нему. Голубые глаза полыхали гневом, и Саммерс, будто опалённый этим пламенем, тут же вскинул руки в примирительном жесте и отступил. Улыбка не сошла с лица, но стала осторожнее и тоньше. Больше не забывал, кто перед ним. — А этот громоздкий стеллаж — на помойку, — он махнул рукой на высокий тёмный шкаф, перекошенный и загруженный до предела всякими вещицами. — Один хлам. Бессмысленный пылесборник. Элион хранила каждую безделушку, а я — только полезное.       Что-то в груди неприятно сжалось и защемило, не позволяя сделать полноценный вдох. Его слова не ощущались ведром ледяной воды, разом вылитой на голову. Это было нечто подлее. Как холодные брызги, внезапно упавшие на разгорячённую кожу. — Что ты здесь делаешь, Томас? — с привычным спокойствием и хладнокровием отчеканила каждое своё слово Хейл.       Различные догадки уже крутились в голове клубком ядовитых змей, а его лукавая ухмылка лишь подтверждала самые худшие. — Привыкай видеть меня здесь часто, — мужчина сделал шаг назад и со скользкой усмешкой развел руки в стороны, указывая на всё вокруг. — Лавка теперь принадлежит мне.       Тишина повисла между ними.       Томас не сводил с неё глаз, пытаясь уловить малейшие изменения. Он привык изучать мимику и взгляды собеседника, читая между строк потаённые мысли других, чтобы потом продать их подороже. Но в этот раз ему крупно не повезло. Перед ним стояла кукла с высушенными до последней капли чувствами — Корнелии и притворяться не нужно было, что ей наплевать. Она безупречна в своём хладнодушие.       Ни вспышки удивления в голубых зрачках, ни приподнятых бровей, ни учащенного дыхания. Ничего. Так и не дождавшись ожидаемой реакции, парень с лёгким разочарованием продолжил больше для себя, чем для неё: — Всё честно. Ещё при жизни мы заключили сделку. Элион оказалась прагматичнее, чем я думал.       Карие глаза скользнули по стражнице с тем же циничным восхищением, с каким искусствовед изучает безупречную, но бесчувственную статую. Он будто сравнивал её с той самой скульптурой, томившейся в тени. Проводил параллели. Различий выделить удалось пугающе мало. Обе казались высечены из мрамора: холодного и слишком совершенного, чтобы быть живым.       Хейл выпрямилась. Гордость — ещё одна шестерёнка в выверенном защитном механизме. Никогда не подводит. Расправила плечи, как делала каждый раз, когда готовилась держать очередной болезненный удар. Лицо оставалось нечитаемым. Её эмоции — слишком ценный ресурс, чтобы расходовать его на всех. — Что за сделку?       Том хмыкнул, хитро сощурившись. — Ах, милая Корнелия, — с приторной нежностью, от которой обычно сводит зубы, протянул он. Его пальцы прикоснулись к губам, театральным жестом показывая, будто замыкает рот на воображаемый замок. — Конфиденциальность, все дела. Чужие секреты нынче стоят дорого. Я ценю свою репутацию.       Саммерс небрежно пожал плечами. Ведьма, сама того не ожидая, ощутила, как этот безобидный жест неприятно царапнул по нервам, словно ржавый гвоздь по стеклу. Пустоту в груди сменило едкое и острое раздражение. И, как ни странно, она почти с благоговейной благодарностью приняла этот укол: хоть какое-то разнообразие среди безграничной апатии. — Пускай мой моральный кодекс и отличается от общепринятого, но всё же имеется.       Он ловко проскользнул мимо, вновь теряясь среди теней и стеллажей. То, как парень уверенно перемещался, кричало о том, что всё здесь было ему хорошо знакомым. Не просто, как частому гостю, а как человеку, что считал это место своим. Это осознание неприятно отозвалось в ней, вгрызаясь в кости. — Это место слишком долго жило прошлым. Я не торопил события, хотел дать всем время опомниться и прийти в себя после утраты, — его голос растёкся по помещению, как чернила по воде.       Корнелия замерла, вслушиваясь. — Но траур — дело тонкое. Кто-то может застрять в нём надолго, как в болоте, так и не сумев шагнуть дальше. Солидных два года прошло. Настало время отсечь старое.       Когда фигура Томаса появилась в поле зрения вновь, атмосфера стала невыносимо противной. Неприязнь в какой-то момент заменила кислород. — Скоро лавка получит новое дыхание. Элион бы не одобрила перемены, конечно. Но мёртвые не голосуют.       Последняя фраза повисла в воздухе, как ядовитый пар, медленно оседая в легких. Разочарование? Нет. Веры в людей у Корнелии никогда не было. Не строила иллюзий, не очаровывалась, оттого и не разочаровывалась, когда их гниль вылезала наружу. Воспринимала это как привычную, почти механическую неизбежность.       Мужчина сделал твёрдый шаг вперёд, и ведьма только сейчас обратила внимание на картонную коробку в его руках. Небольшая, но тяжёлая на вид. Потёртые углы и густой слой пыли на крышке, будто её только что вытащили из дальнего угла, где пролежала забытой и заброшенной слишком долго. — Нашёл, когда разбирал кладовку, — в глаза ей не смотрел, говорил торопливо и чуть смущённо, будто желая поскорее завершить неудобную миссию. — Её вещи…Рука не подымалась выкинуть, но и хранить здесь — не вариант. Забирай и делай с этим что хочешь.       Он всунул ей коробку, даже не спрашивая, нужно ли это ей. Просто сбросил лишний груз и избавил себя от ответственности. Хейл молча смотрела на вещи. Разум отказывался принимать происходящее. Как назло, нужных слов тоже не находилось. Они словно застряли тугим комом в горле. Да и любая попытка заговорить обратилась бы внутренним разломом и не прошеными слезами. Непозволительная роскошь.       Возникло щекочущее тепло — языки пламени шли из диафрагмы, едва задевая сердце. Ласкающе и осторожно. Как будто поток воспоминаний, разом заполонивший сознание, ещё не решил: утешить её или добить.       Слишком душно. Слишком мало воздуха, чтобы дышать. Хотелось поскорее проветриться. Утонуть в вечерней прохладе, как когда-то утопала в безмятежности совместных с Элион моментов. Это осталось где-то в прошлом, придавленном грузом вины. Стойкое жжение под сердцем от расплывчатых мыслей и сильное желание сбежать.       Не проронив ни слова, она развернулась. Прижимая коробку к груди, направилась к выходу. Вот бы сорваться в бег, но не получалось. Ноги стали ватными, предательски отказывались слушаться. Это ощущение беспомощности эхом отозвалось в памяти. Тот самый ночной кошмар, когда тело подводило в самый ответственный момент, а разум тонул во всепоглощающей панике. — Даже не поторгуешься? — голос Томаса, лениво-тягучий, догнал у самой двери.       Корнелия остановилась и медленно обернулась. Всё внутри смешалось и переплелось. Сейчас было плевать, что поддаётся на эти дешёвые уловки. Пусть думает, что держит её на крючке. Иллюзии — самое опасное, что рассудок может сотворить с человеком. — Я же сказал: чужие секреты стоят дорого. Но если у тебя найдётся, чем расплатиться, мне ничего не стоит пустить один из них с молотка. — Жажда наживы вновь разъела твой моральный кодекс? — уголки её губ тронула тень холодной усмешки. Его личность была банальна и предсказуема, как книга, что читалась множество раз. — Всё работает исправно. Считаю это справедливым, ведь ты заплатишь за доступ к этой информации.       Понятия о «справедливом» у них были до смешного разные. Своё мнение Корнелия оставила при себе. Отсутствие эмоций давало плюсы: нет желания спорить до потери пульса, с пеной у рта доказывая субъективную точку зрения. — На каких условиях?       Пауза. Томас шагнул ближе. Довольная ухмылка вовсю сияла на его лице от понимания, что новая интригующая игра началась. Уже предвкушал грядущую наживу. Смаковал. — Встретимся в эту пятницу вечером. Местный бар за углом, ты найдешь. Там и озвучу свои условия. Не хочу торопиться и сгоряча ошибиться. Дружба с ведьмой — ценный ресурс. И я намерен осушить его до капли.

***

— В этом году отбор прошло больше людей, чем в прошлом. Большинство — добровольцы. Новички уже распределены по секторам. Скоро они отправятся на первые миссии.       Голос Калеба обернулся ледяным эхом и растаял среди высоких стен одного из залов дворца. Сквозь арочные отверстия в своде слабый лунный свет проникал в помещение. Эти редкие полупрозрачные лучи не приносили уюта — напротив, только сильнее подчеркивали глубокую темноту вокруг. Тени, густые и вязкие, растекались между колонн и змеями вились вокруг них вверх, покрывая собой всё вокруг. Мрак настолько размывал очертания, что даже фигура собеседника утонула в этой черни. Ни силуэта, ни фигуры. Только давящее ощущение чьего-то присутствия: древнего и могущественного.       Не пытаясь напрасно рассмотреть скрытое, он сдержано продолжил, зная, что слова непременно найдут цель и будут услышаны: — Порталов на Земле становится всё больше. Только за последние четыре дня зафиксировано семь новых точек разрыва Завесы. Туда отправятся дополнительные отряды, чтобы контролировать ситуацию.       Контроль.       Всё в его жизни вращалось вокруг этого долбаного понятия. Но именно благодаря ему он дожил до своих дней и сумел сохранить ни одну чужую жизнь. Контроль над ситуацией. Контроль над другими. Контроль над собой.       Код, вшитый в самое его нутро.       Мужчина существовал и работал в чёткой, выверенной системе, где каждое действие подчинялось логике долга. Где субординация была священна, приказы не подлежали обсуждениям, а дисциплина стояла превыше собственных чувств.       Это был его мир, единственный смысл и укоренённая система ценностей. Другого он не знал. И, возможно, не хотел познать. Действовать исходя из зазубренных установок уже вошло в привычку и вызвало зависимость. Когда слишком долго живёшь с короткой металлической цепью на шее, внезапно обрушившаяся свобода пугает и дезориентирует. — На Меридиане возникла новая аномалия. Неопознанный сдвиг магического поля…       Голос, что низкими вибрациями лился сразу отовсюду, прервал его: — Ваша другая миссия, командир. Как обстоят дела?       Калеб расправил плечи, готовый держать ответ. Автоматически, с той безупречной выверенностью, которую в нём дрессировали с юных лет. Выправка, осанка, голос — всё подчинялось идее контроля. Он знал, что должен говорить и как. Но знал и то, чего произносить не стоило. Например, что одна из стражниц лишилась силы, о которой они так пекутся... — Монстр обнаружен. Мы разрабатываем ловушку, ждём подходящего… — Поимка монстра никогда не была вашим основным заданием.       Пауза.       Калеб прикрыл веки и медленно вдохнул, будто пытался насытиться последними крупицами шаткого спокойствия. В грудной клетке что-то дрогнуло, сжалось, будто имя, прогремевшее в мыслях, было огнестрельным выстрелом.       Корнелия.       Имя, на котором вся его концепция контроля заканчивалась.       С того дня, как она появилась в жизни, мир, казавшийся ему прежде простым и надёжным, начал рушиться. Глубокие трещины пролегли по старым убеждениям, раскалывая их на части. Тривиальное чёрно-белое размылось в полутонах, привнося в размеренные будни множество неизвестных оттенков. Каждый новый приказ стал вызывать вопросы, которых раньше не существовало.       Изначально Совет тонко манипулировал девушкой, навязывал вину, чтобы вновь подчинить своей воле и вернуть во дворец в качестве стражницы. Они хотели морально сломить её, заставить прийти добровольно с опущенной головой, переполненной чувством вины и долга. Чтобы она сама искала искупления и была готова на всё, лишь бы заслужить прощение.       Айдахар и его жертвы — лишь удобный предлог.       Калебу же была отведена особая роль: наблюдать, управлять и обуздывать хаос, неустанно бушующий в сердце девушки. Но чем дольше был ею окружён, тем яснее понимал: в ней кроется больше настоящего, чем он когда-либо видел.       Корнелия не вписывалась в схемы, не подчинялась шаблонам. В этом упрямстве Калеб находил нечто новое и неизвестное для него — свобода. И чем сильнее они сближались, тем тяжелее ощущался металлический ошейник на шее. С ней медленно рушились все звенья. Один за другим. С ней рушился он.       Ведьма и чувства к ней — опасность, потому что они заставляют усомниться в долге. Но, несмотря ни на что, неустанно продолжал идти ей навстречу.       Охотник знал, зачем Оракул вызвал к себе, поэтому по дороге сюда уже успел заранее придумать и заучить несколько сухих фраз. Машинально выдал одну из них: — Корнелия делает успехи.       Правда. Она далеко ушла от того образа, с которым он впервые столкнулся тогда на пороге её квартирки. Хейл раз за разом упрямо выбирала не сдаваться, собирая себя по кусочкам. Побеждала себя, свою боль, свои страхи. И в этих победах мужчина видел больше силы, чем в любой битве, которую ему когда-либо доводилось выигрывать.       Её старые раны не вызывали в нём жалости. Они будили жгучую ярость. Не к ней, а к тем, кто посмел её сломать. Или хотел сделать это вновь.       Что-то жестокое и первобытное начало растекаться его венами, потому что уже мог предположить, какой приговор прозвучит дальше. Знал, чего от него ждёт Совет. И понимал, что больше не хочет этого делать. Изменилось многое: обстоятельства, она и он сам. — В ней всё ещё слишком много человеческого.       «Потому что она — человек».       Мужчина разумно подавил в себе этот довод. Успел сделать это быстрее, чем мысли сорвались с губ и обрели форму. — Она адаптируется. Учится жить в новой реальности. Она справляется.       Тон был ровным и спокойным. Таким, каким и должен быть у командира. И совсем не заметно, что произносить эти слова ему вовсе не хотелось. Какая-то собственническая часть его желала оставить себе всё, что касалось Корнелии. Ревностно требовала не делиться, ведь только так она могла оставаться в безопасности. — Вы слишком лояльны к ведьме. И позволяете её человеческому изъяну множиться.       Голос, от которого невозможно было укрыться, даже в себе, прокатился залом. Проник сквозь кожу и вгрызся в кости. Он звучал везде. Казалось, что гремел и в голове. Собственное сознание вдруг перестало казаться Калебу безопасным местом. Предусмотрительно поспешил отгородиться от лишних мыслей о девушке. Запихнул их туда, где сможет трепетно сберечь ото всех.       Впереди, медленно разрезая собой густую тьму, в лунном ореоле появился силуэт.       Оракул.       Высокую фигуру окутывала чёрная мантия, словно сотканная из самих теней. Серебряная маска скрывала лицо. Только ровная поверхность без прорезей, отражающая свет. Ему не нужны глаза, чтобы видеть.       Охотник не отступил. Даже когда безграничная мощь, что исходила от Мудрейшего, обрушилась пудовой тяжестью, не дрогнул. Долгие годы службы закалили его тело и разум. — Эти хрупкие девушки — сосуды, в которых сокрыта сила, способная либо спасти, либо разрушить мир. Подобная мощь без контроля — катастрофа. Как командир, вы должны это понимать.       Калеб кивнул. Автоматически. Как всегда.       Оракул шагнул ближе, и холод, исходящий от его сущности, стянул весь воздух в зале. Даже тени теперь казались контролируемыми. Подчинённые чужой воле, они клубились и следовали за своим властелином. — Они никогда не были просто людьми. И то, что вы ошибочно могли принять за исцеление Корнелии, на самом деле разрушает её истинную суть. В прошлый раз, когда её эмоции вышли из-под контроля, погиб целый мир.       Калеб молчал.       Леденящие кровь образы разрушенной Зомбаллы пронеслись перед глазами. Они, как гвозди, входящие в плоть. Разрывали кожу, оставляли раны, сквозь которые медленно просачивалось неизбежное осознание.       Оракул прав. Ни одна душа не может стоять выше равновесия. Он должен это признать, но почему-то не мог. Что-то внутри отчаянно упиралось. — Корнелия — оружие. Мощное, но сломанное. Её человеческая часть стала дефектом. — И вы хотите, чтобы я устранил это? — прямой вопрос. — Искорените всё лишнее из неё. Научите быть покорной и контролируемой. И если потребуется — сломайте, чтобы потом отстроить заново. Сильнее и безупречнее. Такой, какой и должна быть с самого начала.       Калеб не опустил и не отвел взгляд.       «Дефект», «искоренить», «сломать» — эти слова оседают внутри ядовитым пеплом. Пришлось проглотить горечь и позволить ей разъедать внутренности.       Он слышал такие приказы десятки раз. Сотни. И каждый раз выполнял. Без колебаний.       Потому что долг выше всего. Тот, что он выбрал не сам, но, тот, что был вверен ему клятвой и присягой.       Так его учили. Так он жил. Так и должен умереть, если понадобится. Но впервые при мысли о подчинении приказу чувствовал… отвращение.       Душу терзали тяготы выбора. Сердце и разум. Бесконечная трагичная война.        И всё же…       Долг — это то, что он не может отпустить, даже ради неё.       Когда Калеб наконец-то заговорил, голос звучал сурово и глухо. Приговор, жестоко обрубающий тонкие нити надежды: — Как прикажете.