The unforgiven

Очередное место нравится Вергилию еще меньше предыдущего, но мальчишка, видимо, решил протащить его по всем верхам городских низов, поэтому они здесь. Стены и сводчатый потолок увешаны листовками, объявлениями и странным барахлом. Эти неряшливые гирлянды создают дремучий лес, сужая пространство. И всюду люди. Они толкаются и спорят, выкрикивают имена, звучат смех и грохот стульев. Грязным шумом прокатывается музыка. — Что мы забыли в этой яме? — Вергилий пригибает голову, чтобы не задеть ржавый абажур. — Это приличное заведение, — Данте уверенно идет вперед, а под ногами у него лопается ореховая скорлупа, люди стряхивают ее прямо на пол. — А как выглядит неприличное? — Я покажу тебе потом, — самодовольно отзывается мальчишка. Он будто бы в своей стихии, на своем месте, светится почти. Самоуверенный, непринужденный. С кем-то здоровается, кивает, и его приветствуют в ответ. Его брат тоже всегда окружен людьми, но среди них он выделяется как волк на псарне. Даже в обществе один, будто окружен барьером, а этот мальчишка адаптировался, хотя человеческого в нем, как и в них — лишь на половину. Почему так, в чем разница. Данте идет к бару — прогалина света в липкой темноте. Там так же людно, как и во всем этом погребе. — Привет, Грю! Налей мне что-нибудь! — перекрикивая общий гул, он вешает куртку на крюк. К ним поворачивается бармен размером с медведя. Руки, которыми можно было бы гнуть металл, держат хрупкое стекло. Косматые кудри и густая черная борода, ярко-голубые глаза как росчерк неба в темных облаках — Тони. Не ждал в это время, — отзывается он голосом под стать. Поверх белой футболки грубый фартук, больше подходящий кузнецу. — Я рано проснулся, — беспечно говорит Данте. Бармен отвлекается, чтобы налить ему. Вергилий встает напротив младшего, прислоняясь к стойке. — Почему он называет тебя иначе? — Потому что в этом городе нельзя быть успешным с таким хитровыебанным именем. — Но тот в пыльной конторе называл тебя правильно, — место у Вергилия за спиной освобождается, он, не глядя, садится на высокий стул, оправляя полы длинного плаща. — Моррисон? Да он знает меня сто лет, — бармен ставит перед Данте кружку пива, — Грю, я ненавижу это пойло. Есть что-то поприличнее? — Можешь заложить свой Маузер, я налью тебе получше. Данте закатывает глаза, берет кружку. — Я сейчас приду, не уходи никуда. Вергилий не успевает ему ответить, а мальчишка уже скрывается в толпе, оставляя его одного. Посетитель по левую руку подхватывает свой стакан и в некоторой поспешности уходит. Никто из толпы не стремится занять его место. — Будешь что-то пить? — спрашивает медведь. — Нет. — Как занесло сюда? Он поднимает на бармена глаза — тот непринужденно смешивает что-то в бокалах, даже не глядя на свои руки. Вергилий не любит людей. Особенно тех, кто умеет говорить. — Свернул не туда. — Я знаю этот город вдоль и поперек, — хвастливо продолжает медведь, — если тебе нужно указать дорогу… Большинство людей не выдерживают присутствия Вергилия. Шлейфом за ним тянется ужас — проявление демонического, которое он не сдерживает. Единственное звено между ним и миром людей — это его брат. Но время, когда он пытался найти себя среди людей, давно прошло, и он бы предпочел держать человечество подальше от себя. Некоторые, впрочем, сопротивляются его «чарам». — Я ищу демона, исполняющего желания, — сухо перебивает Вергилий. — О… — расплывается в улыбке бармен, белые зубы сверкают в черной бороде, — ну, парень, все в этом баре ищут такого демона. Ты работаешь с Тони? Вас наняла эта старая карга, Денверс. Она наняла почти всех парней здесь, — широким жестом он обводил шумный зал, — дельце не из легких. Как много слов. — Кто видел этого демона? — Одна парочка. Они забрели в заброшенный дом, — вид у медведя, будто он уже в сотый раз пересказывает эту историю, но рад новым ушам, — И демон явился им… — Как он выглядел? — Он огромный, рогатый, черный весь. Как они там на месте не обделались, не ясно. Впрочем, может, они и обделались, кто же в этом сознается! — басовитый смех перекрывает музыку. Вергилий закатывает глаза. Как медленно, — …и вот, демон сказал, за освобождение исполнит желание обоих, и первой загадала девчонка. Она загадала быть счастливой. Какое нелепое желание. Только человек мог бы до этого додуматься. — И? — Вергилий представляет, какой будет ответ. Ему хочется поставить этот разговор на перемотку, как фильм на старой кассете. — Он сделал ее идиоткой! — А она была умна? — Нет! Я имею в виду клинической. Такой, знаешь… с диагнозом! — медведь выглядит разочарованным из-за того, что собеседник не впечатляется рассказом. Видимо, остальные на этом месте хватались за сердце, — она пускает слюни и улыбается все время. Ее родные обращались к лучшим врачам, а все без толку! Как тебе такое?! Счастлива! — Почему нет? Будто есть какой-то один стандарт счастья. — Девочка стала больной на голову, о чем здесь думать! — Видимо, она хотела быть счастливой сутки напролет. Он ведь исполнил ее желание. Медведь недоверчиво хмурит лоб, запуская руку в свои космы, словно Вергилий заговорил с ним на древнегреческом. — Давай, я все-таки тебе налью, — переходит он на безопасную тему. Руки его снова что-то ловко смешивают, видимо, работая гораздо быстрее мыслей, — некоторые считают… — Хочешь, я скажу тебе, что думаю о некоторых? — Что? — благодушно спрашивает он, поставив перед ним бокал. Вергилий смотрит на медведя в упор, начиная понимать, почему того не берет его сила. *** За жарким июлем пришел дождливый август. Грозы и ливни прошлись по их саду, смывая все на своем пути. Миссис Пэт заставляет их надевать разноцветные дождевики и резиновые сапоги. Тренировки перенеслись под крышу, но отец стал чаще уезжать по делам в город. Сегодня он дома, но они не тренируются. Вдалеке слышны раскаты грома, шум дождя, они с Данте прячутся в полумраке у лестницы. Мама с отцом ругаются. Вернее, мама ругается, отец голоса не повышает, они даже не могут разобрать, что он говорит, но голос матери, встревоженный, беспокойный, они слышат даже за плотно закрытыми дверьми зала. — … я устала. Я не могу спать, меня ничего не радует, мне тяжело. Вергилий слышит это, сколько себя помнит. В ее присутствии нельзя громко говорить, устраивать игр — все это может взволновать маму, и у нее начнется головная боль. Каково это, когда ты постоянно чувствуешь боль, Вергилий вообразить не способен, но звучало это ужасно. Поэтому они с Данте старались рядом с ней вести себя смирно. Чаще всего этих стараний хватало ненадолго, но они пытались. — … сколько докторов уже побывало, сколько это может продолжаться… я измучена, ты понимаешь? Отец вызывал для матери лучших докторов, они приезжали из столицы. Для мамы отец всегда выбирает все самое лучшее — так говорит сама мама. Отец ей что-то отвечает, но она его перебивает, голос ее становится выше, как будто она резко теряет терпение. Такое бывает, когда ей плохо. Миссис Пэт обычно приносит ей какие-то капли, чтобы она успокоилась. — … мигрени сводят меня с ума, но тебе нет дела! Тебя никогда нет поблизости… ты вечно носишься по полям на своей безумной кобыле! Данте с Вергилием переглядываются. Отец «носится по полям» только в сезон охоты, это не сейчас. Как можно путать? Родители что-то друг другу говорят, они с Данте подаются ближе к дверям, чтобы расслышать. — … я все для тебя сделала: бросила семью, уехала из Фортуны, у меня никого здесь нет! Ты слышишь?! И что я получила?! Певучий, красивый голос мамы искажается, они никогда не слышали, чтобы она так кричала на отца. Шаги из стороны в сторону, будто она мечется, отец что-то говорит, не разобрать, но мама его перебивает сразу. — … да мне ненавистен этот дом! Его населяют одни старики! О чем мне с ними говорить?! Я будто бы сама уже состарилась! Вергилий хмурится, не понимая. Ему тоже скучно с миссис Пэт, но у него есть Данте, а у мамы есть отец. И зачем ей еще семья, если у нее есть они? О чем она говорит, и почему они вообще ругаются? Они с братом, если ругались, быстро решали это дракой, победитель считался правым. Суд поединком — самое надежное правосудие в обоих мирах. Но маме нет нужды драться с отцом, он и так ей уступит. Какой в этом смысл? — … ты разочарован?! И что я сделала не так?! Что, скажи уже! Из-за слова «разочарование» у Вергилия неприятно стягивает в груди, но мама не может разочаровать отца. В чем Вергилий был уверен: отец любит маму, он делает для нее то, что никогда не делает для них — соглашается со всеми ее желаниями. Все, что она просит, он ей приносит — платья, духи, украшения. Что угодно. Он мог бы все книги из библиотеки ей отдать, но ей не нужно. Этот разговор нервирует и тревожит. Родители не должны ругаться. Отец ей что-то говорит, но Вергилий не может разобрать. — … я уступила тебе старшего сына, твоего наследника. Забирай! Воспитывай его, как пожелаешь, он вылитый ты! Такой же холодный! Мне кажется порой, рядом с ним гибнут все цветы! Вергилий мечтает быть похожим на отца. Данте мечтает. Они играют, воображая себя им — непобедимый, великий герой против армии демонов и их страшного царя. Но почему слова матери звучат не похвалой, а оскорблением? Почему от них ему становится горько? Что значит «холодный»? Как это вообще? — … другой отец был бы счастлив двум сыновьям, но не ты! Твои замыслы мне не понятны, но как только появились дети, ты стал ко мне равнодушен! Ты разлюбил меня, — отец что-то отвечает нетерпеливо, но мать перебивает, — …я не виновата, что родилось два сына! Слова вонзаются как лезвие — такое острое, что даже боль приходит запоздало, и смыслы в голове начинают путаться. Ее голос возносится к потолку, звенит еще где-то высоко, ударяясь, и сразу за этим наступает тишина, что кажется страшнее этих слов. Отец не отвечает, где-то хлопает дверь. Мысли мешаются, хотя он совсем не глупый, ему просто не хочется это понимать. Хочется бежать, а он только подается ближе к брату, прижимаясь плечом. Данте отсутствующе смотрит перед собой, такой же ошеломленный, и секунды растягиваются в вечности. Где-то отдаленно снова слышен гром. — Вы что здесь делаете?! — требовательный голос экономки вырывает их из оцепенения, они беспомощно на нее оглядываются, как один. Ее полная фигура, упертые в бока руки, нависают над ними колоссом, — я везде вас ищу. Данте, ты опять где-то испачкал свежую рубашку? Что вы так смотрите? Ну-ка, поднимайтесь. Пора ужинать! *** Ни отец, ни мама к ужину не приходят. Они сидят с Данте вдвоем, но миссис Пэт суетится, расставляя приборы и для родителей. Монотонно барабанит дождь, а окно с разноцветным стеклом совсем потемнело. — Данте, сядь ровно. Хватит ковырять вилкой еду, Вергилий. Ешь уже. Ее замечания звучат машинально, они вяло им следуют. Вергилий жалеет, что Гёте не вертится под ногами — большую часть еды он тайком отдает собаке. Хотя, тайна это только для миссис Пэт, отец и Данте об этом знают. Но нет отца, нет и собаки. Огромная столовая без них кажется пустой. — Почему мамины родственники никогда не приезжают? — спрашивает Данте равнодушно. Вергилий поднимает глаза на миссис Пэт. Ему тоже хочется знать. — Ох, ну… — она почему-то теряется, нервно оправляет волосы в тугой прическе, — Фортуна не близко. Им непросто добраться сюда. — А сколько ехать? — Почти целый день на поезде. — Но разве им не хотелось бы познакомится с нами? — Данте рассматривает серебряную вилку, как будто не видел ее раньше. — Все не так просто, Данте. — Почему? — младший поднимает на нее глаза. Миссис Пэт стряхивает с передника несуществующие крошки, ставит ровнее заварочник, медля с ответом, — почему? — Отношения миссис Эйджфорс и ее родителей… — она с трудом подбирает слова, хотя не ясно, что тут думать, — … сложные. — Почему? — Убери локти со стола. — Это из-за маминой болезни? — спрашивает Вергилий, — из-за того, что у нее постоянно мигрени? — Что? Нет, конечно! — миссис Пэт снова поправляет заварочник, они с Данте продолжают на нее смотреть, — родители миссис Эйджфорс были не очень довольны, что их дочь будет жить так далеко от дома. И что сам мистер Эйджфорс не из Фортуны. Они переглядываются непонимающе. — И что? Какая разница? — Для некоторых людей важно, чтобы человек был их круга. Вергилий не понимает, как отец может кому-то не подходить. Все люди его обожают, с ним все здороваются и пытаются получить его расположение. У него огромное поместье; сад, как лабиринт Минотавра; поля от края до края, лошади и собаки. Он знает обо всем на свете, владеет мечом лучше всех. Он спас человечество, в конце концов. Это все остальные не его круга. — Они были против того, чтобы мама выходила за отца? — просто спрашивает Данте. Миссис Пэт вздыхает так, будто они порвали новые рубашки через час носки. — Тебе положить еще пирога, Данте? — Нет, — Данте качает ногами под столом, прокручивая вилку в пальцах. — Почему мама не мирится со своими родителями? — Вергилий незаметно перекладывает свою порцию брату. — Это не так просто. Не так просто прочитать труд о магических печатях, упражняться с мечом или держать баланс на шатком бревне. Ответить очень просто. Особенно о том, что знаешь. — Почему? — Ваша мать сильно заболела вскоре после вашего рождения, — экономка начинает протирать ложку накрахмаленным полотенцем, — мы все очень опасались за ее жизнь, она просила, чтобы мистер Эйджфорс позвал ее родителей. Он звонил им, потом она сама с ними разговаривала, но они отказались. Отказались к ней приехать. После этого она перестала им звонить и пытаться помириться. Они с Данте замолкают, склоняясь над своими тарелками. Если маме было плохо, почему ее родственники не приехали ее утешить? Если она их просила. И как можно было так поругаться из-за отца? — Миссис Пэт, как вы думаете, со мной что-то не так? — Вергилий поднимает голову, глядя на экономку прямо. Та отрывается от натирания приборов, изумление на ее лице такое искреннее, будто он спросил что-то невообразимое. — Что? Милый мой, конечно же, нет! Кто мог такое сказать! — Вы не думаете, что я «холодный»? — он до сих пор не понимает, как это может относится к нему. Миссис Пэт озабоченно обходит длинный стол и подходит к ним. Ее взгляд такой обеспокоенный, точно она решила, что они пропустили время ужина и не поели во время. Ее горячая ладонь ложится ему на щеку. — Детка, кто вообще мог про тебя такое подумать? Вы двое самые чудесные дети, каких я когда-либо встречала, — вторая ее рука перемещается Данте на макушку, — никогда не верьте тем, кто станет говорить иначе. Вы особенные, уникальные. И я никому не позволю обращаться с вами дурно. Вы поняли? Она, кажется, не говорит ничего особенного, но они с Данте одновременно берут ее за руки. Она тоже всю жизнь с ними. Чаще всего строгая, но ее строгость они воспринимают не серьезней стаи рассерженных гусей — тем их никогда не догнать, а дразнить их можно бесконечно. Но в ней было что-то, как в старом Томе. Утешающее и надежное. И Вергилий теряется. Он не может сказать, что они подслушали ссору родителей, и что теперь он боится, что маме он не нужен, но искренность момента так сильна, что он не выдерживает. — Я часто скармливаю свою еду Гёте… *** — Грю! — Данте появляется рядом, сходу усаживаясь на свободный стул рядом с Вергилием, — еще этого пойла. Бармен поднимает руку к многочисленным листовкам, висящим над баром, вытягивает одну. — Здесь написано, ты еще не погасил прошлый долг. — Дай мне посмотреть, наверняка ошибка. Тот смотрит на Данте, а затем уводит грязный лист назад. — Нет никакой ошибки. Будешь еще должен, — он дописывает что-то и прячет среди множества таких же, наливает новый бокал и ставит на стойку. — Ты выглядишь мрачнее, чем, когда я уходил, — сообщает младший, подвигаясь так, что локти касаются. Вергилий замечает, что границы личного нарушать он любит. Или его просто будоражит демоническое в нем. Вряд ли он сам это понимает тогда. — Я все еще не вернулся домой, — доверительно отвечает он, наклоняясь к его уху, будто выдавая секрет, но Данте это, похоже, забавляет, он подхватывает моментально. Двигает поближе свой бокал, подается к нему еще. Они склоняются как два заговорщика, почти соприкасаясь висками. — А ты покажешь, как скачешь в пространстве? — В баре, где собрались все охотники на демонов? Данте улыбается ребячливо, веселье вспыхивает в нем моментально. — А что, тебе слабо? — насмешливо тянет он, и его темные ресницы опускаются, четко обозначаясь. Какая забавная игра. Губы у Вергилия сами по себе растягиваются в усмешке. — Ну, давай, — подначивает мальчишка, толкая его плечом и прижимаясь вплотную. — А когда они все похватают ружья, что ты будешь делать? — Я скажу: «Сядьте, идиоты. Вам за него никто не заплатит». Вергилий хмыкает смешливо, Данте, теряя напускную серьезность, тут же расцветает, поймав его реакцию. Он пьет, но улыбка все еще играет у него на губах, хотя на Вергилия он не смотрит. — Что ты узнал про этот заказ? Мальчишка вздыхает, проскользив локтями по стойке, подпирает голову рукой. — Нужно начинать с заброшенного дома, где демона встретили впервые, — он протягивает руку и начинает водить пальцами по расшитому узору на рукаве Вергилия, — там уже прошлась вся толпа охотников и полиция. Я вообще сомневаюсь, что там можно что-то найти. — Я помогу тебе. — Ты умеешь брать след? — иронично щурится мальчишка. Его пальцы приятно перебирают по руке, а затем исчезают. — Я много чего умею. — Ты только говоришь, но я до сих пор ничего не видел. — Поверь мне, дорогой брат, я тебя не разочарую. *** Спустя несколько дней, отец позвал их в оружейную. Оружейный зал отца напоминает музей, только ни один музей не имеет столько ценностей. И ни один эксперт не может рассказать об оружии столько, сколько может их отец. Оружие в витринах, на стенах и на стойках. Мечи, щиты, и копья; ружья, револьверы, что-то сверкает, что-то почти уничтожено временем. Каждый предмет имеет свое прошлое, но отец не часто им делится. Он говорит, что люди написали о нем тысячи историй, и что они могут прочитать их сами, если пожелают. Они с Данте могут открыть любые двери, просто сорвав с петель, но эти им не поддаются, и они всегда закрыты. После той ссоры родители помирились. Мама снова беззаботно щебетала в присутствии отца, говорила «любовь моя», звала его слушать свою игру на арфе. Но Вергилию казалось, что-то было не так, и в отце что-то переменилось. Мама этого не замечала, они с Данте наблюдали из-за высоких рядов графинов и супниц. Слова мамы о себе Вергилий старался забыть, про остальное не думать вовсе. Отец уверенно пересекает зал, подходит к невзрачному стеллажу, они даже не сразу замечают, что он оттуда достает. — Я оставляю их вам, — просто говорит он, и они с братом разом поворачивают головы, — они последнее воплощение моей силы в нижнем мире. У отца в руках два меча. Один в ножнах, другой замотан холщовой тканью, видно лишь острое навершие. Отец рассматривает их безразлично, точно они ничего не стоят, лишь безделицы, но Вергилий чувствует, как от волнения зачастило сердце. Отец отдаст им настоящие мечи! Не деревянные, не тренировочные, магические. Они с братом с нетерпением переглядываются, им хочется тут же потрогать оба, но они не решаются. Момент кажется особенным, хотя отец, кажется, вовсе думает о другом. Взгляд его не обращен на них или на оружие в руках. — Мятежник раскрывает потенциал владельца, он сила в чистом виде. Его мощь будет расти вместе с обладателем, у этого оружия нет границ, — отец выставляет вперед двуручник. Острие с легким стуком ударяет о пол, и ткань частично соскальзывает, показывая эфес и лезвие. Вздох восхищения вырывается почти одновременно. Меч с них высотой, рукоять и гарду соединяет рогатый череп, а лезвие почти зеркально отражает их обоих. Все прочее оружие, что они видели до этого, меркнет. Он кажется подлинным, материальным среди иллюзорного, а все остальные предметы рядом блекнут и теряются. В нем будто есть какое-то сияние. Вергилий хотел бы таким обладать. Отец оставляет его и вытягивает вперед второй. — Стихия Ямато тьма. Обладателю вначале придется освоить ее, но он, как и Мятежник, проводник. Он разовьет потенциал, направит силу. Эти мечи равные друг другу. Вергилий смотрит на черные ножны, замечая, что они не отражают свет, точно поглощая его, но как Мятежник, этот меч кажется единственным реальным предметом здесь. Мечи не одинаковые, это, конечно, немного расстраивает. Данте наверняка думает о том же сейчас, но отец сказал, что они равны по силе. И самое важное, что он подумал о них двоих, он делает подарок и ему и Данте. От этой мысли становится еще лучше. — Какой кому достанется? — спрашивает Вергилий. — Когда придет время, меч сам выберет себе владельца. Это не мне решать, — он говорит равнодушно, в нем будто что-то выключено. Вот так просто, без всяких церемоний, он сообщает им о самом ценном своем подарке. Он убирает оружие, молчит, будто забыв об их присутствии, а они с Данте не решаются его прервать. Представляют меч, которой когда-то станет их, и гадают, каков будет выбор. Когда он наконец заговаривает, Вергилий еще мечтает о том, как хотел бы подержать оба подарка. — Я не поздравлю, когда меч явится одному из вас. Я бы желал, чтобы вам вовсе не довелось обрести их, потому что это не будет мигом вашей радости. Они придут в час нужды. — То есть мы можем ждать еще долго? Или можем не увидеть никогда? — разочарование в голосе Данте вспыхивает ярко, Вергилий чувствует его как собственное. Подарок, который нельзя забрать, а, когда он явится, они будут несчастны. — Я не заметил, как промчались два тысячелетия. — Это слишком… — начинает Вергилий. — …долго! — подхватывает Данте. — А можно, они пока постоят… — … в наших спальнях? — А мы тоже будем жить два тысячелетия? — А вы хотите? — ровно спрашивает отец. Они с Данте не находятся с ответом, переглядываются. Им и целый год кажется вечностью. Лето как одна жизнь. Срок в шестьдесят-семьдесят лет — что-то за гранью осмысления. Они не обсуждали с Данте прямо, но они всегда думали, смерть вообще сделает для них исключение. — Я видел закаты и рассветы бесчисленное количество раз, — продолжает отец, — люди вокруг меня умирали, умирали города и цивилизации. Воспоминания об этом желтеют и стираются, как все в бесконечном беге столетий. Я жил еще дольше в верхнем мире до этого. Я благословлен не испытывать чувств, но вам я сожалею. Сожалею, что в вас искра бессмертия, заключенная в человеческое сознание. Вы будете горевать, любить, радоваться и сожалеть, нести все это чередой бесчисленных утрат. Вергилий не очень понимает. Наверно, потому что ничего не знает про утраты, но слова отца отдают горечью, глаза у него полны печали, хотя он говорит, что ничего не чувствует. — Но ты ведь… любишь маму. И Беатриче. И Гёте, — добавить про них с братом Вергилий почему-то не решается. Отец переводит на него взгляд, и выражение его лица меняется, как волна накатывает на берег — миг, и переменилось. Радужки как расплавленное серебро, а зрачки как ледяные омуты. Оттенок этих чувств Вергилий не улавливает, но ему тяжело смотреть на него в ответ, он снова чувствует за этим что-то нечеловеческое, пугающее. Точно он видит далеко не то, что есть на самом деле. — Человеческая натура противоречива, вспыхивает ярко, горит лишь миг и угасает. В вас искра вечности, оставить ее или погубить — вам решать, не мне. Но я, разумеется, жду, что вы пойдете по моему пути, а не по стопам людей. Силы, что есть в вас, хватит погасить пожар эмоций, — он молчит, а затем добавляет, глядя на Вергилия, — по крайней мере, хотя бы в одном из вас ее должно хватить.