The unforgiven

«Sweet dreams are made of this Who am I to disagree I travel the world and the seven seas Everybody's looking for something»

Беззвездная ночь, воздух звенит от мороза. Вергилий ждет на улице, заложив руки за спину — мальчишка в баре обсуждает заказчиков, заказы и деньги. Эти разговоры он слышал множество раз, они надоели ему еще в своем мире. Охотники на демонов — отребье всех мастей. Мнят себя защитниками человечества, а меж собой грызутся и убивают из гордыни, спеси, алчности. Повторяют слезливые сказки, что на путь толкнула утрата близких, а на деле — врожденная тяга человека к насилию. И вся охота — ловушки да западни. Ловят безмозглого низшего и бросаются всей сворой, как терьеры на медведя, потому что в одиночку бесполезны. Он их не переносит. Музыка за спиной то усиливается, то приглушается, люди проходят мимо, пьяные невольно задевают его плечом, но его это не раздражает, потому что он вдруг ловит себя на том, что мир ощущается нереальным. Люди нереальны. Вергилий касается ткани собственного плаща, осязая фактуру, но сознание воспринимает это отстранено. Пространство исходит рябью, затем включается красками. Он улавливает силу верхнего мира: Данте где-то в толпе своих знакомых в баре, Вергилий ловит концентрацию на нем и тут же теряет. Он будто пьян, хотя к алкоголю не притрагивался. — П-прощу… пардон! — какой-то человек, спотыкаясь, цепляется за его плечо, Вергилий видит перед собой лишь тень. Сознание выхватывает запах табака и пива, и тут же уводит внимание на другое. Человек роняет бутылку, стекло касается асфальта и исходит трещинами, а затем осколки начинают расходиться на части. Очень медленно. Он может их пересчитать и угадать траекторию полета до того, как они разойдутся совсем. Вергилий закрывает глаза, прикладывает пальцы к переносице. Сколько миров он пересек? Он слишком долго путешествовал — миры сменялись, и реальности перетекали из одной в другую, теперь остановка ощущается, будто он соскочил с поезда на огромной скорости. Тело еще ловит инерцию, хотя поверхность неподвижна. Он смотрит на свою руку. Тускло вьется по рукаву серебряный узор. Стершийся, посеревший от времени, он выглядит иначе чем, когда он отправился в путь. Он пообещал своему брату, что все исправит, тот его дождется. Вергилию только путь найти, а время значения не имеет. Его будет ровно столько, сколько он сам решит. У него чернеют кончики пальцев, появляются когти, вкус пепла и железа во рту становится ярче, и спазмом перехватывает горло. Он ловит ускользающий контроль, с силой упираясь ладонью в стену. — Эй, парень… Ты в порядке? Перебрал? — Ой, да оставь ты его… Монотонно грохочет музыка, но при всех недостатках у нее четко выраженный ритм — Вергилий концентрируется на нем. Разум постепенно приходит в баланс, и резервы сил, стягиваясь внутри, начинают восстанавливаться. Слабость — нежданная, головокружительная, отпускает его так же резко, как и возникла, а люди, обсуждающие, нужно ли ему помочь, мгновенно отшатываются. Лиц он не видит, но сердца у них заходятся в бешеном ритме. Он, должно быть, потратил слишком много сил, ему нужно было остановиться раньше, иначе с ним бы такого не случилось. Развернувшись, он возвращается в паб. Его место, которое кто-то успел занять, тут же освобождается, он садится обратно и одним движением осушает содержимое своего бокала. — Ого! Еще не видел, чтобы бурбон глотали как воду. Еще налить? Вергилий игнорирует бармена. У алкоголя нет вкуса. Он кратко ведет пальцами по столешнице — лакированное дерево, щербинками исходит поверхность, ребристо ощущается кожей, он с закрытыми глазами может понять, что это. Мир больше не кажется иллюзорным. У стойки вновь собрались какие-то люди, но их толпа очень быстро редеет. Люди стремятся убраться от него подальше, зато почти сразу возвращается мальчишка. Ну, конечно. Данте касается его локтя, а затем плеча в неосознанном жесте, вертится рядом. Пока Вергилий восстанавливается, сила проявляется в нем ярче, а высшие тянутся к тому, кто сильнее, хотя младший этого не знает. Вергилий ведет языком по губам — вкус металла и пепла не перебил и полный стакан крепкого алкоголя. — Грю! Что вы все сегодня такие смурные? — беспечно заявляет Данте, громко поставив пустой бокал на стойку. — На баре заказов мало, — хмуро отзывается медведь. Его огромные руки двигаются так же проворно, но едва подрагивают. Мальчишка обходит сидящего Вергилия, невзначай скользит рукой по его спине от одного плеча до другого. Это приятно, по загривку проходят мурашки. — Грю обычно не заткнешь, он постоянно что-то рассказывает. Вергилий моргает. Бармен лишь тень, оплетенная линями вен, сердце гоняет кровь. Он уводит взгляд, теряя интерес. — Ты обсудил все дела? — Ты заскучал? — хмыкает Данте, опираясь о столешницу рядом. Мальчишку привлекает сила, она греет, как солнце согревает змей. Высшие либо пресмыкаются перед сильным, либо бросают вызов. А бессознательное в Данте тянется к нему. Родная кровь. Еще немного — прижался бы совсем, но человеческий рассудок не дает. — Мне и не становилось интересно. — Да, сегодня здесь как-то… — он делает неопределенный жест рукой. Вергилий ловит его за запястье в той же фамильярной манере, как тот только что трогал его. Сила переходит от его пальцев к младшему, но резонанса это не вызывает, демон не просыпается, однако глаза у Данте темнеют до цвета штормового неба. Да сознает ли он вообще, кто он есть? Или мнит себя одним из них? Обсуждает с этим сбродом охоту на демонов, похваляется победами, но истинной принадлежит тем же, на кого охотится. Такое не вытравить, как ни пытайся. — Пойдем. Мне здесь надоело, — говорит Вергилий, поднимаясь и увлекая мальчишку за руку, будто неразумное дитя. — Ладно-ладно. Прогуляемся до моей тачки, — сговорчиво откликается Данте. Он сейчас за его силой пойдет куда угодно. Они не разговаривают по пути. Как и его брат, Данте чередует развязность с замкнутостью, но в нем меньше горечи. Глаза не такие холодные; когда он улыбается, улыбка касается и их; с людьми ему легче. В нем есть что-то еще, Вергилий не разглядел пока. Каков же его близнец в этом мире, и что с ним стало. Вергилий готов пройти мимо, но Данте останавливается рядом с машиной. Ярко-красная, с откидным верхом, который сейчас поднят. — Это не Додж, — рассеяно замечает Вергилий. — Нет. Это Остин-Хили шестьдесят девятого года. Залезай. Располагайся. Немного бардак, извиняться не буду. У этого авто нет хищной плавности линий, он меньше, внешне будто игрушечный, у него круглые фары. Немного напоминает машину отца, как он смутно запомнил ее в детстве. Хотя машина отца внешне ассоциировалась у Вергилия с катафалком. Он садится на пассажирское, пока мальчишка возится с зажиганием, греет дыханием руки и запахивается в куртку. Дверь хлопает с дребезжащим звуком, ноги утопают в пустых бумажных пакетах и жестяных банках. — Мой брат говорит, что существует Додж и остальные машины. «Остальные машины» тем же тоном, как ты говоришь о пойле из бара. Я думал, вы совпадете в выборе. — Твой брат, в смысле я из другой реальности? — насмешливо щурится мальчишка, — и какой у него? — Понятия не имею. Такой, от которого глохнут все вокруг. Он любит его больше всех своих женщин. — Твой брат меня уже бесит. У него что, много денег и женщин? — он начинает выруливать на дорогу. — Денег нет, женщин — да. У тебя иначе? — А ты что, видишь, что мы сидим в шикарной тачке с горячей девочкой на заднем сиденье? Вергилий оглядывается назад, точно хочет проверить. Заднее сиденье завалено коробками, над ними торчит гриф электрогитары. Все же, какие-то вещи не меняются. — Тачка шикарная, — смешливо комментирует он, пытаясь оттолкнуть грязный пакет ногой. Данте фыркает, закатывая глаза, тянется к круглой ручке, включая музыку. Радио шипит и плюется, звук появляется не сразу. — Расскажи о нем, — бросает младший между делом. — О ком? — О твоем брате. Вергилий молчит. Как можно уместить все, что он знает? — Он другой, вы не похожи. Не во всем. Внешность описывать не буду, ты видишь меня. Он упрямый, стойкий, холода и огня в нем в равных долях. В погоне за победой может сжечь полконтинента, другую половину обрушить. Как бы отчаянно дела не повернулись, никогда не останавливается, никогда не сдается. Дай ему веревку — он повесит всех вокруг, но никогда не повесится сам. — Звучит хорошо, но он как будто жестокий? Ты точно описываешь его, а не себя? — на последнем мальчишка едва улыбается. — Ты считаешь, я жестокий? — Старая карга сказала, у тебя глаза того, кто может убить и не испытывать сожалений. — Ты же не веришь всему, что тебе говорят, — Вергилий скрещивает руки на груди, — жизнь обошлась с ним хуже, чем со мной. Но больше всего он желает защищать людей от демонов. Данте поворачивает на него голову, задумчиво скользнув по нему взглядом. — Ты будто не слишком веришь в эту идею. — Я не слишком люблю людей. — Я заметил. Старина Грю обычно может разговорить кого угодно, к концу вечера они уже лучшие приятели. С тобой у него не вышло. — Какая жалость, — отвечает он, но жалости в его голосе нет и близко. Мальчишка не может понять, что ни один человек не хочет находится рядом с демоном, — ну а ты? Расскажешь мне о своем брате? — Я еще мало узнал о твоем. Вергилий дергает какой-то рычаг под креслом, оно отъезжает дальше, так что он может вытянуть ноги, под сапогом хрустит жестяная банка. — Превосходная машина. — Кончай издеваться. Ты пешком пойдешь. — Не пойду, — Вергилий сцепляет руки в замок за головой, потягиваясь, и на выдохе у него вырывается облако пара. *машина Данте в аниме Devil may cry похожа на Austin-Healey 3000 (марка спортивных автомобилей, выпускавшихся в Великобритании с 1953 по 1971 год). *** Когда отец не спустился к завтраку, они решили, он задержался в кабинете или библиотеке. Через полчаса миссис Пэт, забеспокоившись, что кофе остывает, велела им сидеть смирно, куда-то ушла, но быстро вернулась. Явился мистер Грач, строгий и траурный в своей черной одежде. Затем пришел старый Том, заявив, что машину из гаража не выгоняли, а все лошади на конюшне. Они с Данте сидят на своих местах, утренний свет красиво окрашивает цветное окно. Вергилий поднимает край скатерти, заглядывая под стол — Гёте тоже нет. Он выпрямляется и, пока никто не видит, перекладывает жареный хлеб из своей тарелки на общее блюдо. — Мистер Эйджфорс не давал распоряжений насчет поездки в город. — Может, он решил прогуляться? — Тогда бы собака пошла за ним. Я видел Гёте в холле на первом этаже. Вергилий незаметно толкает Данте локтем, достает из кармана новую рогатку. — Как?.. у тебя же ее забрали! — шепчет младший, придвигается к нему, но Вергилий только улыбается, пряча рогатку обратно. Почему-то держать деревянный меч можно, а стрелять из рогатки неподобающе. Миссис Пэт всегда их забирает. — …а миссис Эйджфорс? — продолжает учитель. — Всю ночь мучилась бессонницей, бедняжка. Конечно же, я еще не ходила будить ее. Если отец где-то задерживается, то они могут провести время с Данте. Вергилий отряхивает руки, и они с братом тихо отодвигают стулья, чтобы уйти, пока остальные слишком заняты. — Куда это вы, молодые люди? — мистер Грач встает над ними черной тенью, — если вы не забыли, то у вас занятия сегодня. — Я тренируюсь с отцом в это время… — начинает Вергилий. — Мистер Эйджфорс, очевидно, занят другими делами. До этого вы будете заниматься со мной. Но отец не появляется и к полудню. Миссис Пэт звонила поверенному и деловым партнерам в городе — никто не назначал встреч. Садовник обошел весь сад, а старый Том верхом объехал ближайшие поля в округе. Отца нигде нет. Маму они видят уже за обедом. Пшеничные волосы красиво струятся, выделяясь на ее темно-синем платье в пол. Она не может сидеть на месте, тонкие браслеты звенят на запястьях, когда она то поднимается, подходя к окну, то садится во главу стола обратно. Запах гиацинтов и талой воды перемещается за ней на каждый взмах руки. К еде она не притрагивается, и все чаще касается пальцами висков — верный признак надвигающейся мигрени. — Что он сказал вечером? Может, дела в Фортуне? С храмовниками он часто общался последнее время… — Я обзвонила всех, миссис Эйджфорс, — экономка постоянно оглядывается на телефон, — машина в гараже, и никто не заезжал, главные ворота не отпирали. Вергилий размешивает ложкой суп, зачерпывает и выливает обратно. Полная тарелка — такая пытка. Данте со своей уже справился на половину, надо поменяться с ним. — Может, стоит обратиться в полицию?.. — Он забрал какие-то вещи? — перебивает мама. — Нет. В холле начинает выть Гёте, экономка вздрагивает, а мама прикладывает пальцы к виску. — Почему он оставил собаку в доме? Мистер Эйджфорс всегда берет ее с собой. Вергилий не понимает, почему все так беспокоятся. Разве они не знают отца? В мире нет никого, кто может сравниться с ним в силе, царапины заживают на нем еще быстрее, чем на них с братом, и двигается он с мечом так стремительно, что невозможно рассмотреть. Что может с ним случится? — А можно мы пойдем в сад? — спрашивает Данте, но его никто не слушает. — … я думаю, стоит позвонить в полицейское управление, миссис Эйджфорс. Нужно начать поиски как можно скорее, — мистер Грач опирается о спинку стула перед собой. Он не сел за стол. — Я полностью согласна, — поддерживает экономка. — Я больше не хочу, — встревает Вергилий, отодвигая тарелку брата, с которым они поменялись. — Пока все эти вопросы улаживаются, я заберу мальчиков на дополнительные занятия, — продолжает Грач. Они с Данте разочарованно вздыхают. Сидеть со старым учителем! Мама утомленно закрывает глаза рукой, будто не слушая, что говорят. — Уберите эту собаку из дома. *** Полицейские все же появляются по настоянию учителя. Мужчина и женщина, оба в форме, они поочередно разговаривают со всеми в поместье. Пропадали ли ценные вещи? Не снимали ли деньги со счетов в банке? Что за дела с некой организацией в Фортуне? А были ли у мистера Эйджфорса ссоры с женой? Какие бессмысленные вопросы, но они с Данте вертятся вокруг закрытых дверей. В их обособленном мире все люди из города — невероятное событие. Мистер Грач прервал урок, чтобы ответить на вопросы полиции. Он оставил им задание, но они выскользнули из классной комнаты, как только он ушел. Они сталкиваются с женщиной полицейской в коридоре. У нее короткие темные волосы, необычный головной убор, и лицо кажется очень добрым. — О… вы близнецы, — она смотрит на них сверху вниз, и улыбается, будто увидела что-то невероятное вроде маленьких щенков, — вас совсем не различить, да? И вы так похожи на своего папу. Они с Данте переглядываются, словно это утверждение спорно. — Мы тоже можем ответить на вопросы, — уверенно говорит Данте, пряча руки в карманы. Она смотрит на них, вновь улыбнувшись, но не похоже, что воспринимает всерьёз. — Папа говорил вам, что куда-то собирается? — мягко спрашивает она. — Нет. — Когда вы видели его в последний раз? — Вчера вечером в библиотеке, — отвечает Вергилий. — А он когда-либо отлучался, никому не сказав? — Отец ни перед кем не отчитываться, — серьёзно говорит Данте, — он не выносит бессмысленных вопросов. Если ему что-то нужно, он просто это делает. Полицейская склоняет голову едва, брови у неё поднимаются. — Вот как, — медленно говорит она, — он очень строг? Ваш папа? — При чем здесь это? — хмурит лоб Вергилий. — Хочу лучше его узнать, чтобы понять, куда он мог пойти. — Может, он в оружейной, — пожимает плечами Данте. — Да, может быть, он там! — тут же подхватывает Вергилий. — В доме? — недоверчиво переспрашивает она, — И где это? — Мы покажем. — Нужно только достать… — … ключ! — Если вы отвлечете маму… — … мы откроем оружейную. Глаза у нее быстро перебегают от Вергилия к Данте, как у человека, что смотрит теннис. Они оба замолкают, выжидательно глядя на нее в упор, но полицейская начинает колебаться, во взгляде у неё мелькает растерянность. — Лучше поторопится, — уверенно говорит Вергилий, чтобы не дать ее сомнениям развиться. — Да. Время уходит, — вторит Данте, копируя нетерпеливый тон отца. — Так, — она едва встряхивает головой, будто прогоняя некие мысли, — я поговорю со своим коллегой. Если ваш отец в доме, не волнуйтесь, мы найдём его. — Мы не волнуемся, — отвечают они в один голос. Она как-то странно смотрит на них, достает блокнот, и, что-то записав, уходит. Они с Данте остаются в коридоре вдвоем. — …и как ты собирался найти ключ? — старший глядит вслед полицейской. — Как-нибудь. Почти сработало же! — «Время уходит», — передразнивает Вергилий, и Данте шутливо его толкает. *** Классная комната просторна, хотя она лишь для них с Данте. В центре две парты, напротив высокая кафедра для учителя, доска. Меловая пыль кружится, оседая в столбе света. Мистер Грач зачитывает им правила спряжения латинских глаголов, расписывает их на доске. Вергилий сидит, подпирая голову рукой, учителя слушает в пол-уха. Он привык, что в это время отец гоняет его по тренировочному полю, энергии в нем через край, заниматься учебой не хочется. Но отца нет уже вторые сутки. Данте отвлекает его, показывая карикатуру на мистера Грача. Вергилий хмыкает, протянув руку, дорисовывает ему котелок на голове. — Я не мешаю вам, молодые люди? Вы, вероятно, уже свободно разбираетесь в окончаниях глаголов? С момента исчезновения отца, полиция приходила уже дважды. В доме все замерло в каком-то недобром ожидании, все неуловимо изменилось. Мама не выходит ни обедать, ни ужинать, и никого к себе не пускает. Они нашли в библиотеке запрещенные книги, но никто не помешал их забрать. Когда они подрались в саду, и Данте запачкал кровью белую рубаху, миссис Пэт просто дала Данте другую, не отругав. Мистер Грач учит их мертвым языкам, загружает заданиями, прячась за высокими стопками учебников, и лицо его кажется еще более серым, щеки впалыми. Даже старый Том, всегда добродушный, совсем поник. — Можно мы потренируемся с мечом? — спрашивает Вергилий. — Нет. Вы пропустили часть учебной программы, многое нужно наверстать. — Отец говорит, я нагоню это впоследствии. — Сейчас за ваше образование отвечаю я. Мистер Эйджфорс нанял меня для этого. — А когда он вернется? — встревает Данте, но учитель не спешит отвечать. — Почему все так беспокоятся? — добавляет Вергилий. Мистер Грач, кажется, теряется, перелистывает учебник, как будто ответы там. Слова он подбирает медленно и начинает издалека. — Я знаю мистера Эйджфорса давно. Еще мой отец был в хороших отношениях с отцом вашего отца, вашим дедом, — они с Данте переглядываются, — мистер Эйджфорс — человек чести, старой школы, и один из самых великодушных и благородных людей, которых я знаю. Он очень важен, он делает для Ред-Грейва гораздо больше, чем мэрия, да, что уж там, чем кто-либо. Он невероятный человек, выдающийся. Вы не представляете, скольких людей потрясло его исчезновение. — Но он вернется, — пожимает плечами Данте, — он не может не вернуться. Чего волноваться? — Он справлялся с проблемами и похуже, — уверенно добавляет Вергилий, — нужно просто подождать. Учитель смотрит на них, в его бесцветных глазах мелькает что-то вроде сожаления, точно он знает что-то, чего не знают они. — Конечно же, вернется. А теперь мне нужно, чтобы вы занялись грамматикой. Мистер Грач не выглядит убежденным, хотя хочет им казаться. Но, как он может сомневаться, ведь он сам сказал, что отец невероятный. Он не может не знать, какой он. Только в одном он все же ошибся: у них нет родни по отцовской линии и не может быть. Все знают, что демоны рождаются из хаоса и тьмы. *** Мамина спальня утратила краски — солнце не заходит в ее комнату на закате. Открытые в сад двери несут запах дождей, смешиваются с ее любимыми духами. В глубине комнаты высокое кресло, мама сидит в нем, опираясь одной рукой о подлокотник. Лицо кажется застывшим, волосы тускло белеют, и под глазами тени, но она все так же прекрасна. Как и всегда. Отца нет уже третий день. — Я просила не беспокоить меня, если нет новостей, — сообщает она, равнодушно скользнув по ним с Данте взглядом. Миссис Пэт стоит за ними, обнимая их за плечи. — Миссис Эйджфорс, мальчики очень хотели увидеть вас. Вы не приходили к ужину, они скучают по вам. Мама подпирает голову другой рукой, неопределенно махнув кистью. За ее спиной стена, расписанная райскими птицами и красивыми цветами. Миссис Пэт подталкивает их вперед, они с братом подходят к матери. — Может, желаете чего-то? Горячего шоколада? Я приготовлю, как вы любите, — экономка отряхивает передник, беспокойно сцепляет руки между собой. — Я не хочу. Они не видят миссис Пэт, но в воздухе витает ее тревога. Она всегда нервничает, если распорядок нарушают. Но мама не смотрит на нее, переводит глаза на двери, ведущие в сад, и экономка выходит. Данте прижимается к маминым коленям, тянет к себе ее руку. Вергилий не решается сделать то же — отец говорит, он слишком взрослый для этого, щеки у него невольно краснеют от неловкости, он сжимает пальцами край своей рубахи. Если бы ему было легко с родителями так, как легко с братом. С ним объятия никогда не кажутся лишними. Он помнит мамины слова о себе, но ему хочется думать, он ошибся. Он, должно быть, просто расстроил ее, ведь он недостаточно старается, ничего особенного не добился. Глупо ждать, что она оценит. Ему хочется обнять ее, но он боится, что она оттолкнет, и остается просто стоять. Отец говорит, ему нужно заботиться о матери и брате, когда его нет. Мама безучастно смотрит в сторону, не пытается обнять Данте в ответ, она кажется такой печальной. Если бы отец был здесь, все бы сразу изменилось. Но на поиски бросили всех, а результатов нет. И вестей нет. — Мы найдем отца, — говорит Вергилий, но звучит неуверенно. — Да, мы найдем, — тут же поддерживает Данте, — с ним ведь не могло ничего случиться? Сквозняк касается тонких штор, где-то в отдалении прокатывается гром. Мама их как будто не замечает. — С ним не может ничего случится, — уже тверже добавляет Вергилий, — может, он отправился к вратам между мирами? — …он одержим идеей о каких-то вратах, — вдруг произносит мама, но говорит словно сама с собой, — бредит о них. Врата, врата… Все повторял, что у него не хватит сил. Я устала это слушать, я велела ему больше не заговаривать об этом. Как он разозлился… какой же пугающий он бывает. — Что он сказал про врата? — спрашивает Вергилий, но мама не реагирует. — Он говорил, что у него уходит время, что он проиграл. Ему. — Кому? Запах гиацинтов рядом с ней такой яркий. Одуряющий. Она прикладывает пальцы к виску. — Отец говорит, что барьер между миром людей и демонов может не выдержать, — осторожно начинает Вергилий. Данте поднимает голову с маминых колен, смотрит на нее. Она прикрывает глаза рукой, бескровные губы у нее горько изгибаются. — Какие глупости. Он просто бросил меня. Но он клялся. Клялся… — она судорожно вздыхает, будто подавляя слезы. — Мы найдем отца, — Данте старается заглянуть матери в глаза, подается ближе. — Может, он отправился восстанавливать врата? — говорит Вергилий младшему. — Как же он мог так поступить… — мама морщится как от головной боли, голос у нее прерывается. — Да! Иначе бы он так не задержался, — подхватывает Данте. — Но как мы отыщем их? — Он показывал мне книги. Они должны быть над городом. — Как они могут быть над городом? Мы бы их видели, — возражает Данте. — Хватит этих выдумок, — мама глубоко вдыхает, будто только сейчас их заметив. Пальцы ее белеют, когда она крепче сжимает подлокотник. — Это не выдумки. — Верхний мир… — Довольно, — устало обрывает она, закрывая глаза ладонью, — я не хочу это слушать. Это просто чушь, вы верите всему, что он рассказывает, но он просто повторяет какие-то забытые сказки. Если он оставил нас, все это поместье теперь будет на мне, я понятия не имею… как я буду с этим справляться? Что подумают обо мне люди! Они с Данте расстеряно оглядываются друг на друга. Почему мама думает о таких несущественных вещах? — Он сам создал врата. Демоны верхнего мира… — Боже, почему я слушаю эти бредни снова? Он помешался, вы повторяете за ним это помешательство. Никто мне не поможет… Плечи у нее вздрагивают, в голубых глазах проступают слезы, и она закрывает их ладонями. — Повзрослейте оба! Не существует никаких врат. И демонов тоже не существует. Это сказки для детей, — резко заканчивает она, и ее фраза повисает в тишине. *** Небо в облаках, и закат смешивает темно-синий с золотым. Где-то далеко мелькает молния, запоздало докатывается гром. Вергилий уверенно идет вперед, его высокие сапоги собирают всю влагу с травы и листьев, Данте не отстает. Они заворачивают во двор обширной пристройки, где, не умолкая, слышится лай и скулеж — псарня. Все слишком заняты поисками, чтобы следить за ними. Внутри длинный проход с просторными вольерами. Шум, бесконечное мельтешение, черные, коричневые носы тут же приникают к решетками, когда они проходят мимо. Возбужденный лай и суета усиливаются. Гёте заперли в вольере с остальной сворой, найти его среди одинаковых собак было бы невозможно, если бы у него единственного не было ошейника. — Я открою, а ты не давай остальным сбежать, — говорит Данте, останавливаясь у одной из клеток. — Гёте! Гёте! Иди сюда, — едва звякает щеколда, и дверь приоткрывается, все собаки пытаются вырваться на волю. Вергилий заталкивает лобастые морды обратно, цепляет крупного пса за ошейник, быстро вытягивая, а брат захлопывает клетку. Гёте шумно отряхивается, бегло суется к ним мордой, а затем тут же опускает нос в землю. — Ищи отца! Собака начинает вертеться по проходу, а затем выбегает на улицу. Их с Данте он никогда особо не слушался, но в чем они могли бы быть уверены, Гёте всегда будет искать своего хозяина. Пес выносится за ограду, летит в поля, а они спешат следом, чтобы не потерять в высокой траве. Мелькают рыжие пятна на белой спине, вспыхивают в закатном солнце, пес мчится уверенно, взяв какой-то след, и они с Данте бегут с ним наравне, не отставая. Взлетают встревоженные птицы, ноги и тонкий свитер на животе быстро становятся мокрыми от дождевой воды. Гёте пересекает поле и влетает в сумрачный лес. Проносятся стволы высоченных сосен, и ноги вязнут во мхе, но они не останавливаются. Собака перескакивает поваленное дерево, Вергилий прыгает, но следом крутой овраг. Ноги оскальзываются в грязи, и в спину ему по инерции влетает Данте, они кубарем летят вниз, ломая сухие ветки, ударяясь о корни. Они падают друг на друга, запутавшись в ногах и руках, под щекой сыростью пахнет земля и еловые иголки впиваются в кожу. На мгновение воцаряется полная тишина. — Больно… слезь, — тянет Вергилий. Руку обожгло, он поднимает ее к глазам. Перепачканная землей ладонь с прямым порезом поперек, кровь мешается с налипшими листьями. Данте охает, скатываясь с него. Он такой же мокрый и весь грязный, в волосах лесной сор и паутина. Гёте вертится вокруг, сует поочередно свой нос каждому в лицо, снова опускает голову в землю, а затем ныряет в высокий папоротник. Белая спина, мелькнув, исчезает. Лесная прогалина покрыта болотистыми травами и мхом. Вергилий вытирает руку о листву, глядя, как порез на ней затягивается. Где-то высоко перекликаются совы, ветер шепчет множеством голосов в кронах. Они вертят головами, поочередно зовут собаку, но ее нигде не видно. Солнце клонится за горизонт, и все острее ощущается сырой холод. Они блуждают, почему-то раз за разом выходя на одну и ту же поляну, но следов отца не видно. — Смотри. Ведьмин круг! — Данте указывает на ряд мухоморов, выросших по окружности. — Нужно найти собаку, — устало отвечает Вергилий. Чем темнее становится, тем меньше надежды, — он не зря сюда повел… — Я замерз. Они бродят по лесу, а затем садятся на поваленное дерево. Мокрая кора холодит ноги, они тесно прижимаются друг к другу, взявшись под руки. Пар вырывается изо рта у обоих. — Как мы найдем отца без собаки?.. — Как мы найдем дорогу домой? Они оба замолкают, задумавшись. Где-то щелкает сойка. — …ты думаешь, отец бросил нас? — спрашивает в тишине Данте. Вергилий моргает и, морщась, мотает головой. Отец никогда не нарушает своего слова, он всегда делает то, что говорит. Что это был бы за мир такой, если лучший отступается от своих обещаний. — Он не мог. Он говорил, нужно еще столько сделать. Вергилий вдруг думает, что отец всегда торопился, что он куда-то не успевал. Он говорил, что Вергилий все делает медленно, но один раз признал, что сам не рассчитал время. Он сказал, что всегда думал, время у него никогда не закончится. Неужели отец в чем-то ошибся? Они молчат. В тишине снова слышна перекличка сов, и мерным треском звучат сверчки. Кажется, они забрались очень далеко в лес. — Я никогда не брошу тебя, — вдруг заявляет Данте, — я обещаю. Вергилий смотрит на их перепачканные землей колени, промокшие сапоги, сумерки ложатся вокруг. — Я тоже. Никогда не брошу. Гёте так и не вернулся, и они больше никогда его не видели. Месяц спустя Беатриче погибла в пожаре — старый Том не успел ее вывести, задохнувшись в дыму, когда на конюшню перекинулся огонь. Мать похоронили на простом городском кладбище недалеко от раскидистого ясеня. Дрогнул барьер, весь их мир перевернулся, но они сдержали свои обещания.