The unforgiven

Они приезжают к Данте, когда на горизонте занимается рассвет. Вергилий не настаивал, чтобы тот забрал его к себе, но мальчишка почему-то решил, что его нельзя оставлять «в этих обносках посреди зимы». Данте бросает на входе ключи, пересекает сумрачный холл. Пахнет пылью и смазочным маслом. Вергилий замечает вдоль стен коробки, полные вещей, будто сюда только переехали, но достаточно увидеть стопку не разобранных счетов и писем, чтобы понять, что это не так. — Черт… опять отопление отключили? — Данте щелкает выключателями, вдоль стен загораются светильники, едва разгоняя полумрак. Вергилий проходит следом, рассматривает холл внимательней. Оружия у Данте не много, сплошь огнестрельное и какие-то его составные части. Все валяется на журнальных столах, на краю бильярда. Демонического оружия нет вовсе, не считая Мятежника, который Вергилий ощущает, но самого меча не видно. Почему? — Ты голодный? — мальчишка гремит чем-то на кухне, Вергилий сталкивается с ним на пороге. Тот держит перед собой раскрытую коробку, где одиноко лежит засохший кусок чего-то, что было едой когда-то. Вергилий поднимает глаза на младшего. — Я воздержусь. Данте захлопывает крышку, содержимое ударяет о борт с деревянным звуком. — Выпить? Ты хочешь что-то? — как ни в чем ни бывало интересуется мальчишка, бросая коробку на край письменного стола и снимает на ходу куртку, оставляя на диване. — Нет, — отзывается Вергилий. Здесь беспорядок больший, чем у его собственного брата. И запустенье. Дом не кажется обжитым, в нем как будто не появляются. На диване одеяло с подушкой — Данте, похоже, не поднимается спать наверх, точно желая сузить пространство. Вещи разбросаны на полу, и, очевидно, давно — мальчишка перешагивает их, не глядя. Вергилий не может представить, чтобы он сюда кого-то привел и не очень представляет, как он это выдерживает. Хотя, вероятно, если бы за агентством его собственного брата не присматривал Энзо, а в дальнейшем сам Вергилий, оно могло бы выглядеть так же. — Дай угадаю, ты думаешь, как я живу в такой помойке? — мальчишка пытается что-то прибрать, перемещая хлам с одной стороны холла в другую. — Нет, я думаю, как, живя тут, ты выглядишь так хорошо. Данте поднимает на него взгляд, не скрывая улыбки. Как мало нужно, чтобы он улыбался. Вергилий толкает дверь в ванну, на обратной стороне плакат с девицей в купальнике, края отходят, загибаясь. Ванная такая же, белая плитка пожелтела местами. Он проходит внутрь, грязная раковина, на углах плесень. Вергилий поднимает глаза на зеркало, полное разводов, в отражении на него смотрит лицо его отца. Холодное, надменное, тени очерчивают скулы, глаза как океан, промерзший до самого дна. Он смотрит, точно это обыденно, хотя в груди что-то пережимает. Этого быть не должно, отца нет давным-давно, ему показалось. Вергилий моргает, сбрасывая наваждение. Он не его отец, у них нет ничего общего. Спарда никогда не любил и погубил свою семью из тщеславия и самоуверенности, Вергилий такого не повторит, он другой. Мысли его начинают вертеться вокруг этой идеи и одновременно вязнуть, будто в тумане. Он словно что-то позабыл, как чье-то имя, которое всегда знал, но вдруг не может вспомнить. Мальчишка появляется в отражении, отвлекая его. Вергилий смотрит на него и на себя. Какая ирония. Они близнецы, но его старшинство впервые отчетливо заметно. Они выглядят как братья, хотя Вергилий не берется считать, какова реальная разница между ними сейчас. Да и не важно. Он проводит рукой по волосам, хотя в этом нет нужды — отросшие пряди не падают на лоб — О, кстати. Могу организовать ванну. Бойлер работает, горячая вода есть, — заявляет Данте. Он соглашается, Данте оставляет полотенце с протертым ворсом. Вергилий смывает горячей водой ненужные сомнения, закрывает паром свое отражение в зеркале. Когда выходит, в холле тихо играет музыкальный автомат, Данте сидит на диване, уперев ногу в журнальный стол, в руках покачивается полупустой бокал. Рядом стоит второй, будто он ждет, что Вергилий все же присоединится. Он вешает плащ, оставаясь в жилете и штанах, взгляд натыкается на старую фотографию в рамке на столе. Женщина со светлыми волосами улыбается, глядя в камеру. Ему нужно время, чтобы понять, кто это, и еще время, чтобы понять, зачем это хранить. Сначала отец, теперь мать. Ее он почти не вспоминает. — У тебя есть еще фотографии? Мальчишка оборачивается на его голос, смотрит на рамку в его руках. — Нет. Вергилий оставляет фото, садится рядом. Данте собирается что-то сказать, он опережает. — Ты ее любил? Данте захлопывает рот, непонимающе моргает. — Что за вопрос? А ты нет? — Конечно же, ребенок всегда любит родителей, как иначе. Но моя мать не любила меня. По правде сказать, я не уверен, любила ли она вообще что-либо помимо своего отражения в зеркале. Может, что-то из того, что мне прививал отец, отталкивало ее. Данте растерянно смотрит на него, хотя Вергилий рассуждает об этом так же обыденно, как о погоде — он больше рассчитывал, что мальчишка расскажет ему о себе. — Я не понимаю. Не могу представить. Ты уверен, что так было? — Нет. Но коварная ловушка детства в том, что необязательно понимать, чтобы чувствовать. Раны в детстве глубоки, но, когда осознаешь, что с тобой происходило, как правило, уже поздно. — С тобой обходились плохо? — Мне так не казалось. Пока я не понял, что наша идеальная жизнь в особняке была лишь декорацией. Реальность заключалась в том, что и я, и мой брат для отца были лишь средством. А матери, по большому счету, на нас было наплевать. Впрочем, я не виню ее. Рядом со Спардой иной женщины я и не представляю. Данте молчит, положив руку на свое согнутое колено. — Мне жаль. Его голос звучит искренне, у Вергилия невольно поднимается уголок губ, хотя он не желал вызывать сочувствия. — Не стоит. Я давно ничего не чувствую по этому поводу. — У тебя не осталось хороших воспоминаний о ней? Образ матери такой призрачный, ускользающий, будто и не было ее никогда, лишь сон. Она всегда казалась ему невесомой, недосягаемой, такой она в воспоминаниях и осталась. — Нет. Помню запах духов, голос. Не четко. Данте качает бокал в руке, молчит некоторое время. — Моя мать была заботливой и чуткой, она погибла, пытаясь нас защитить. Я никогда не сомневался, что она любила нас. Ни тогда, ни теперь… я не встречал человека, как она, — он будто не решается добавить что-то еще, Вергилий склоняет голову, пытаясь угадать. — Тебе не хватает ее? Он читает ответ в глазах Данте, но тот его не произносит. Смутная тоска и сожаление. — Твой брат… — снова начинает Вергилий. — Его нет, — обрывает Данте, — он не вышел из горящего дома. Прошло одиннадцать лет, здесь не о чем говорить. Вергилий смотрит на мальчишку, тот пьет из своего бокала, не глядя в ответ. Тысячи миров, тысячи вероятностей, а он нашел брата, который остался в одиночестве. Как птица с одним крылом. Будет ли для него благом, если он никогда не пробудит дьявольское в себе? Хотя, едва ли реальность позволит ему грезить в человеческом сознании всю жизнь. — Не смотри на меня так, — Данте ведет плечами, поднимает брови, — как ты там сказал? Я уже ничего не чувствую по этому поводу. Давай лучше подумаем, как вернуть тебя домой. — Нечего думать. Я найду кого-то из высших, кто ответит на мои вопросы. Начнем с этого исполнителя желаний, раз он тебе нужен. — Чудно. Никогда не работал с кем-то. *** Большой дом стоит на склоне посреди заброшенного сада. Окна темны, фасада за кронами не рассмотреть. Некогда богатый, ныне в упадке, как их собственный дом, куда Вергилий был вынужден возвращаться снова и снова, путешествуя между мирами. В дверном проеме порванная черно-желтая лента, они минуют парадный вход, оказываясь внутри. Веет гнилью и сыростью, в грязных углах свисает паутина, и на разбитой плитке будто ковер из пепла, цепочки следов во множестве расходятся в стороны. Сверху слышно хлопанье крыльев, и где-то под потолком мечется светлое пятно. Они минуют холл и большой зал с полуразвалившейся мебелью. Стол в центре, скатерть, как саван, приборы и тарелки с оставленной едой, сгнившей так, что и не понять, что это было. — Ужин в самом разгаре? — проходя, мальчишка постукивает пальцами по спинкам истертых стульев, — что ты знаешь о демонах, исполняющих желания? Обстановка Вергилия не впечатляет, ему больше интересно, почему он не ощущает присутствия чужой силы, кроме Данте, который ходит рядом. — Низшие духи, — отзывается он рассеянно, — морочат голову, обманывают, пытаются перебраться с помощью смертных в нижний мир. Никогда не заключай сделок с демонами… — Они заберут душу? — насмешливо перебивает Данте. — У человека нет души, сколько можно… — Тогда почему нет? — беспечно отзывается мальчишка. Он, кажется, просто развлекается. Вергилий поднимает глаза к потолку, идет дальше, оказываясь в другом зале. У окна разбитое кресло, краска лоскутами свисает со стен, пыльный пол весь в цепочке следов. — Что ты хочешь загадать? — спрашивает Вергилий, обходя покрытую пылью мебель. Ящики и комоды забиты вещами, будто хозяева никуда и не уходили. — Чтобы каждая девчонка падала в мои объятия, конечно, — Данте выдыхает облако пара. — О, прекрасное желание. Знаешь, как его исполнят? — Сейчас угадаю, — Данте вертит в руках старую фотографию, роняет обратно, — у них случится внезапный паралич при виде меня? — Смотри, ты ухватил суть с первого раза. — Нужно просто досконально формулировать. — Ну, сформулируй мне досконально. — Нет, — ребячливо фыркает он, прокручивая пистолет, пинает пустую бутылку, — ты все равно вывернешь мои слова. Вергилий поднимается по лестнице, ступени скрипят под ногами, наверху коридор и комнаты. Он хмурится, не улавливая следа, идет вперед, наугад толкая двери, с ржавым скрипом одна за другой отворяются. — А что за сложности с женщинами у тебя? — спрашивает он. — С чего ты взял? У меня нет сложностей. — Да? Славно. — Чтобы ты знал, я недавно позвал одну на свидание. — Всего одну? — Ой, блядь, завали. Хочу послушать, как у тебя с этим. — Мне не нравится, люди слишком хрупкие, — он идет дальше, — а я не люблю сдерживаться. — Люди? — иронично переспрашивает мальчишка. — А ты кто тогда? Вергилий смотрит на него, не мигая, а затем улыбается тонко. — Я такой же, как ты. Мой отец демон, а мать смертная. — Да-да, я что-то такое слышал в детстве. Как и другие сказки. — Ты не веришь в это? — Главное, во что я верю, так это то, что отец был мудаком, который бросил мою мать, — Вергилий щурится, склоняя голову, ожидая продолжения, но Данте меняет тему, — есть идеи, что нам искать? — Да. Иди за мной. Какой знакомый сценарий: младший брат, цепляющийся за человеческую суть. Мнит единственной гранью своей натуры, ушел в своих иллюзиях еще дальше, чем его брат когда-то. Носит чужое имя, наследия своего не принимает. И хотя ненависть к Спарде Вергилий разделить готов, все остальное — заблуждение. Может, время расставит все по местам, у мальчишки свой путь. Вергилий толкает следующую дверь, шагает внутрь, прямо перед ним, дернувшись, к потолку взмывает белая тень. Гремит выстрел, пуля проносится у него над плечом, с потолка камнем падает тело. Наступившая тишина кажется оглушительной, в воздухе медленно кружат перья, а на кровати лежит мертвая птица. Вергилий поворачивает голову, глядя на Данте через плечо. Мальчишка прокручивает пистолет, убирает в кобуру. — Рефлекс, — сухо говорит он. — Испугался? — Вергилий поднимает уголки губ. — Да еще чего! — отодвигая его рукой, младший уверенно проходит первым. — У тебя сердце колотится. Данте на ходу поворачивается, сверкает клыками — то ли улыбка, то ли усмешка, беспечная, развязанная, встречается с Вергилием взглядом. — Это от радости. Он чувствует неуместно желание провести мальчишке рукой по волосам от шеи до затылка. Они оказываются в просторной спальне, где пахнет сыростью, древесиной и мертвыми цветами. В центре полуразрушенная кровать с балдахином. Желтые простыни в беспорядке, точно кто-то резко вскочил, бросив все. На тумбе ржавые ножницы и часы, застывшие во времени навсегда. Рядом столик с вазой, полной сухих цветов. — Если демон здесь и был, то давно свалил. Охотники прошлись толпой, ничего найдя. — Потому что они не знают, что искать, — спокойно говорит Вергилий, останавливается напротив зеркала в пол. Веет холодом, он улавливает слабый поток силы верхнего мира, но мальчишка ничего не замечает, толкая ногой дверцу шкафа — тот полон истлевшей одежды. А затем на чердаке раздаются шаги, еще одни поднимаются по скрипучим половицам на лестнице. Данте поднимает голову, бросает на стул свою куртку и вскидывает пистолет. Из коридора появляется звук, как будто что-то, царапая, тащится по полу. Низшие. Они окружают комнату, где они находятся — похоже, среагировали на Данте. Первый влетает в спальню и получает пулю, Вергилий только мельком на него оглядывается, затем появляются еще. Мальчишка не нервничает, его дыхание ровное, как и сердце, он достает второй пистолет, и все ветхое помещение сотрясается от грома и вспышек выстрелов. Данте стреляет с невообразимой для человека скоростью, разворачиваясь на месте. Вергилий проходит через комнату к зеркалу, бездушные даже не поворачивают на него голов, бросаются все на мальчишку, но тот легко уклоняется, кружась между ними, точно танцуя. Пальба и вой за спиной не прекращаются, демоны осыпаются прахом, вспышки озаряют темноту, как будто в доме устроили вечеринку, но Вергилий не считает нужным помогать. Мальчишка вполне может справиться сам, пусть веселится. Он разворачивается, когда Данте оказывается у него за спиной. Стены перебиты пулями, в щепки разнесена дверь, и прах бездушных медленно оседает на пол. В лоб Вергилию упирается дуло пистолета. Запах пороха и металла такой яркий, что перебивает остальное. Жар исходит от мальчишки, он часто дышит после схватки, но старается вдыхать спокойней как всегда, когда намерен стрелять. Вергилий не смотрит на оружие, только в лицо стоящему напротив. — У меня аллергия на никель. Убери. — Они тебя не трогают, — ровно говорит Данте, но сердце у него далеко от спокойствия. В глазах ярко разливается синева, — ни один из них не обратил на тебя внимания. — И? — Ты не тот, за кого себя выдаешь, не такой же, как я. У меня есть пара трюков, но я не могу ходить между ними как… — Я живу дольше, чем ты, могу больше, чем ты. Мы не одинаковые. Может, в будущем ты станешь таким, как я. Данте вдыхает глубже, выравнивая дыхание, и чуть дергает головой, будто сбрасывая наваждение. — Хорошая сказка. Ты один из них? Я же не идиот, чтобы поверить в эти бредни про иные миры, — тон у него обманчиво-спокойный, но в глазах ускользает тень других эмоций. Горечь мешается с язвительностью, которой он пытается скрыть разочарование, — кто ты вообще? Покажи. Давай! Глупый. Какой же глупый. Вергилию нет дела до чужих ожиданий. Он может забрать второй амулет прямо сейчас и пойти дальше, пусть его маленький брат справляется с миром сам. Другая жизнь, другой мир — Вергилия здесь быть не должно, не ему вмешиваться, он и без того нарушает порядок вещей. Но что-то безотчетно отзывается на чужие чувства, на эту историю и незавидную судьбу — единственный в своем роде, не подходящий обоим мирам. Мальчишку не хочется бросать. Не сейчас. Во всех временах и всех мирах он выбирает его, и всегда будет. И, в конце концов, он никогда не видел смысла скрывать свою истинную суть. Он берется за дуло пистолета перед собой и начинает медленно меняться. Сначала закрывает грудь, затем пластины ползут вверх к плечам, одежда трансформируется в фантастический доспех, и изорванные полы плаща плавно поднимаются, перетекая от темно-синего к чернильно-черному, складываясь в четыре кожистых крыла. Ноги его — трехпалые лапы, он становится выше, вырастая над мальчишкой. Последним меняется лицо, и голову венчают загнутые назад рога. Данте старается не выдавать чувств, но Вергилий знает своего брата хорошо. Зрачки у него расширяются, и скулы проступают четче, когда он сжимает челюсть, ноздри раздуваются как у зверя. Вергилий представляет, какое зрелище являет. Но между ним и тварями, которых Данте только что развеял в прах, пропасть. Сила в груди закручивается, расходится волнами на каждый удар сердца, задевает стоящего перед ним. Ощущение чужой силы — чувство, затягивающее как водоворот, действует не меньше, чем ужас на смертных. Они с братом могут сливаться в поток, объединяя разделенное в целое, но этот мальчишка другой. — Что ты видишь? — голос у него дублируется эхом. — Я вижу… — Данте теряется, хотя ответ должен быть очевиден. — Противоречие, — перебивает Вергилий, — ты видишь демона, но тебе хочется смотреть. Ты не выстрелил, потому что тебе интересно подойти ближе. Я не причиню тебе вреда. — Я убиваю таких, как ты. — Ты никогда не видел таких, как я. Иначе кто-нибудь из них убил бы тебя, — Вергилий опускает его руку с пистолетом вниз. Пожелай мальчишка выстрелить, не смог бы, но он не стреляет. Данте смотрит на его плечи, закрытое броней тело, и четыре крыла, сцепленных между собой на груди. Вергилий плавно ведет по дулу пистолета выше, тянет оружие из ладони, но мальчишка не пускает, упрямо сжимая губы, хотя от силы рядом его должно вести. В глазах у него мешается демоническая тяга к себе подобному и человеческое отвращение к потустороннему. Вергилий сдерживает себя, чтобы не шагнуть ближе. — Это все ложь, — Данте то ли спрашивает, то ли утверждает, — что ты из другого мира? Что ты мой брат? Вергилий касается языком клыков во рту, поворачивает голову в сторону, скользя взглядом по обстановке вокруг. — Мой отец всегда говорил мне, что я делаю все слишком медленно. Как бы я не старался. Медленно. Говорил, что у меня нет времени, — он подходит к столику, где в пыльной вазе стоят мертвые цветы, когти на его ногах стучат по полу, — я всегда стремился это исправить. Он касается вазы, и слышится звук — гулкий, как удар сердца, он переходит в шелестящий шепот, словно морской прибой, когда волны утягивают песок назад. Цветы меняются: иссушенные стебли наливаются зеленью, жизнь просыпается в них, поднимаются мертвые бутоны. Ржавый цвет переходит в белоснежный, один за другим распускаются лепестки, растекается запах роз. — Я не сразу осознал, что времени не было у него, а не у меня. И пока учился, понял, что волей своей могу мир изогнуть, как тетива изгибает лук. И времени могу забрать столько, сколько пожелаю. Он берет один цветок, протягивает мальчишке. Данте смотрит на черные пальцы с изогнутыми когтями, Вергилий прокручивает цветок, и бутон закрывается, зеленеет, становится меньше. А затем шелестящий звук прибоя выдохом накатывает обратно, как волна находит на берег, и цветок распускается вновь. — Ты управляешь временем? — Данте все же шагает ближе, не сводя глаз с розы в руке. Рядом с ним в демонической форме он еще меньше, Вергилий склоняет голову, рассматривая его сверху. Мальчишка берется за стебель, Вергилий отпускает, и цветок тут же умирает, осыпаясь сухими листьями. — Я искажаю время. И пространство. Поэтому могу перемещаться между мирами. Данте поднимает на него глаза, странное чувство мелькает у него во взгляде. — Если бы я желал тебя убить, я бы придумал историю проще. Я говорю правду, — негромко добавляет Вергилий. Данте колеблется, смотрит на него. А затем уголок губ у него скептически изгибается, глаза светлеют, и где-то в их глубине загорается любопытство. Он прокручивает в пальцах пистолет, вздергивает подбородок и прячет оружие в кобуру. — Пиздец, ты огромный. Вергилий вздыхает, не меняя облика. — … никогда не видел так близко. У мальчишки нет ложной застенчивости, и переключается он быстро: без разрешения его руки уже на нем — ведет по сложным граням на плечах, ощупывает пластины под горлом, точно они знакомы годы. Вергилию кажется, за развязностью Данте скрывает иное чувство, однако запрокидывает голову, позволяя себя касаться, ему нравится. Пусть поиграет, его собственный брат в первое знакомство разрядил в него всю обойму, а этот изучает как механизм. Это даже забавляет — мальчишка постоянно проверяет границы дозволенного, хотя от Вергилия не ускользает, что за его реакцией Данте следит. Он расцепляет крылья, и тот тут же отвлекается на них. — У тебя много слабых мест, — констатирует он, трогая мягкую кожу перепонок. — Да что ты? — Да. Я знаю, что с тобой делать. — И что? — У тебя голова и лицо не имеют брони, — Данте небрежно показывает, упирая указательный палец себе в лоб, — ничего не мешает стрелять сюда. — Как наблюдательно, — иронично замечает Вергилий, прикрывая сияющие глаза, — а если это так, потому единственная моя слабость — сердце? — копируя чужую манеру, он без разрешения опускает свою ладонь ему на грудь, когти едва натягивают тонкую ткань футболки. Сердце под рукой ударяется о грудную клетку, Вергилий склоняет рогатую голову в бок, ощущая его так явно, будто ничего не разделяет. Данте цепенеет слегка и выдает себя, чаще заморгав. Ну, конечно, он думает, трогать можно только ему, — и если на то пошло, то у тебя еще больше слабостей… — он берется второй ладонью за его бок, скользит по ребрам выше, перемещается к плечам, трогая и сжимая, — Ни брони, ни когтей, ни крыльев. Совсем беззащитный, — он берет Данте рукой под подбородком, легко обхватив за горло, притягивает чуть ближе. Мальчишка смотрит ему в глаза, рука у него рефлекторно уходит за спину, к кобуре. — А ты можешь стрелять мне в грудь в упор, это не пробьет защиты. Сердце у младшего бьется часто, в глазах смятение, которое он не успевает скрывать за самоуверенностью — слишком сумбурно мешаются чувство опасности и тяга к источнику силы. — У всего есть пределы прочности, — Данте сглатывает, отталкивает его руки, Вергилий великодушно отпускает. — У моего терпения, например, — он обращается в человеческую форму, проводит рукой по волосам, убирая назад. — Что? — мальчишка шагает в сторону, будто его заинтересовало что-то в комнате. Ему не по себе рядом с ним, Вергилий это ощущает. — Ничего. Я нашел твоего исполнителя желаний. Данте тут же оборачивается. *в этой au у Вергилия и Данте из его реальности альтернативная форма триггера. Я вдохновлялась мангой и артами Rae offrecord.