The unforgiven

«I see a red door and I want it painted black No colors anymore I want them to turn black»

Ему девятнадцать. В зале кафедрального собора статуя Спарды. Она огромна и более походит на языческого идола. Архитектура вокруг возносится филигранью от мозаичного пола до витражного купола, но не эта фигура. Плащ, грубый меч и массивные рога. — Интересно, что сказал отец? — Данте небрежно опирается о Мятежник. — Я думаю, он предложил скульптору утопиться в море, — отвечает Вергилий, медленно опуская Ямато в ножны, — в той любезной манере, от которой у людей стынет кровь. Они рассматривают статую в молчании, у их ног растекается озеро темной крови. — Безвкусица. — Мне тоже не нравится. Они в плащах с капюшонами, популярных в Фортуне. Лавки и ограждения поломаны, и всюду распростерты изрубленные тела: белые мундиры окрашиваются кровью, нечеловеческие лица застыли в гримасах. — Если скажем, что мы дети их легендарного божества, они будут нам поклоняться? — Роль божества быстро надоест тебе, Данте. Ты сейчас устроил бойню посреди проповеди, потому что тебе стало скучно. — Помилуй, я за свою жизнь слышал их столько, что меня тошнит, едва священник поднимается на кафедру. — А мне в новинку. — Процитировать тебе святые тексты перед сном? — После того, как мы займемся сексом или во время? Данте хмыкает, закидывая меч на плечо, следует за старшим. — Никогда бы не подумал, что эта сказка про Спарду станет религией. — Ну… — Вергилий обходит статую вокруг, — если я правильно понял, религия — это моральный кодекс, облаченный в красивую, складно сложенную песнь. Сказка про Спарду хорошо в это укладывается. Я думал, ты должен понимать это лучше меня. — Меня удивляет не то, как это вышло, а то, что наш отец создал вокруг себя целый культ. — Рациональный подход? — Рациональный подход, мой дорогой брат, это, когда я покупаю две бутылки виски по цене одной, а возвести себя до уровня бога, это что-то иное. — Нет, я имею в виду, что Спарда не искал поклонения у людей, ему не было до них дела. Никто даже не знал, кем он был в действительности, он использовал миф о демоне, спасшим человечество, чтобы внушить людям идею достичь божественного. И они в этой погоне строили для него врата. Спарда пытался черпать силу, от которой сам себя отрезал. Безуспешно. — Божественного они в самом деле достигли, — насмешливо комментирует Данте. Перед ними неприметная дверь, — ты думаешь, эти фанатики подскажут нам, как сдержать барьер между мирами? — Тихо. Ты чувствуешь? Данте останавливается у него за спиной, его губы едва касаются затылка, когда младший подается ближе. — Да. Чувствую, что от тебя пахнет морской водой. Вергилий резко ударяет по двери, снося ее, слышится чей-то крик, и в открытом проходе навзничь падает фигура. Человек в белых тряпках со знаками ордена пытается отползти подальше. — Прошу вас! Прошу, не троньте! — Как тебе повезло, — саркастично отвечает Данте. У человека невыразительное лицо и жалостливый взгляд того, кто привык всем угождать; он неопределенного возраста, а его фигуру скрывают мешковатые одеяния. — Пожалуйста! — он пытается сбежать, но Вергилий перемещается ему за спину во вспышке искр, человек взвизгивает от ужаса. — Еще один обращенный или этот нормальный? — Данте снимает с плеча Мятежник, упирает в пол перед собой. — Нет, он не демон, — старший наклоняется к незнакомцу ниже. — Я клянусь! Нет! — Почему в охране одержимые? Чего добивается орден? — Одержимые? Прошу! Я маленький человек, меня не посвящают… — он пытается встать, но старший наступает на полы его одежды. Ямато выскальзывает из ножен, и темнота коридора за его спиной подвигается ближе. — Я не собираюсь переспрашивать, — Вергилий говорит спокойно, но человек бледнеет еще больше, начинает трястись. — Избранные рыцари ордена проходят обряд Вознесения, — он говорит так быстро, что слова сливаются, — этот обряд наделяет их силой нашего Спасителя… — Спасителя? Ты имеешь в виду Спарду? — Да! — поспешно кивает человек, — сила света, чтобы защитить нас от демонов. Это огромная честь и только самые… — Я слышал, — перебивает Данте, — люди добровольно превращают себя в демонов. И, хочешь сказать, никаких последствий? — Орден никогда не допустит, чтобы… мы имеем множество средств, чтобы сдерживать демоническую природу, — младший при этих словах мрачнеет. — Что-то орден Меча не спешит помогать сдерживать демонов в Ред-Грейве, — сухо комментирует старший. — Потому что орден должен собрать силы, чтобы исполнить… исполнить свой долг. Они с Данте переглядываются. — Проповедник твердил о каком-то пророчестве, прежде чем ты его прервал, — отмечает Вергилий. Младший закатывает глаза, подается к человеку ближе. — Я не хочу слушать эту религиозную чушь еще раз. Скажи-ка нам прямо, что вы, белые капюшоны, задумали? Взгляд маленьких глаз мечется, и человек колеблется. Вергилий берет его за шиворот, тащит за собой по полу, будто тот ничего не весит. Человек невразумительно воет, пока он не бросает его в лужу крови в зале. — У моего брата недостаточно терпения. Хочешь проверить, насколько? — говорит Вергилий, хотя прекрасно знает, что Данте никогда не причинит вреда человеку. — Как… как было предсказано, поднялась великая башня, — дрожит незнакомец, — а за ней должны были явиться бедствия и испытания… — Я даже догадываюсь, кто был автором «пророчества», — перебивает Вергилий, — и что? — Орден ждал этого столетиями, это знамения для нас. Мы объединяем науку и древние знания, чтобы… — Блядь, я же просил без проповедей. — … чтобы возродить Спасителя. *** — Хочешь сказать, демон находится там? Вергилий медленно обходит Данте, стоящего перед большим зеркалом, мелькает в отражении. — Да. — В зеркале? — Ты никогда не задавался вопросом, как демоны попадают в этот мир? — Я должен был спросить это у тех тварей, которых мы только что видели? Вергилий подходит к мальчишке ближе, вставая за спиной, возвышается на полголовы, как его мрачная копия. Протягивает руку и упирается ладонью в стекло — поверхность исходит рябью, искажая их отражение. — Зеркала — порталы для демонов. Данте разворачивается в пол-оборота, будто не хочет поворачиваться спиной. — А человек может их пройти? — Иногда можно научить плавать, бросив в воду. — Что? — Данте хмуро смотрит в ответ, Вергилий берет его за плечи и шагает с ним в отражение. Зеркальная гладь дрожит, пропуская обоих, и пространство искажается. Вергилий не ощущает ничего, кроме шума в ушах, будто нырнул на глубину, зато мальчишка, пошатнувшись, почти сгибается пополам. Упирая руки в колени, он тяжело дышит и морщится. — В первый раз всегда тяжело, — равнодушно говорит Вергилий, проходя мимо. Паркет старого дома переходит в каменный пол. Впереди коридор стеллажей, забитых книгами, и блуждающие огни над потолком вереницей уходят вдаль. — Блядь, ты можешь заранее говорить, что собираешься делать? — Данте тяжело выпрямляется, переведя дух. — Нет, зачем? — Чтобы мое желание пристрелить тебя было не таким острым. — Я думал, мы друзья, — иронично отзывается Вергилий, уходя вперед. — Это было до того, как я увидел, что у тебя рога. — Мне показалось, тебе понравилось, раз ты полез трогать. — Тебе показалось. Где мы? — Реальность между верхним и нижним миром. — Потрясно. Это все объясняет. — Просто иди за мной. Но мальчишка остаётся на месте. Вергилий поворачивается на него нетерпеливо. — Бездна. Ну, что опять? Данте упрямо сводит брови, красиво очерченные губы скептично изгибаются. — Раздражаюсь, когда чего-то не понимаю. А сейчас не понимаю слишком многого. Не люблю чувствовать себя идиотом. Вергилий смотрит на зеленые полосы чужого демонического следа перед собой. Данте его не видит, иначе не спрашивал бы. — Это переходная точка между мирами. Лимб. По нему можно путешествовать в пространстве, пересекать огромные расстояния за несколько минут. Если понимать принципы силы, конечно, — он небрежно прокручивает рукой в воздухе, — иначе можно забросить себя на вершину горы или в огненное инферно. Его старый учитель сейчас бы развернул лекцию на час, а у Вергилия никогда не было на это терпения, ему скучно. Все равно, что объяснять ребенку. Он смотрит на младшего сверху вниз, убеждаясь, что он понял, хотя, куда еще проще. Данте хмуро смотрит в ответ, будто Вергилий говорит на забытом языке. — Окей. Через мое зеркало в ванной тоже можно пройти? — Не знаю. Ты способен влезть в рамку тридцать на тридцать? Мальчишка закатывает глаза. — Я оставил свою куртку. — Я заберу ее потом. — Там ключи от дома. — И? — Она мне нужна. Вергилий смотрит, не моргая. Данте упрямо вскидывает подбородок, скрещивая руки на груди. — Хорошо. Ты можешь вернуться за ней, но я не буду тебя ждать. Потеряешься между мирами, будешь блуждать здесь столетие, — Вергилий разворачивается, уходя, чтобы через полминуты услышать шаги за спиной. Блестящий прием манипуляции. И откуда это в нем? Коридор начинает петлять и расходиться множеством поворотов, бесконечные стеллажи забытых книг путаются, как лабиринт, болотные огни плывут над головой, сопровождая. — Откуда ты знаешь, куда поворачивать? — подает голос Данте. — Я вижу след чужой силы. — И как это делается? — Естественно и непринужденно. Мальчишка раздраженно фыркает, но больше ничего не спрашивает. Очередной поворот выводит в круглый зал. Высокий потолок с люком, через который видны неземные созвездия, и огромное количество книг в центре. Они сложены так, что образуют постамент, на нем большое зеркало. Разорванные цепи сброшены рядом, блуждающие огни тускло покачиваются сверху. Заметив внимание, с которым Данте разглядывает окружение, Вергилий заговаривает первым: — Лимб всякий раз выглядит по-разному, внешнее значения не имеет — дома, леса, подземелья. Главное, куда ты попадешь потом. — Мы можем попасть в ад? — В верхний мир? Да. Но я ищу конкретное место. Для этого надо найти кого-то, кто знает направление. Вергилий поднимается к зеркалу, кладет руку поверх своего отражения. Данте берет одну из книг у подножия. — Ну что? — Портал закрыт, мы не пройдем здесь. Вероятно, зеркало с той стороны разбито. — И что это значит? Демон потерян? Вергилий находит какую-то карточку, брошенную рядом, спускается к младшему. — Я видел его след. По нему я смогу отыскать, — он наклоняет книгу в руках мальчишки, читая название. «Сон в летнюю ночь». Кажется, когда-то давно он слышал такое. Вергилий кладет поверх книги найденную карточку. — Я знаю это место, — заявляет Данте, — девчонка, которую демон свел с ума, там работала. *** Улица вокруг пустынна, зимний рассвет на горизонте больше напоминает сумерки. Они вернулись тем же путем, заброшенный дом на холме остался позади. Данте идет к машине первым, не дойдя, останавливается, сжимая ключи. Они не разговаривали, пока шли обратно, Вергилий улавливал растущее напряжение, будто мальчишка погружался в него с каждым пройденным шагом. Он встаёт у него за плечом. — В чем дело? — голос его звучит мягко, но младший не отвечает, точно не слышит, и молчание между ними затягивается, — …ты не желаешь, чтобы я ехал с тобой? Плечи у Данте напрягаются, но он не отвечает. Храбрился все время, перебивал и похвалялся, а теперь не может и слова сказать. — Ясно, — Вергилий склоняет голову, рассматривая его, — Я могу найти тебя завтра. Если хочешь. Он уже не ожидает получить ответ, Данте заговаривает, когда он собирается уйти. — Что с тобой произошло, что ты стал таким? — Каким? — Ты понял. — Ты хочешь услышать историю о том, что я чудовище поневоле? — А что, кто-то мог хотеть этого добровольно? — парирует он, поворачиваясь. Вергилий прикрывает глаза, глубже вдыхая морозный воздух. Мальчишка так трогателен в своей наивности, что хочется взять его под крыло, но объясняться с ним, рассказывать, где черное, а где белое, у него нет никого желания. — Я тот, кто я есть. Ты просил показать, делай выводы сам. У Данте раздуваются ноздри, он вскидывает подбородок — видимо, ответ его не устраивает. Может, покаяние проклятого ему понравились бы больше. Вергилий меняет наклон головы, разглядывая его. — Почему ты пришел ко мне? — мальчишка спрашивает, будто обвиняет. — Потому что меня всегда тянет к своей семье. — Я не он. — Я вижу. Данте замолкает, хмуро глядя в сторону, словно не может что-то решить. — Я все еще не понимаю. Ты не человек, ты умеешь многое и хочешь, чтобы я помог тебе. Что я могу… — Ты мне нравишься, — перебивает Вергилий, устав ходить кругами. Данте на его слова смотрит странно, точно увидел Вергилия впервые, — ты другой. Твоя жизнь сложилась иначе, в тебе больше человеческого, чего никогда не было у меня. Он хочет добавить, что, когда он улыбается, в его глазах нет печали; когда веселится, делает это искренне. Его собственный брат проваливается в сильные чувства, как крайности, глуша боль внутри; его настроение скачет от безумного веселья до угрюмой отчужденности. А мальчишка в своих чувствах открытый и ран своих не прячет. Но Вергилий не говорит этого. — Ты ничего не знаешь про мою жизнь, — машинально возражает Данте, но в голосе сомнение. Вергилий смотрит на него сверху вниз, уголок губ иронично изгибается. Громкие слова мятежной юности. — Конечно, — легко соглашается он. — Расскажи мне. У мальчишки в глазах мелькает растерянность, но он тут же скрывает ее напускной самоуверенностью. Вскидывает бровь, прокручивая ключи от машины на пальце. — Я подумаю, — небрежно замечает он. Данте нравится внимание. Внимание и одобрение. Он нуждается в этом, как все брошенные дети, хотя давно повзрослел. Заводит новые знакомства легкомысленно, ищет в каждом встречном глубину и тянется в ответ, лишь руку протяни. Интересный. Неприкаянный. — Ладно, — заговаривает Вергилий, — езжай домой. Я поищу этого исполнителя желаний сам. Ему не нужно оборачиваться, чтобы догадаться, что младший смотрит вслед. И что, не оттолкнет его, когда Вергилий встретит его вновь. *** Ему девятнадцать. Тела переплетены друг с другом, похоть так застилает ему разум, что он теряется, где заканчивается он и начинается другой. Через распахнутое чердачное окно льется звон колоколов. Этот звон из собора, где они вчера были, но Вергилий так же далек от этого сейчас, как мир тьмы далек от мира света. Две узкие койки сдвинуты вместе, едва вмещают троих, и жалобно скрипят под их весом. Между ним с братом извивается суккуб. Облик ее перетекает, изменяется, потому что Вергилий не может сконцентрироваться на внешности. Полоска солнца высвечивает ее смуглую кожу, плавит их троих в объятиях друг друга. Они трахают ее с Данте одновременно, а демоница изгибается между ними, насаживаясь на оба члена одновременно, и стоны их смешиваются между собой. Они двигаются в ней почти синхронно, растягивая ее вдвоем, трутся, плотно прижатые друг другу, и по спине струится пот, а между бедер все мокро от смазки и спермы, потому что он сбился со счета, сколько раз они берут ее, то вместе, то меняясь. Данте подхватывает демоницу под коленом, больше разводя ей бедра, будто хочет войти в нее еще глубже, и раз за разом его член проходится по члену Вергилия внутри, они скользят в ней, растягивая еще больше, и прижимаются оба, точно желая совсем зажать между друг другом. Смазано проходится поцелуй брата через плечо демоницы, а затем он впивается в его рот жарче. Их стоны тонут в поцелуе, они как будто через нее трахают друг друга, и движения внутри становятся резче, поцелуй больше похож на схватку за первенство, и во рту становится солоно от крови. Кто из них кончает первым, не ясно, потому что резонансом силы накрывает всех. И суккуб стонет между ними уже вымученно — силы от них двоих так много, что она не успевает поглощать, ее жадность быстро сменилась пресыщением, и она дрожит, зажатая между ними двумя. Запах гроз и пожаров мешается друг с другом. Суккуб высвобождается, выскальзывая из постели, оставляя их вдвоем. — … теперь я понял, почему ты равнодушен к земным женщинам. Я уже не уверен, захочу ли их сам после такого, — Данте откидывается на спину. — Меня это устроит. Будешь только моим, — насмешливо отзывается Вергилий, глядя, как черные пластины на руках сменяются белой кожей. С каждым разом пограничное состояние между человеческим и демоническим кажется ему все естественней. — Ты же не ревнив, — Данте перекатывается на бок, подпирая голову рукой. Его глаза на солнце кажутся такими светлыми. Конечно, он не ревнив. Как можно ревновать к своему продолжению. Вергилий неопределенно ведет плечом, подается ближе. Данте убирает ему влажную челку со лба, проводит пальцами по щеке. — Отпусти меня, — демоница появляется у Вергилия за спиной, ее узкая ладонь ложится ему на спину. — А как же еще один раз? — старший смотрит в глаза Данте, улыбаясь. Тот смешливо дергает уголок губ вверх. — Я не могу брать столько силы. В вас двоих ее слишком много, я больше не выдержу, — умоляюще шепчет суккуб на ухо. — Никогда не думал, что вы способны насытится. — С человеком никогда, но вы не люди. Прошу. Отпусти. Вергилий поднимается, босиком переступает сброшенную одежду. На дощатом полу печать призыва, в узкой комнатушке она занимает все оставшееся место. Он меняет несколько знаков, едва успевает выпрямиться, демоница прыгает в круг. Мелькают чешуя и когти — как по-настоящему выглядит суккуб, он не желает знать, и она исчезает во вспышке света, а Вергилий возвращается в постель. — Почему ты не говорил, что повелеваешь суккубами? — хмыкает Данте. — Потому что я ими не повелеваю. Я убил Миноса, их царя, но отказался занять его место. — По-моему, она бы хотела, чтобы ты согласился, — продолжает развлекаться младший. — Хочешь, уступлю их тебе? Тебе бы пошло. Старший перекатывается к Данте, закинув свою руку поперек его груди. Скомканное одеяло путается в ногах. — Я кое-что узнал насчет нашего дела в ордене, — помолчав, говорит младший. — Ну. И? — Вергилий закрывает глаза. — … в ордене произошло много изменений, — продолжает Данте, — предыдущий глава скоропостижно скончался, его преемник молодой и амбициозный. Ходили слухи, прошлое Святейшество было отравлено. — Надо же. Как интересно, — лениво отзывается старший. — Да. С этого момента орден стал обращаться к пророчествам. Многие рыцари стали затворниками, бросили свои семьи и посвятили себя служению. — Кого ты пытал, чтобы это узнать? — поднимает бровь Вергилий. — Я никого не пытал. Я умею слушать, остальные любят говорить, я внушаю доверие. — И какой размер груди у этих «остальных»? Данте фыркает, не отвечая. — Спарда имел влияние на орден, — спокойно продолжает Вергилий, не открывая глаз, — новый глава, видимо, взял другой курс. — Или наоборот следует указаниям Спарды после его смерти. С этим обрядом возрождения. — Даже сама идея звучит бредово, не говоря о том, что у них нет силы, чтобы это сделать. — А это возможно? В принципе? — Возродить демона? — насмешливо отзывается Вергилий, — разумеется, нет. Демон гибнет, его сила возвращается к первоначальному. Мундус может создать физическую копию, а затем вдохнуть искру силы, но это все равно будет нечто иное. — Тогда откуда это пророчество? Очевидно, папочка его и сочинил, но он же не думал, что кучка фанатиков в белых тряпках смогут его оживить. — Не думал. Но и не думал, что окажется смертен, — старший рассеянно скользит взглядом по комнате, — а кучка фанатиков, тем временем, научилась превращать людей в демонов. — Не понимаю, что здесь размышлять. Тебе не нравится эта оккультная хуета, мне не нравится эта оккультная хуета. Мы отправляемся в сердце ордена, сносим там все к черту, а потом спокойно общаемся с главой. Говорим, чтобы он больше так не делал. Что тебя смущает? — Ничего, но ты не забыл, зачем мы здесь? Мы ищем ответы на нашу проблему — сохранить барьер между мирами. А это какая-то мышиная возня с выдуманным предсказанием. — Одно другому не мешает, — возражает Данте. — Мы уже лезем в местную политику. — Они превращают людей в демонов. Я не собираюсь это спускать. — Знаешь, в чем между нами разница? — Вергилий открывает глаза, поднимая голову на брата. — В чем? — Данте щурится. — Ты смотришь на проблему в лоб, а я просчитываю вероятности. Поэтому я манипулирую временем, а ты локальный Армагеддон. Данте поднимает уголки губ, радужки отражают свет, он подается ближе, касаясь губами его лба. — Ну, что может пойти не так?