The unforgiven

Ему двадцать восемь. Город лежит в руинах. Остовы зданий как ломаные зубы, груды бетона вперемешку с металлом, покореженные машины, пепел, пыль, и воздух дрожит от жара. Если здесь когда-то была жизнь, он ее больше не чувствует. Он идёт через разрушенные улицы, туда, где дороги сходятся на пяти углах, будто звезда, а в центре широкая воронка — эпицентр чудовищного взрыва. Там стоит высокая фигура, багрянец его плаща густ как озеро крови. Вергилий подходит к нему, молча вставая рядом. — Всех спас? — в голосе нет ни иронии, ни насмешки. Данте поворачивает голову, глаза у него светят серебром и медленно затухают, становясь бледно-голубыми. — Их было слишком много. Вергилий смотрит вперёд. На горизонте полуразрушенный силуэт Темен-ни-Гру. Башня не выдержала взрыва. В фундаменте в алтарь воткнут Грань Силы, но врата открыты, барьер между мирами пал несколько лет назад, они не удержали. В мир хлынули демоны. — Их всегда будет много. Верхний мир безграничен. Они оба изменились. Неуловимо стали старше, но по-прежнему как отражения друг друга. Данте упрямо отмахивается, искры поднимаются от его пальцев, он проходит вперед. — Мне нужно твоё чутье, Верг. Где они появятся в следующий раз? Ты знаешь, мне никогда не хватало терпения для концентрации. — Зачем? — Вергилий поворачивает за ним голову, идёт следом. — В смысле «зачем»? Ты чуешь брешь в пространстве и можешь перебрасывать нас на другую часть континента. — Ты обещал мне, что закончишь на этом. Я отправил тебя к вратам, как ты хотел. Ты уничтожил здесь всех, ты закончил. — Нет, — Данте поворачивает на него голову, глядя как на неразумного, — я уничтожил часть, но они появятся ещё. Они всегда приходят. — Мне повторять те же аргументы, что в прошлый раз? — А мне снова опровергать? Вергилий глубже вдыхает, гарь оседает в лёгких, царапает горло. — Я вырос в Верхнем мире. Я видел легионы Мундуса. Даже если царь тьмы не вступит в сражение, его армии столь огромны, что перед ними не выстоять. — Спарда как-то справился, — беспечно отзывается младший. Он идёт через город, будто не замечая разрушений. — Спарда не был один. Данте останавливается, оборачивается. — Так и я не один. В нас обоих эта проклятая сила, мы с тобой вместе можем то, что эти твари и помыслить не могут! — Ты гоняешься за призраками. Мир изменился, больше некого спасать. — Чушь. — Посмотри вокруг. — Я вижу, что только мы можем спасти людей от полного истребления. — Данте, ты сжигаешь города! Младший смотрит на него, будто видит в первый раз, глаза у него отсвечивают на солнце. Он подходит к Вергилию, медленно кладет ему руки на плечи. — Ты обещал мне, брат, что всегда будешь со мной, ты помнишь? Ты обещал это в семь, обещал в восемнадцать, обещал все остальные года. — Ты пытаешься повернуть реку вспять. — Ты можешь остановить время, почему бы не сделать такое с рекой? — насмешливо отвечает Данте. — Ты когда-то говорил мне, что любая жизнь — это ценность. — О, да, — Данте улыбается, мелькают заостренные клыки. — Я шёл через город, я видел сожженных людей. Целый город мёртвых. Ты клялся их защищать. — Малая цена за великую цель, — у Данте раздуваются тонкие ноздри, воздух вокруг него становится жарче, — не лицемерь, братец. Тебе плевать на людей и всегда было. — Мне — да. А вот ты никогда бы не перешагнул через них. — Я повзрослел. — С тобой что-то не так, — перебивает его Вергилий, скидывая его руки со своих плеч. — Ты обещал быть на моей стороне! — рявкает младший, резко меняясь в настроении, — Всегда! Ты слышишь?! — Ты одержим, — спокойно возражает Вергилий, — ты игнорируешь реальность, как будто весь опутан иллюзиями. Говоришь о спасении, но уничтожаешь вокруг себя все. За тобой выжженная земля, оглянись. Данте раздраженно отшатывается от него, начинает ходить из стороны в сторону, воздух вокруг раскаляется до марева. Вергилий выдыхает тяжело, отступая назад, жар опаляет ему кожу. — … ты боялся отнять даже одну жизнь. Ты твердил, мы этим отличаемся от демонов; что нет большего и меньшего зла, только ценность жизни, — Вергилий прикрывает глаза, от жара начинают гореть легкие и стучит в висках, — А за последние десять лет, я не могу понять, кто убил людей больше — армии демонов или ты, «спасающий» человечество от нашествия тьмы. Ответь себе на вопрос, что с тобой происходит? Данте останавливается, поднимает голову к небу, где от развалин башни бьёт вверх красный луч — врата в мир демонов. Жар исчезает так же резко, как появился, младший поворачивается, снова оказывается перед Вергилием. — Пожалуйста, — он склоняет голову в бок, в глазах азарт, как в предвкушении битвы. Свет бликует у него в зрачках, как у дикого зверя, и искры поднимаются от его плеч, — мне нужно, чтобы ты отправил меня к следующей бреши. — Ты слушал меня вообще? — Я всегда тебя слушаю, большой брат, — он протягивает руки, берет его лицо в ладони, — я обещаю. Этот раз, и мы с тобой опять побудем вместе. Как раньше. Прокатимся на моей машине… — Ты её сжёг, ты забыл? — Бред какой, — Данте на мгновение смотрит сквозь него, будто вспоминая что-то, — … пожалуйста. Сконцентрируйся. Где сейчас откроют очередной портал? Вергилий берет его за запястья, убирает его руки, спокойно глядя в глаза. — Нет. Данте смотрит на него непроницаемо, скользит взглядом по его лицу, будто отмечает что-то, чего раньше не видел, и губы у него растягивает усмешка, глаза становятся холодными, как у отца. Он подается к Вергилию совсем близко, почти касается губами уха. — Если я не могу повернуть реку вспять, я высушу её до дна. *** Вергилий просыпается один. Холодная комната, зимнее солнце проходит узкой полосой света между штор. Он снова стал демоном, четыре крыла обнимают его, загораживая от мира и воспоминаний. Горчит от пепла во рту или от событий прошлого, не разобрать; в солнечном сплетении собирается тяжесть, давит в груди неприятно. Вергилий садится на постели, медленно переходя в человеческий облик. Он не должен так превращаться. Что с ним происходит? Он забирает свою одежду, спускается вниз. Мальчишки нет, одеяло смято, почти сползло с постели. В воздухе пахнет кофе, на журнальном столе пустая коробка из-под еды в жирных отпечатках. Данте решил сбежать от него после вчерашнего? Хотя Вергилий не удивляется. Хаос души и тела. Возраст, занятый путаными надеждами; сердце, способное страдать и переполняться; радость столь радостная и горечь столь горькая, что между ними могут уместиться океаны. И все это уравновешивает безалаберность, упрямство, самоуверенность. Вергилий был таким же. Очень давно. Мальчишка напоминает ему его самого, но наивней, беспечней. Сейчас он не знает, чем мог бы измерить глубину своего равнодушия. Места, люди, другие миры. Кажется, ничего не оставляет на нем отпечатка, будто он двигается сквозь жизнь как камень сквозь воду. Если чувства ранят, он перенаправит это, боль уйдет в тело, а физическое он не замечает. Он может встать с рубленой раной на груди, стоит ли внимания ноющее сердце. Вергилий принимает душ, переодевается в свою одежду и выходит, хлопнув дверью. *** Город полон снега и пара, сапоги тонут в сером месиве по щиколотку. Многолюдно, шумно, нити следов опутали узкие улицы. Данте в этот раз находит его сам — Вергилий не успевает далеко отойти от его квартала. Мальчишка в расстегнутой куртке, как и всегда, тонкая футболка с яркими надписями без смысла или Вергилий просто не понимает. Данте догоняет его, ничего не говоря, пихает в ухо один из наушников, провод натягивается из-за разницы в росте. Рев электрогитар и грохот барабанов проходятся по его чувствительным ушам, Вергилий кривит губы, прикрыв глаза на миг. — Это обязательно? — спрашивает он. Мальчишка подстраивается под его широкий шаг, чтобы не уронить провод. — Ты орёшь, — он улыбается, сверкая белыми зубами. — По жизни нужно идти со своим саундтреком. — Мой саундтрек тишина. — Ммм… нет. Ты появляешься, и все ловят паническую атаку. Твой саундтрек отнюдь не тишина. Вергилий едва поднимает уголки губ, и мальчишка начинает улыбаться шире, точно рассмешить — огромное достижение. — Почему ты ушёл, не разбудив меня? — спрашивает Вергилий. — Ты снова превратился. Я не стал подходить. — Ты думал, я что? Съем тебя? — После того, как я увидел твои зубы, я подумал, что да, — иронично отзывается Данте. Вергилий окидывает мальчишку взглядом и ловит себя на мысли, что на него постоянно хочется смотреть. На то, как он улыбается, как меняются глаза. Не приторная красота. Он видит другого человека — не свое отражение и не собственного брата; а вместе с тем, чувствует с ним связь, будто они росли вместе. — Да, знаешь, пожалуй, я бы попробовал тебя съесть. Данте закатывает глаза и дергает у него из уха провод, а щеки у него начинают стремительно краснеть. Вергилий готов наблюдать это бесконечно. — Я ходил к Нэлл. К оружейнице, — меняет тему Данте. — Я помню, кто это. Старая женщина, которую все раздражает. — Да. Мое оружие еще не готово. Она работает над чем-то — новый заказ или что, понятия не имею. Опять дала мне какой-то мусор, — мальчишка раздосадовано хлопает ладонью по кобуре, — я не могу так работать. Вергилий поднимает глаза к небу, выдыхая пар, и, протянув руку, призывает из теней Ямато. — Тебе одолжить? Данте тут же хватает его за руки, быстро шагнув вперед, загораживая ото всех. — Да не посреди улицы! — шипит он, оглядываясь на прохожих. — А что, ты думаешь, кто-то заметит? — Вергилий смешливо хмыкает, почти касаясь его лба. Данте поднимает на него глаза, но, не выдерживая взгляда, смеется. Вергилий наклоняется ниже, скользнув губами по его виску, мальчишка перебирает пальцами по его ладони, сжимающей ножны, перехватывает их чуть выше. Вергилий отпускает, позволяя забрать меч. — Давай никуда не пойдем, — внезапно заявляет Данте. — У нас есть дело. — Я знаю. И никуда не хочу сегодня, — он проводит свободной рукой по навершию гарды. — Хорошо. Я займусь им сам. — Ну, нет, — он ловит его за лацкан плаща, — я не пропущу веселья. — Тогда идем. Мальчишка тянет его назад. Вергилий, остановившись, смотрит на него сверху вниз. — Давай останемся дома, — Данте упрямо хмурится, склоняя голову в бок. Вергилий скользит взглядом по его лицу. Сколько он его наблюдает, дом — это последнее место, где Данте хочется оставаться. Что изменилось? Или ему просто хочется побыть с ним? Вергилий может убедить мальчишку идти с ним, может пойти и без него — его здесь ничего не держит, он и так теряет много времени. Но он медлит. — Хорошо, — наконец отвечает он, уступая, — давай никуда не пойдем. *** Они снова на тесной кухне. Данте достал из кладовой радиатор — на первом этаже стало теплее, и Вергилий переоделся, сменив верх на одну из футболок с выцветшей надписью. Мальчишка что-то расскладывает из пакетов, а он сидит за столом, листая потрепанные журналы. — Моррисон говорил, группа охотников пыталась выполнить заказ на того огромного демона из зеркала. Полегли почти все. — Он высший. Людям этот демон не по зубам, — равнодушно отзывается Вергилий. — Похоже. Он залег в пригородах, в полях. Говорят, слеп на оба глаза, но это не особо ему мешает. Вергилий неопределенно поводит плечами, перелистывая очередную страницу. И что они находят в этих журналах? Оба его брата. — Иди сюда, — зовет мальчишка, — помоги мне с обедом. — Я не умею, я уже говорил тебе. — Сейчас научишься. Порежь мне овощи. Ты же умеешь резать? Вергилий поднимается, вставая рядом с Данте. На сковороде нагревается масло, кухонная столешница вся в жирных пятнах и захламлена, на выщербленной доске овощи. Вергилий берет один из ножей, по привычке проверяет лезвие. — Эта сталь плохо заточена. Рукоять слабая, неудобно лежит в руке, нет баланса. Отвратительный клинок. Данте громко фыркает, ставит перед ним ярко-красный помидор. — Просто порежь. Вергилий раздраженно цедит воздух сквозь зубы, изучает нож и объект несколько секунд, а затем одним движением разрубает его на две ровные части строго посередине. — Готово. — Да не так! — Он недостаточно мёртв, по-твоему? — Нет, он должен быть порезан более мелкими кусками. — Исключено. Этот нож не позволит мне сделать точных надрезов. У тебя есть другой? Подобающий? — Просто куски. Смотри, — Данте отбирает нож, двигая его плечом, начинает кромсать на части меньшего размера. — Неровно, — замечает Вергилий. — Я собираюсь это есть! Мне плевать на ровность! Вергилий хмурится, все происходящее ему не слишком понятно. — Видишь? С остальными так же, — говорит Данте. Вергилий рассматривает горку криво порезанных частей. «Так же». Как можно сделать так же плохо? С другой стороны, как он может сделать хорошо таким лезвием? Может, призвать Ямато? Можно просчитать траекторию замаха и в этом тесном помещении. С другой стороны… — У тебя такое лицо, будто ты умножаешь трехзначные числа в уме. — Практически. Неразрешимая дилемма. Вергилий берет оставшееся овощи, руки движутся будто сами по себе, он рубит какие-то травы, листья, белую луковицу. Что выходит из-под этого тупого ножа ему смотреть тошно, поэтому одним слитным движением он смахивает все полученное на сковороду, где Данте жарит бекон и хлеб. — Да, блядь, куда?! — мальчишка почти подскакивает. Вергилий, прокрутив нож, плавно опускает его в держатель до щелчка. — Чем ещё тебе помочь? Данте быстро перебрасывает овощи со сковороды на тарелку рядом. — Так, ладно. Я понял, — мальчишка пихает ему в руку чайник, — Иди, налей воды. Ты же это можешь? Вергилий равнодушно пожимает плечами, подходит к раковине и выкручивает вентиль. Вода с резким шипением выплескивается в груду немытых тарелок. Рефлексы велят отойти в сторону, но он почему-то медлит, и его окатывает брызгами. — Да Бездна тебя забери! Он стоит мокрый с головы до пояса, футболка липнет, и волосы падают на лицо. Мальчишка взрывается смехом. Громко, заразительно, сгибается пополам, а затем оказывается рядом. — Я не могу… — сквозь смех говорит он, просовывая руку, выключает воду, — ты прикалываешься надо мной? Ты гонишь! — Нет, — Вергилий стряхивает воду, бессмысленно трогает одежду. — Ты просто катастрофа! Ты управляешь временем и становишься огромным монстром! — И? — А это всего лишь кран! Вергилий не отвечает, утирая воду с лица, привычным жестом убирает волосы назад. Мальчишка вдруг берет его за мокрую футболку, поворачивая к себе, тянет за ворот, а затем целует. Спонтанно, смазано, сам не знает, как сделать лучше, но по рукам у Вергилия идут мурашки, отдает покалыванием в губы. А Данте отпускает его так же внезапно, как это сделал. В глазах у мальчишки жар, будто он только что завоевал целый мир, пульс частит. Что-то смещается у Вергилия в груди, расходится болезненным теплом. Ему почему-то от этого чувства пережимает сердце, и хочется его загасить, как он обычно делает с тоской и одиночеством. С волос по щекам бежит вода, очерчивает подбородок, падает вниз. Он опирается одной рукой о столешницу, подаваясь к мальчишке, почти касаясь лбом. — Очень быстро. Я не понял. Данте облизывает губы. Протягивает руку под его. — Тихо, — смешливо говорит младший, будто не он только что полез целоваться, — я вообще не за этим. Слушай сюда… Вергилий машинально ведет языком по кромке зубов, ноздри у него раздуваются, он тянет чужой запах, и сжимает пальцы в кулак. Поцелуй отзывается не похотью. Нежностью. Чувством. Хочется прижать мальчишку к себе и почувствовать прикосновение. Чтобы кто-то захотел коснуться его. Что-то ускользающее, хрупкое и пылкое вертится в сознании. Он не помнит, когда испытывал такую тягу последний раз. Вергилий закрывает глаза на мгновение. — … ну смотри, нужно крутить плавнее… Половину Вергилий прослушал. — Да, — отзывается он. — Не отвлекайся. Он моргает, реальность едва начинает рябить. С отголосками чувств его сила внутри начинает штормить, как море в ненастье. Когти, проявившись, ударяют по столу, по позвоночнику идёт слабое напряжение. Все занимает лишь миг, и он тут же берет чувства под контроль. Данте трогает его за бок, привлекая внимание, а потом шарит рукой за спиной, находит кухонное полотенце, подносит ближе. — Нет, — отмирает Вергилий, поймав его за руку, фокусирует на нем взгляд, — эта тряпка скверно пахнет. Ты ей пол трешь? — Ничего подобного, это нормальное полотенце. У тебя нечеловечески чувствительный нос. — Человеческий нос это тоже не вынесет. — Не выдумывай. Вергилий уклоняется, легко шагнув ему за спину. — Я высохну и так. А если нет, ты меня согреешь. — Вообще-то, я предпочитаю девушек, — иронично отзывается Данте, поворачиваясь, — красивых, с большими глазами, невысоких. — Да, конечно. Я сразу это понял. — Да. Меня просто привлекает… что ты там сказал? Какой-то огонек внутри демонов? — Источник силы. — Именно он. Так, ладно, ты должен попробовать эти сэндвичи. Вергилий не хочет ничего пробовать. Кухня переполнена запахами еды, у него с детства это вызывает легкое отвращение. Мальчишка оказывается перед ним с тарелкой, где неаккуратно разложено то, что они готовили вместе. Они наклоняются над этим, почти касаясь лбами. — Ты первый, — говорит Данте. — Чтобы, если что, первый отравился? *** Чуть позже он лежит в постели на втором этаже, глядя в потолок. Ему не уснуть впервые за все пребывание в этом мире. За окном шумит ветер, и монотонно трещит уличный фонарь. Вергилий прикрывает глаза, привычно выстраивая дыхание, когда до его уха вдруг доносится голос — Данте что-то говорит. Он прислушивается несколько секунд, а затем встаёт на ноги и выходит на лестницу. Дощатый пол холодит босые ноги — на нем домашние штаны, свитер тонкой шерсти. Данте лежит на своем диване, одеяло почти все сбито, он вздыхает судорожно во сне, а затем снова что-то бормочет. Вергилий спускается, подходит ближе. — Мама… мама… — Данте дергается, поворачивая голову резко, но не просыпается. Сердце у него стучит слишком быстро. Вергилий оказывается рядом, мальчишка вздрагивает, а потом замирает. — Мама… — у Данте текут слезы, скатываются по вискам, теряются в волосах. Вергилий берет его за руку, наклоняясь, младший вздыхает судорожно, и слезы у него не останавливаются, проливаются на подушку под ним, у него горько изгибаются губы. — Данте, — зовет Вергилий, сжимая ему пальцы, и мальчишка просыпается, открывая глаза, растеряно оглядывается по сторонам, рефлекторно цепляясь за него. — Что?.. — он приподнимается на локте, мокрая челка падает ему на глаза, и он поспешно стирает дорожки слез с лица, садится на диване одним движением, — что-то случилось? Сердце у Данте начинает стучать ещё сильнее, но он отворачивается, и старается дышать через раз. Вергилий опускает руку ему на спину, ведёт ладонью по плечам, а мальчишка будто пытается сжаться. — … тебе не уснуть? — голос у Данте хриплый со сна, но он пытается звучать небрежно, — у меня был где-то абсент, там такой градус, собьёт с ног даже тебя… давай принесу. Вергилий не даёт ему подняться, удержав за плечо, садится у него за спиной. Данте быстро утирает глаза, и наклоняет голову ниже, будто провинившийся ученик. — Что тебе приснилось? — негромко спрашивает Вергилий. — Да… я не помню даже. Вергилий подается к нему ближе, прижимается щекой к его плечу. — Ты плачешь. Данте молчит, но сердце у него перестаёт стучать так быстро. Он горячий со сна, на футболке проступил пот из-за пережитых кошмаров. Вергилий обнимает его одной рукой за пояс, и закрывает глаза, устроив голову у него плече. — Мне тоже иногда снится пожар. Много лет прошло, но я все равно это вижу, — продолжает он. — Ты тоже… — у Данте спотыкается голос, -… твой дом тоже сгорел? — Я думаю, здесь наша история повторяется. Данте молчит, затем берет Вергилия за край рукава, перебирает бездумно. — Тогда я не буду рассказывать то, что ты и так знаешь. — Можешь рассказывать что угодно. Данте заговаривает не сразу. — Когда все началось, мама нашла меня у лестницы, спрятала… — В шкафу? — Да, — рассеянно отзывается он, берет Вергилия за руку, начинает перебирать ему пальцы. — Велела сидеть. Не знаю, почему послушался, было так страшно, хотелось бежать, я слышал, как кричали слуги, и как ревели демоны. Я пытался заткнуть себе уши, чтобы не слышать. Данте вдыхает глубже, но сердце у него стучит ровно. — Я нашел маму. Когда выбрался из дома, увидел её тело… то, что осталось, — он замолкает ненадолго, — не могу забыть это до сих пор. Меня так и отыскали там. Вергилий открывает глаза, глядя перед собой. Данте замирает, сжав его пальцы. — Что было потом? — Вергилия не нашли. Как и других людей, кто был в доме. Меня забрали в приют. От этого слова у Вергилия на зубах что-то скрипит, встают перед глазами грязная койка и ржавые цепи — то, что он видел и знает из воспоминаний его собственного брата. — И там? — Ничего интересного. Тебя бьют — ты учишься давать сдачи. В семнадцать меня взяла под опеку Нэлл. У нее погиб внук моего возраста. Его звали Тони. Вот и все. Данте умолкает, помедлив, поворачивается, садясь почти вплотную, не поднимает головы. Мягкая тишина ложится между ними, в ней будто больше смысла, чем в словах. — Когда все случилось, я не был в доме, — заговаривает Вергилий, — меня забрали в Верхний мир, царь тьмы оставил меня в живых, несмотря на предательство отца. Меня воспитывали как демона, но его высшие никогда не принимали меня за равного. Ненавидели за человеческое происхождение с одной стороны и за кровь Спарды с другой. — Ты хотел, чтобы принимали? — Когда был ребенком. А потом понял, что мне никогда не стать тем, кем я не являюсь. Ни с людьми, ни с демонами мне не по пути. — Почему? — Потому что я слишком много чувствую для демона и слишком иначе устроен для человека. Данте смотрит на него, раздумывая несколько секунд. — Звучит так, будто ты очень одинок. Вергилий слабо приподнимает уголки губ, глядя ему в глаза. Данте уводит взгляд, хмурясь. — Да и я недалеко ушел: похоже, могу нравиться только демону, — добавляет он негромко. Ну что за бедовый мальчишка. — Чтобы понравиться демону, нужно быть чрезвычайно особенным, — он расслабленно откидывается назад, полуложась. Что-то вспыхивает у Данте в глазах — мимолетно, неуловимо, но он тут же скрывает это усмешкой. Ямочка проступает на щеке. — Да что ты. У Данте пустой дом, в котором он не хочет оставаться, жизнь, в которой он пытается забыться, ночной ритм, не подходящий большинству людей, занятия под стать. Конечно, они с ним похожи. Одинокими были и всегда будут — утешение только друг в друге. Человеку не утолить свою тоску среди демонов. Демону тесны рамки человеческой жизни. Они с ним и то и другое одновременно. Природная ущербность. Но у Вергилия есть брат, а у этого мальчишки нет. Данте подается ближе, опираясь рукой о его колено. — Здесь тесно для двоих, — заявляет он. — Ну, пойдём наверх. Мальчишка явно не это ожидал услышать, скользит взглядом по его лицу, смотрит заворожено, будто увидел что-то новое. Постоянно тянется к Вергилию, а сам понятия не имеет, чего от него хочет и не знает, как решиться. Вергилий чует его желание как волк кровавый след. Ему нравится оставлять за младшим иллюзию выбора. У него от этого щекотит под ребрами, и клыки невольно становятся острее. Вергилий съезжает ещё ниже, проводит Данте рукой по волосам, убирая чёлку назад. На него смотрит его собственное лицо, моложе на десяток лет. — И ты опять обратишься? — с напускной небрежностью спрашивает Данте. — А ты хочешь? У Данте медленно краснеют скулы, будто он сказал что-то неприличное. Вергилий легко поднимается, и тянет мальчишку за собой. — Пойдём. Со мной не будет кошмаров. Если Данте и хотел отказать, то он не дает ему времени подумать. Младший берет свое единственно одеяло, не замечая, что оно волочится по полу. На втором этаже свежо, будто открыты окна. Они ложатся вместе, не касаясь друг друга, но большего и не нужно. Вергилий наконец засыпает, слушая дыхание и стук сердца рядом. *** Ему тридцать три. Он идет по колено в воде, мокрые полы плаща тянутся за ним. Почти все пространство застилает туман, он видит мутные силуэты скал над головой. В воздухе водяная пыль, мелькают искры силы, пронизывающие это место. Он покинул мир людей, чтобы отыскать ответы на свои вопросы. Вся его жизнь — поиск таких ответов. Где-то слышен шорох перьев, крики неизвестных птиц, он бредет один, пока среди тумана не является силуэт исполинского дерева. Огромные корни изгибаются арками, уходят в мутную воду, ширину ствола он не берется измерять, а крона возносится столь высоко, что ее вершина теряется. Он выходит на каменистый берег, вода ручьями стекает с его плаща и сапог. Среди путанных корней идет тропа, он выходит по ней к самому подножию, и вблизи ему видно, что кора гниет, распадается. — Что ты хочешь узнать? Старческий голос звучит у него за спиной, он разворачивается, но позади никого. — Не всякий решится сюда прийти, — замечает еще один голос с другой стороны, он оборачивается, но вокруг пусто. — Да забери вас Бездна! — раздраженно огрызается Вергилий, — я не дитя. Хватит играть в прятки. У подножия сгущается темнота, расползается чернильным пятном, а затем из нее появляются три фигуры: сгорбленные старухи в плащах. — Вспыльчивый, как отец. — И такой же тщеславный. — Повторит его судьбу. Старухи заливаются смехом, больше похожим на крики птиц. У них сморщенные лица, глаза у каждой закрыты, одежда расползается нитками по низу. Они выглядят одинаковыми, будто скопировали внешность друг друга. — Что ты ищешь здесь? — одна подходит к нему, ее голова едва достает ему до плеча. — То же, что и твой отец? — вторая оказывается у него по другую руку. — Хочешь знать свое будущее? — насмешливо каркает третья. — А вы можете предсказать? — Вергилий смотрит на них демоническим зрением, но они выглядят так же, как видят его человеческие глаза. — Нет. Ты вносишь хаос в заведенный порядок. Тебя создал грязный ритуал, мы не видим твоей нити четко. — Ритуал? — Вергилий кривит губы. — Твой отец рассказывал, что сделал, чтобы вы появились? — старухи обходят его и рассаживаются на корнях. Физическая слепота им не мешает. — Это вопрос по анатомии? — Ни один высший не станет связываться с человеком, — заявляет одна. — Какая грязь. Ни света, ни души, лишь одна жизнь — и та коротка. Все равно, что скрестить породистого коня со свиньей, — вторит другая. — А потому никто из демонов не будет думать, как получить потомство, — поднимает костлявый палец третья. — Кроме твоего отца, который оказался в безвыходном положении, — старухи начинают смеяться, точно стая шакалов. — Он пожертвовал своей силой и жизнью смертной женщины, чтобы появились вы — его полукровное продолжение. Какая досада, что силу поделило надвое. Он разговоры о своем уродстве слышал с тех пор, как попал в Верхний мир, внутри это зарубцевалось шрамами давно, но при упоминании матери что-то царапает. В груди поднимается боль, закручивается пополам со злостью, но он подавляет чувства. Он им такой радости не доставит. — Моя мать не умерла. Она была с нами, пока ее не убили низшие. Старухи улыбаются беззубыми ртами, одна бросает что-то на землю, и между ними вспыхивает небольшое пламя. Свет углубляет тени на лицах. — Твоя мать медленно отдавала свою жизнь, пока вы росли. Чем взрослее становились вы, тем слабее она. Вы бы достигли рассвета — она бы угасла. — Ее преждевременная смерть облегчила незавидную участь. — И завершила ритуал. Жизнь за жизнь. Вергилий думает о хрупкой женщине, которая ни дня не провела без боли и слабости; чуть не умерла, когда они родились, и осталась одна без семьи с демоном, который разменял ее жизнь на свои амбиции. А его ранило, что она не любила его. — Ты полукровный, нить твоей судьбы постоянно меняется, — голос одной из старух нарушает тишину. — Ты не идешь по нашему плану. — Мы видели иную жизнь для тебя. Над пламенем начинают появляться смутные фигуры. Кажется, он видит себя и брата, одно перетекает в другое. — Может, даже какой-то шанс на счастье? — насмешливо говорит одна, и в огне появляется женщина с младенцем на руках, — Твое собственное дитя. Мальчик. — Ты желал бы получить его? — одна из слепых старух растягивает рот в отвратительной улыбке. — Мы расскажем тебе, как. — Прекрасное дитя! Такой же сильный, как его отец, — другая протягивает костлявые руки к образу. Странно, что у него что-то отзывается на это видение, хотя он никогда не задумывался о том, чтобы иметь детей. А фигуры в пламени отекают, как воск в свече, исчезают, будто не было. Вергилий встряхивается от оцепенения. — Я пришел не за этим. Мой брат одержим полубезумными идеями. — Младший сын под действием ритуала, — отрезает одна из старух. — Ритуала, проведенного смертными. — В городе, что построил твой отец. Вергилий хмурится, вспоминая. — Город, построенный отцом — Фортуна. Мы были там давно, уничтожили орден. Они пытались возродить Спарду. — Город под названием Судьба, какая ирония… — Что мне сделать, чтобы исправить его? — грубо перебивает Вергилий, теряя терпение. — Ничего, — пожимает плечами одна из старух. — Сделанного не изменить. — Время не повернуть обратно. Вергилий смотрит на слепых сестер, злость медленно закипает у него в крови. Он явился на край миров не для того, чтобы ему сказали «нет». С безвыходностью он мириться не желает, и терпение его они и без того исчерпали. — Не нужно морочить мне голову, — сквозь зубы рычит он. Ямато возникает у него в руке, отзываясь на чувства — жест, понятный в любом измерении. — Сила управляет всем, и нет в этом мире правила, которое она не могла бы обойти. Кроме смерти. — Так ты хочешь силы? — насмешливо уточнят одна из старух. — Мы научим тебя, — подхватывает другая. — И нить твоей жизни пойдет по верному пути. — Могущество, равное славе твоего отца! — восклицает третья, и пламя вспыхивает ярче, поднимаясь столбом к древесной кроне. — Я хочу вернуть брата! — раздраженно одергивает их он. Старухи наклоняются друг к другу, переговариваются скрипучими голосами, но не разобрать. Где-то высоко вновь кричат невиданные птицы, и темнота от трех фигур расползается шире. Наконец одна из них выходит вперед, сцепив скрюченные пальцы. — Тебе нужно знание, мы дадим его. Ты должен остаться с нами. — Нет. — Тогда ты не спасешь своего брата, — равнодушно отзывается вторая. — Ты не разделишь здесь вечность. Потребуется лишь несколько земных лет. — Что ты сможешь без знаний? Без достаточной силы? Сделай выбор, — заключает третья. Вергилий оглядывается к тонущей в тумане долине. В сознании встает облик его брата и череда последних годов, когда тот медленно терял связь с реальностью. Он перебрал все знания, какие у него были, его бывший учитель не смог помочь, у него не осталось средств. — Что вы хотите взамен? Трое старух переглядываются и удовлетворенно улыбаются как одна. — Достаточно будет, если ты назовешь нам свое имя.