Glass house

5

      Раннее-раннее утро.       Эй, воронье,       Убирайтесь прочь!       Дайте перед смертью я один побуду.       Только я да ветер.       От ударов по струнам локоть трется о текстильную обшивку двери. Гриф, наоборот, тянется к другой стороне салона — к Князеву плечу. Колки рискуют повернуться, сцепившись с его кожанкой. Миша, войдя в раж, поет не под стать песне громким, охриплым после трех концертов и такого же числа «Мертвых анархистов» голосом. От Пулково до Озерков ехать час, и он рад, что не оставил акустику в багажнике.       И бегут по небу облака,       А за ними тянется душа.       То ли ночь пришла внезапно,       Стало все каким-то странным,       Все во мраке затерялось,       Солнца луч во мгле застыл.       «Музыка вам не мешает?» — спросил водитель, как только они уселись. «Мешает, блин. Че за попса у тебя — не наша даже». — «Так это радио». — «А че ты радио, надо, это, хочешь, научу плейлисты составлять? Давай, где ты там слушаешь, ищи…» — «Мих, он за рулем, — тут же ввернул Князь, — не надо ничего, так посидим». — «Да е-мое, че в тишине-то? Давай я хоть чего…»       Соловьи, пропойте мне       Для души чего-нибудь,       Чтоб взлетел я, как во сне,       Смог бы к Богу заглянуть.       Такая эта проникновенная песня, что, когда поешь, удивляешься — как Андрюха тогда ее написал? Как будто уже жизнь прожил. А еще такая, что можно прощупать другой путь, по которому они могли пойти. Нет, про смерти и у них довольно, но здесь… — как у ДДТ, одним словом, настраивает на лирику. О смерти надо уметь писать так, чтоб хотелось жить без всего напускного.       Посмотрел бы с высоты       Вниз на матушку землю:       Там черти снуют, сыны твои мрут.       И глаза закрою зрячие мои,       И усопну здесь.       Боже, как печально умирать одному       Во поле огромном.       Сначала, для разогрева, Миша толкнул более расхожие вещи — свои и чужие. Такси — электрички нового времени, а в вязаном свитере с распушенными нитками рукава (таким и продавался) он чувствует себя по-бардовски. Он думал, ему станут подпевать: но водитель отшутился, а Андрюха только немножко покивал в такт да подвыл Сашкин парт из последней, выпущенной два месяца назад песни. Но это не в дружбу, а в службу: Мишина осипшесть превращала эту часть во что-то загробное. Теперь Князь сидит, полуприкрыв глаза и откинувшись головой на сиденье.       И бегут по небу облака,       А за ними тянется душа.       И она заволновалась,       Рвется, мечется внутри,       Хочет так на небеса,       Ну кому ты там нужна?       Разглядывать, по большому счету, больше нечего, и Миша останавливается глазами на его лице. Покрывшиеся блеском веки медленно моргают, желваки иногда делают шасть-шасть. Миша не сфокусирован, смотрит сквозь, но бывают настолько знакомые лица, что смотреть, чтоб видеть, вообще говоря, лишнее. И откуда, думает он, в Князевой голове тогда взялось это:       Я умираю,       Глаза закрываю,       Я умираю…       Миша заканчивает долгим бренчанием, проигрышем-экспромтом и только потом обращает внимание на то, что они уже никуда не едут.       — Че, все? — спрашивает он, взглянув за стекло и заметив в темноте знакомый забор.       — Да, приехали, — вежливо отзывается водитель. В зеркале заднего вида парит его тяжелый, нерасполагающий взгляд. Хотя почему именно, сказать трудно.       Дверь слева глухо стукает: Андрей молча выбирается из салона, вытянув за собой их спортивную сумку.       — Там по карте? — спрашивает Миша, убирая гитару в чехол.       — Да-да, — учтиво откликаются с переднего сиденья. — Всего доброго.       — А я, это, права завтра получу — сам ездить буду.       — Удачи вам.       — А как вообще, лютуют со штрафами? Ща ж камеры везде.       — Не знаю, я аккуратно вожу.       — Еще б ты по-другому сказал, — с досадой от неискренности отзывается Миша. — А бензин, че, дорого? Сколько вот так, если загород кататься?       Его дверь открывается еще до того, как водитель успевает отреагировать. Князь перенимает гитару и выжидающе смотрит.       — Да все от машины зависит и… — отвечают Мише.       — Ну бля, не малолитражку ж я хочу, — перебивает тот.       — Спортивное что-то?       — Да не, какое спортивное, где тут гоняться-то — пузом асфальт чесать? И у них, это, только два места — знаешь же? Не, нормальную хочу человеческую машину. Ну, BMW, может, большую.       — У икс-седьмой, к примеру, где-то десять литров расход.       — Мих, идем уже, — просит Князь.       — А эт много, думаешь, десять литров? — невнимательно бросает тот, выбираясь наружу. И спрашивает уже, получается, у Андрея.       Под ботинками, как сахар, хрустит гравий подъездной дорожки. Миша закуривает. От ворот территории до их дома идти, конечно, несколько десятков метров, но все равно — успеется.       — Там сама машина где-то десять лямов.       — Ты это серьезно?       — А ты как думал? — ехидно переспрашивает Андрей. Сумка монотонно бьется о его бедро при ходьбе, шаркает.       — Не, давай где-то за три, а то я ж еще сгокаю.       — Что значит «сгокаю»? Ты мне разбиться собрался?       — Да не, зеркальце там или на парковке… там приловчиться надо, ну понимаешь?       — У Агаты «Тайота» старая стоит, может, отдаст задешево — на первое время. Или каршеринг какой можно попробовать.       — Да, — рассеянно подтверждает Миша. Долго думать о делах не получается, спустя миг он вспоминает кое-что подсмотренное в интернете и спрашивает: — А ты знаешь, че я узнал? Если айкос не тянется, крышечку…       — Привет… привет, ребят, — перебивает его какой-то молодчик не старше тридцати на вид, выскочив, кажется, из-под каблуков Князевых ботинок. — Я ваш огромный фанат, — тараторит он и вытягивает перед собой маленькую, как у велосипедистов на шлеме, камеру, — я с тринадцати лет вас слушаю, у меня свой канал, где я… — Миша пытается проигнорировать это послание, как делают с листовками промоутеров; но, завидев его ускорившийся шаг, парень меняет тему: — Если не сложно, можно буквально пару вопросов для канала? На Ютюбе.       — Да ну, для стенгазеты еще скажи, — отмахивается Миша. — Иди давай.       В последний раз его подлавливали с внезапными интервью лет пять назад. Времена изменились: сейчас все делается по общей договоренности, в назначенное время. Никто, в общем, больше не тычет микрофоном ему в лицо на пути к дому или концертной площадке.       — Ну пожалуйста! — не унимается парень. — Это вообще недолго.       — Ну! Давно б уже спросил, а то, как эт самое — давай.       — Вы постоянно в турах. И в этом году отмечаете десятилетие трезвой жизни. Видите ли вы разницу?..       — Отмечаю, блять, — не дослушав, бросает Миша. — Все, нахуй иди. Все-все, — он отмахивается от камеры и ускоряет шаг, быстро проскакивая в придерживаемую Андреем калитку.       Как только таких… Откуда, думает он, такие берутся? Они же в мыслях ходят прямо, как трезвенники на проверке в ГИБДД. Линейные, штампованные статисты — тьфу.       — Я, бля, че, типа, раньше. Да ну… — жалуется Миша. — А то я раньше не того, скажи?       — Гитару возьми, — отзывается Князь, которому, увешанному, видно, неудобно протискиваться в проемы.       — Андрюх, да хоть ты скажи!       — Что сказать-то? — устало переспрашивает тот, тянучись кулаком к замку. — Ты роди, я повторю.       — Да я раньше-то, че, не завязывал, что ли? Подшивался даже. Когда Олька, когда с Сашкой потом, е-мое.       — Давай сотен, — Андрюха тут же грубовато дергает его за рукав. — Давай-давай.       — Че?       — Ты в Калуге орал, что никогда в жизни не говорил «е-мое». Отдай мне сотку.       — Я и не говорил!       — Говорил — только что сказал. И в машине было.       — Я не говорил!       — Да ты только что сказал: «С Олькой, с Сашкой, е-мое», — Князь пародирует его чересчур глупым, хамоватым голосом.       — Да че ты, бля, — обиженно отзывается Миша и начинает шарить по джинсам. Он же сейчас вообще о другом. — Они, понимаешь, у них в голове у таких не укладывается, что вот, если в пересчете, я ж уже давно. В смысле, это ж евгеника какая-то. Нет у меня бумажки, — резко прибавляет он, осматривая кардхолдер, — давай я тебе на карточку кину?       — Да забей. Я просто носом ткнуть хотел.       Князь разувается первым. Устало поморщившись, наверное, от боли в затекших лопатках, стягивает куртку и, как в керлинге, запускает их дорожную сумку скользить по полу. Миша шагает следом, поднимает и замахивает ее длинный ремень себе на плечо. В этом месте у свитера тоже запланированная дырка, и нитки стягиваются — нет-нет затрещат.       — Так ты что мне донести-то хочешь, — вдруг возвращается к теме Князь, — что ты и не торчал никогда? Если в пересчете, — он хмыкает, и лицо изворачивается издевкой.       Не преминет случаем подтрунить — лишь бы опять поставить себе что-то в заслугу или припомнить, кому пришлось тяжело.       — Да нет, ну что ты такой непробиваемый? Раньше, когда… помнишь, как было? — для пущей внушительности Миша даже принимается помахивать руками. — Как с инсулинок перешел на трехкубовые — лег в больничку, переломало — в два раза дозу сбил. И все мы там так лежали. Выходишь и сразу ставишься. Потом снова. Ну нет, что ли? А потом-то я ж реально начал, ну это. Я ж там по три года, по году — не того. И это не десять лет назад было-то. Понимаешь? — со странной жаждой участия переспрашивает он.       Наркоман наркоману рознь — нельзя всех под одну гребенку. Есть очень большая разница, а они, журналисты, всегда выставляют все так, будто до тринадцатого в Мишиной жизни положительно ничего и не было, кроме доз. Треплют эту тему, будто каждый раз снимают его для социального фильма, где надо показать неврастенический ужас перед маргинальным. Думают, ему льстит такой общеморальный комплимент. Всю его молодость под эту шарманку — в утиль. Как будто с младенчества до сорока он пробыл на кумарах, жил как увечье.       — А евгеника тут причем? — сдвинув брови, спрашивает Андрей, с грустью смотря в наверняка пустой холодильник и, противно похрустев пальцами, забирается в морозилку.       — Так сейчас это… Сейчас же вообще такое — мода такая, не видишь? Типа что вся жизнь идет не в счет, пока у тебя проблемы какие-то. Сейчас все у них непролеченные — ну это, а ты не заметил, что ли? Они ж думают, мне только дай повод на свою трезвость подрочить. А то, что раньше, — там и человека не было. И так со всем, е-мое.       — Вот — снова!       — Я специально, — раздраженно признается Миша, — ты ж даже не смотришь!       Андрей выпрямляется, выходит из-за стола и резко хлопает ладонями по его предплечьям, оставляет пальцы там, стискивает. Держит, будто нельзя отпустить — сломается что-то или разъедется.       — Да он же не сказал ничего, — пытается внушить он. — Ну «отмечаете десятилетие» — формулировка такая.       Миша зло поджимает губы. Об этом он уже забыл. Отмечает он, крутится в голове, слово-то какое ублюдочное.       — Ты че завелся-то? Переутомился? — продолжает Князь.       — Ой бля, понес! Я тебе кто, дите малое?       А он, может, и отмечает. Только это не дело этого мальчишки — и вообще ничье, оно личное, из тех, которые прячут за пазухой. Во внутреннем кармане рюкзака лежит телефон, а на нем установленный Андреем таймер.       «На, я настроил тебе». — «Это че? Че за глупости, че ты себе выдумал?»       Если зайти, на экране большим шрифтом высветится: «3545 дней. 9 лет, 8 месяцев, 15 дней». На машину в этих вопросах полагаться надежнее, чем на дырявую память. У машины только одна функция. За все это время электронная стрелка ни разу не останавливалась: меняя телефоны, Миша просил Диану, а потом и Сашку синхронизировать данные. В первую очередь, конечно, для тысячи диктофонных записей, для фото и паролей, но и для этого тоже.       Он привык списывать все на примету излюбленного Князем символизма: поэтам иногда надо что-то такое, композиторам — не обязательно. Им нужны только поэты, чтобы было, куда себя применить, — вот и все.       Первый вкус трезвости вообще был горьким, как таблетка «Анаприлина» под язык — там нечего отмечать. Выйдя из американской лечебницы…       «Шурка, вы че меня, как роженицу, встречаете? Цветы, бля, ой — поехавшие, что ли, совсем?» — «Почему? Может, как зэка, три месяца не было, Мих».       …вернувшись домой, он не мог найти себе места. Без Оли и Сашки в квартире стало запустело. Взяв трубку, жена сказала: забрала дочь, чтобы «защитить». Семья даже не развалилась — просто выдавила его из круга как что-то опасное. Вот это-то, поди, праздник — впору отмечать! По случаю гуляний Миша раздавил, расшвырял гулкой радостью половину меблировки. Затем пытался выяснить, где «спряталась» Оля, обзванивал родственников, а потом вдруг как-то… и впрямь ощутил себя психом.       В попытке занять себя чем-то он схватился за пылесос, и тот ненароком засосал в мешок еще не потухший окурок. В разваленной комнате тут же завоняло паленым волосом и кожей — как в индийском Варанаси. В носу стало так же горько, как в горле. Вот такой опыт трезвой действительности.       Под вечер появился Андрей. Пришел без пафосного придыхания, присущего всем, кто встречал Мишу последние несколько месяцев. Наоборот, пришел каким-то таким, словно не хотел показаться вновь бегущим на выручку.       «Тьфу, блять, ты что тут жег-то?» — «Князь!» — крикнул Миша в ответ и неожиданно для себя дал петуха голосом.       Между ними в пространстве разверзлась какая-то дырка — смесь разобщенности и, вместе с тем, личностной наготы. В общем, какое бы лицо Андрюха ни строил, он знал его как облупленного.       Потом стало проще: оборванные связи стягивались мелкими стежками, в какой-то неопределенный, ни к чему не приуроченный момент Миша сбился со счета дней, а летом четырнадцатого у него появился таймер.       «Я тобой горжусь». — «Совсем, что ли? Да ну тебя, бля, тоже мне». — «Не-не, ты запомни — я тобой горжусь. Я еще осторожничал, но теперь…» — «Да заткнись ты уже».       Глупо говорить такое тому, кто сам загнал себя в волчью яму. Нельзя. Но в груди Миши запеклась неуклюжая благодарность, и они все-таки съездили в пивнуху, чтобы — ну как это сказать, — и правда, кажется, отметить.       А теперь, уже завтра, Миша сдает на права. Он тоже, привыкший не доверять своему слову, наверное, чересчур долго осторожничал, но когда ощутил сопротивление этой идее со стороны окружающих, тут же уверился — он не хуже других водителей. Даже лучше! Нечего выставлять его единственным бесоебом в семье.       — Так не веди себя, как дите малое.       — Да ну тебя… — холодно отговаривается Миша, удерживаемый крепкими руками.       — С пол-оборота, давай как-то остынь, — просит Андрей, — сам себе что-то напридумывал, да?       — Да я не… да хуй знает.       Ему и самому непонятно, почему он так хочет зафиксироваться правами в трезвой жизни, раз так же искренне недоволен теми, кто раздувает эту тему. Может, он и впрямь себе противоречит, может, и правда устал: они дали по концерту в Калуге, Ярославле и Москве и вернулись домой на двухнедельную передышку перед выступлением в Спб и следующими городами. Первые даты тура всегда заряжающие, но порой Мише сложно справляться и с положительными эмоциями — трудно объяснить.       Верные слова найти не удается, хотя шестым чувством он подозревает, что они где-то рядом. Нестройные измышления переполняют голову и переливаются за ее пределы, черепная коробка узка, а за ней поймать, как всегда, ничего не выходит. Может, Андрюха даже что-то знает, но умалчивает назло, смотрит со снисходительной усмешкой: не стоит, мол, обсуждения.       — Хочешь, баню растоплю? — спрашивает Миша, чтобы перевести тему.       — Да долго ждать.       — Да не, я ж не до сотки, так — пятьдесят и хватит.       — Пива нет.       — А мне нельзя. Завтра ж экзамен. Пойдем попотеем просто, ну че ты?       — Если все равно собрался, то зачем спрашиваешь? Не угомонишься же, — бросает Князь и отступает. В последнее время ему не нравится то одно, то другое. Вроде все в жилу, но он дурит: как ни гладь, попадешь против шерсти. Поди сторожевым псом оберегает личные проблемы, не распыляясь на чужие. Он уже говорил, мол, иначе с тобой невозможно, говорил, такие мы люди. — Иди котел подруби.       Миша мелко кивает и молча спускается в подвал, чтобы открыть газ. Затем, выпотрошив сумку у стиральной машины, со вздохом начинает разбираться с вонючим комком до сих пор влажноватых вещей. Свое черное — к черному, Князево пестрое — к пестрому. Кесарю кесарево, как учила Оля. На самом дне Миша находит смятые, сплющенные, как сброшенная шкурка змеи, кожаные штаны, невольно усмехается и без понятия, куда их теперь девать, оставляет в корзине с грязным.       На выходе из комнатушки он замечает ютящиеся на сушилке незнакомые ему вещи и хмурит лоб. Дачей пользуются многие: и Леха с семьей, и все их девочки, — она по-настоящему семейная — не жалко же, да и чем чаще здесь бывают люди, тем меньше дом стоит неотопленным. Но эти вещи не Лехины: он в Египте, а они слишком маленькие.       Здесь переодевался Костя Плотников, припоминает Миша, экранный Горшок. Безобидный парень с глазами филина, которого Влад-тише-воды-ниже-травы-Князев, кажется, собирался утопить. Вот бы вышел сюжет — только в суде пришлось бы понервничать.       Думать о Владе неприятно. Возможно оттого, что слишком часто приходится. Миша быстро сдергивает джинсы и кофту с веревок, подбирает с пола набитые бумагой кроссовки и, от греха подальше, комом запихивает все это в опустевшую сумку. Лучше так, чем попадется на глаза Князю. Тот, если вобьет себе что-то в голову, пиши пропало.       Миша и сам иногда дуреет, если дело касается Сашки, да и отчимом ему быть не впервые (хотя в отношении детей Андрея они это так не называют). В общем, он кое-что понимает и кое-что может извинить — до известной, как говорится, степени.       Но сейчас, в случае Влада, он чувствует себя ребенком в хороводе на Елке. Когда, маленький, потеешь в колком свитере, держась за неприятные ладони; руки делаются липкими — самому от себя брезгливо, а выйти не можешь. И кружишься, переставляешь ноги, схваченный с обеих сторон. Хочешь побежать к маме, болтающей с другими родителями в углу у длинных радиаторов актового зала, и спросить: «Почему так? Ведь должно же быть весело». Точно так же хочется спросить у Андрея: «Почему так? Мы ведь не плохие. Всегда были хорошими».       И чем больше замечаешь это в себе, тем сильнее выкатываешь грудь колесом. Загнанный в угол кусается больнее прочих — кто-нибудь мог бы объяснить, почему так, может даже Инна — Мишина преподавательница по актерскому мастерству, она так умеет — иногда не отслушаешь. А он сам понимает только то, что они полюбовно общаются со всеми девочками — выходит естественно, само собой, — и абсолютно не могут найти подход к мальчишке. Без усилий и от души не получается, а что тому надо — сам черт не рассудит.       Когда они научили Влада играть на гитаре, он решил стать актером. Когда Андрюха только завел разговор о том, чтоб жить вместе после развода с Агатой, он собрался и переехал в Москву. Когда Миша предложил помочь устроиться в театр — оказалось, Князев сынок хочет играть в кино. Наконец, Андрей и это ему подсунул — и ведь пришлось уламывать! Да как он, думает Миша, еще не сменил штаны на юбку, лишь бы в пику. Ничего удивительного, если и Костя Плотников оказался в воде не по собственной глупости — просто Миша отбросил на него свою тень.       Эдакий бунт человека, который ничего не сделал, чтобы быть принятым, но очень обиделся, что не вписался. Откуда в нем это только?       Миша поднимается наверх и проходит по кухне так быстро, что от стучащих по полу пяток в шкафу позвякивает посуда. Через стеклянную дверь он выметается на улицу и, сцепив зубы от подступивших воспоминаний и крадущейся от озера ночной прохлады, небрежно набирает из-под навеса охапку дров в отставленную от груди руку.       В бане чуть теплее, чем на улице, замерший воздух приятно пахнет сухим деревом. От жирного хлопка двери в дощатом тазу, туго стянутом обручем, вздрагивает оставленная кем-то вода. В ней на мгновенье появляется опрокинутое лицо с висящими по сторонам волосами — ухватившись за ручки, Миша не без усилия переворачивает кадку на бок и потихоньку опустошает ее в решетку слива.       Голые ступни быстро леденеют до самых щиколоток: хоть это и не хамам, а настоящая русская баня (комнатка для мытья и парная), пол облицован разномастной турецкой плиткой. Андрей почти всегда сам выбирает интерьер, поэтому многие помещения и тут, и в питерской квартире выглядят так, словно пропустили через себя всю цивилизацию и выцепили что-то у разных народов и эпох.       Потянувшись, Миша снимает с полки под потолком коробок спичек, трескочущий, как погремок змеи, — однажды этот звук в кармане брюк выдал в нем курильщика, и отец страшно орал. Неудивительно, Мише тогда было, кажется, лет одиннадцать.       На стенке, к которой примыкает печь, на оцинкованном листе, у самого пола нарисован чертик. Если присесть на корточки, то непременно переглянешься с ним. Миша пихает в топку дрова и смотрит.       «Да не черт это, а банник!» — сопротивлялся Андрей. «Ну морда-то злющая». — «Так он и есть злой. Расскажу, ты пока хлещи, не останавливайся».       Проследив за тем, что огонек занялся, Миша усаживается на низкую скамейку, нужную вроде бы только для того, чтобы и Князь доставал до спичек, и, проверив, что чертик по-прежнему улыбается, разблокирует телефон и закуривает. На экране в последнее время бессменно мельтешат онлайн-тесты для экзамена по теории. Миша никогда не запоминал столько специальной информации — разве что по анатомии челюсти и стоматологии, но там другое — то было из страха. А теперь для дела. Хотя сколько в этом настоящего дела, а сколько желания что-то доказать — непонятно.       Оля загодя запретила ему возить Сашку. Мама тоже отнеслась к идее скептически, испуганная ковровыми бомбардировками телепередач, долго толковала про Ефремова. У нее в последнее время проблемы со здоровьем — Леха отвез погреться в Египет. Он тоже, как оказалось, против. Говорит, маме не нужны лишние переживания — как будто Миша сам и есть одно большое бельмо на глазу. Андрей терпеливо выслушал все жалобы и даже погонял по вопросам, но все-таки между тем вбрасывал, что это только баловство, никому из них не нужное, предпочитал держаться в сторонке.       «Да я нас возить буду, че ты такой, а?» — «Мих, не выдумывай. Приехали на машине, выпил — куда дальше? Бросать ее будем везде? Чтоб на эвакуаторе каталась? Ну ерунда какая-то, сам посуди». — «А я что, везде пью?» — «Нет, только там, где наливают».       Короче, общее мнение сложилось такое, что Мише впервые за долгое время снова показалось — на него смотрят, как на блаженного. Вон, мол, что Гаврила учудил — вчера только без штанов по деревне бегал, а сегодня хочет права получить — дела. И говорят все об этом с таким видом, будто он и сам за собой должен что-то такое замечать.       Это нечестно.       Особенно со стороны Князя. Тот не мог не заметить, как Миша с ним цацкается. Как позволяет порасклеиваться, если хочется. Как без трений подхватил все заботы по туру, как без издевок сделал вид, что роль «раздолбай, которому стало на все наплевать из-за личных проблем» ему подходит. Ну не подходит — напускная, — но Миша подстроил все так, чтобы Князь, даже в этом виде желающий одним глазком подглядывать, не летит ли дело в тартарары, реально мог забить.       Возможно — не исключено, — Миша этим легонько бахвалится и иногда перегибает, что не меняет сути дела: Князь хочет прилюдно пострадать — да пожалуйста. Что смешно, иногда Андрюха и сам забывает о принятой драматичной позе, ведет себя, как ни в чем не бывало, а потом, словно устыдившись, вновь грустно сопит с посылом «оцени, как мне плохо».       Миша оценил на четыре из десяти, что не мешает ему подыгрывать. Иногда ведь нужно, чтобы кто-то разделил с тобой и воображаемую скорбь. Она берется из стыда за невозможность испытать настоящую или когда настоящая уже исчерпалась — непонятно.       Больше чем за неделю он много об этом думал. Князь, кажется, и не подозревает. Так повелось.       Миша открывает дверцу и подбрасывает дров. Бок приятно теплеет от разогревшегося железа, ступни, которые, спасаясь от холода, он поставил на покачивающееся на полу полено, давно устало гудят, напитанные жаром. Он закуривает еще и возвращается к онлайн-тесту. Завтра его ждут настоящие двадцать вопросов, а сразу затем — поездка по городу.       Выезд из двора или c другой прилегающей территории:             1. Считается перекрестком равнозначных дорог.             2. Считается перекрестком неравнозначных дорог.             3. Не считается перекрестком.       Не сомневаясь, Миша выбирает третье, проходит еще два теста, подбрасывает в печку поленьев и думает, что минуло, должно быть, минут сорок — нужно вернуться, Андрюха наверняка успел сварганить что-нибудь из еды.       Улица окатывает лицо фальшивым морозцем — в бане, рядом с топкой, уже стало жарко. Даже в темноте Миша безошибочно выходит на дорожку, ведущую к террасе, и привычно поднимается по ступеням. Немного запылившаяся стеклянная стена без утайки открывает вид на внутренности дома. Жалюзи по ту сторону не опущены.       Миша останавливается и смотрит. То ли и впрямь захотев покурить, то ли поддавшись любопытству увидеть, что делает человек, не знающий, что за ним следят. Но Князь подозрительно бездвижен: сидит за столом, одна тарелка рядом, другая — напротив. На них, приглядывается Миша, стынут, кажется, фаршированные перцы. Андрей смотрит перед собой, руки лежат сцепленные в замок. И больше ничего.       Поддавшись, Миша за стеклом тоже замирает. Оставляет сновать только зажатый в кулак айкос. Один стик, другой, зарядка, третий. Свободная ладонь греется под мышкой. Поначалу ему кажется, Князь вот-вот поднимется и пойдет звать его к столу, но этого не происходит.       Хотя играть-то ему вроде не перед кем.       Иногда Андрей хмурится. Может, это выдумки от долгого глядения, но Мише кажется, он замечает на его лице отблески до поры невидимой непогоды. Так бывает, когда летней ночью с крыльца уже слышно, как по озеру шурует ливень, а над головой по-прежнему ни капли — времени ровно на один перекур.       Внутри взбухает жалость и, об руку с ней, обида: вместе ж могли бы, ну — хоть вот так же молча над перцами подышать. Разве бы он помешал?       Миша возвращается в баню, подбрасывает парочку дров. Если все удастся, вдруг думает он, первым делом нужно съездить к Владу. На машине, с правами — как совсем другой человек. Идея падает в голову без приглашения, посреди других мыслей. Но спустя секунду он смотрит на чертика и расплывается в ответной улыбке — вот оно. Почему-то именно так и надо, как он раньше не понял?       «Ну хочешь, давай я с ним поговорю!» — «Не надо, Мих, только хуже будет».       Нужно меньше слушать Князя.       Единственный раз, когда они упустили из вида июльскую дату, — семнадцатый год. Тогда они не «отмечали». И вообще, в то лето все держалось на последней необорванной струне. Как будто гриф от корпуса уже отдолбили о сцену, оставив это жалкое зрелище понуро болтаться.       «Дай мне немного времени, ладно?» — «Эт че, в смысле? В смысле, предлагаешь мне в сторонке постоять, пока ты тут, бля, решишь, со мной ты или нет? Приехали, заебись вообще, ну спасибо!» — вскипел Миша.       Не дурак же он в самом деле — никуда не делся. Не девался же Андрюха во время… — да никогда. Нельзя бросать надломленного человека: ему нужен свой человек. Тогда Миша не послушался и сделал все правильно, по собственному разумению — так ведь и надо.       Вернувшись на наблюдательный пост, он видит, что Князь наконец поднимается и по очереди относит тарелки к микроволновке. Вот же жук, думает Миша, и, дождавшись, пока тот выйдет за дверь, нажимает на педальку и проникает в дом с другой стороны, как ни в чем не бывало усаживается. Пахнет сочным фаршем.       — О, а ты здесь! А я ищу, — с неестественным хохотком выкрикивает Андрюха от двери. — Там нормально, нагрелось уже.       — Я давно здесь, — с прямотой оповещает Миша. — Видел, как ты яйца высиживал.       — С любопытной Варварой, — Князь в шутку демонстрирует кулак, потряхивает, — помнишь, что случилось?       — Ты мне это… причем тут это? У меня завтра экзамен, а ты мне тут — отвлекаешь меня.       — Здрасьте приехали, это чем?       — Да тем! Ты либо давай — уже скажи нормально, либо переставай вот это все тут вытворять.       У Миши чешется язык: хочется докончить разговор о правах и трезвости, но Князь же гложется чем-то своим, про Влада. Если уступать (в очередной раз) придется ему, он рассвирепеет, а сам не заводит разговор, должно быть, для пущего депрессивного эффекта. Получается собака на сене — сама не ест и другим не дает.       — Мих, да все нормально. Устал сильно.       — Пизди больше.       — Почему ты сегодня такая задница?       — Я? Да я, блин, как лучше хочу — это ты тут устроил, скажи еще, что нет!       — Если хочешь как лучше, сиди и ешь.       Ага, «…зубами к стенке», — заканчивает в голове Миша и смотрит исподлобья.       Приходится обсуждать фотографии с московского концерта, хихикать над смешными рожами и двойными подбородками. Хотя мыслями оба вроде бы совсем в другом, оба жмутся, поэтому и болтают ни о чем.       Солд-аут — ставить вторую дату?       В бане, наверное, уже нормально — веники б только замочить.       Завтра надо в магазин: хавки по нулям. И маме позвонить — как там пирамиды?       На какую дату лучше делать доставку парового ингалятора?       Концертный менеджер жалуется на оргов с площадки.       Машину брать сейчас или повременить?       Князь, как малое дитя, никогда не съедает капусту с голубцов и перец над фаршем — приходится выкинуть это перед тем, как сунуть тарелки в пустую мойку.       — Ну я пойду гляну, — говорит Миша, стаскивая свитер вместе с футболкой и отбрасывая их на диван, — ты подлетай. Полотенца только возьми.       В предбаннике Андрей появляется через пять минут: раздетый до трусов и со старым пуховиком в руках.       — Ты и так хрипишь, — объясняет он, пытаясь зацепить петельку куртки за ручку двери.       — Угу, — пропустив слова мимо ушей, с улыбкой соглашается Миша. Он, попятившись для лучшего обзора, без зазрения смотрит на чужие зеленые ноги. В потемках предбанника это производит особый эффект.       Вчера, когда пропотевшие и уставшие они завалились в гримерку, Андрюха снял приобретенные специально по случаю тура кожаные штаны, а ноги под ними — окрашенные. Не черные даже, а темно-зеленые, особенно на сгибах коленок и у бедер. В таком виде, похожий на собачонку, прошедшуюся по луже глубиной по пузо, он принялся материться и жаловаться, а Миша свалился на диванчик, скрюченный смехом.       Потом, в номере отеля на Тверской, они, как подростки со странными наркотическими предпочтениями, выпрашивали у администратора побольше геля для душа. Но помогло слабо.       — Иди давай, — немного даже смущенно просит Князь и толкает ладонью в спину, — а то сейчас до конца в Шрека превращусь. Ух, а прогрелась, — продолжает он, будто на пробу покрутив плечами и потерев ладони.       — Бля, хорошо, а?       В парной жарко, как в аду, воздух кажется соленым, пронимающим до самого пупка. И разговоры ведутся обычные, банные:       — Вот же печет.       — Ща выйдем, ты как хочешь, а я коньячку налью.       — Не трави душу.       — Не плещи на камни, Мих, я так сдохну! Жопой тебя туда воткну, зараза! Жо-пой!       — Да хорошо ж, не ори.       А на хлестании вениками дело доходит до совсем уж звукоподражательных конструкций из коротких, емких матюшков. «Ой бля!» — «Епт». — «Ага-ага…» — «Ебать». — «Ай-яй-яй», — примерно такая тема.       Методично махать руками в этом пекле — тяжелее любых прыжков по сцене. Князь лежит: голый, на спокойняке, со своим этим… со своим этим всем, общечеловеческим — руками, зелеными ногами, жопой. На заложенных под голову предплечьях полосами, разогревшись, сильнее, чем днем, виднеются следы от широких кожаных браслетов. Он распаренный до красных ушей, с приклеившимися к спине березовыми листиками. Сжать бы, плечи смять, взять такого горяченького, как из печки. Или за жопу мацнуть — она до смешного поджимается под опускающимися вениками, а бока пятнят поросячьим розовым. Да хоть за ухо потрепать — кожа за ними глянцевая, нежная.       Но домогательств в парной Князь не терпит. Говорит, кого-нибудь из них непременно грохнет инсульт (странная убежденность, наверное, просто боится банника). Но пялиться можно запросто, никто за это не спросит, — все равно он на лавке животом вниз, глазами к стенке — не смотрит. А Миша то хлопает, то лупит, то гладит, то кладет веники и сжимает пальцами поверх — совсем как в городской бане. Вкалывает как полагается, пока мышцы не начинают гореть и дышать не становится совсем невмоготу.       Самому лежать под ударами — хорошо, балдежно, но кожу пощипывает, как от лещей. Особый какой-то вид приятности, нигде, кроме как в бане, недоступный. И коньячку хочется зверски, особенно за компанию. Но завтра экзамен, права, кто же за Мишу утрет им всем нос? Не терпится. Услышав, что Андрей запыхтел, он переворачивается, прикрывается снятой со стены войлочной шапочкой и просит:       — И по груди давай, чтоб это, как в настоящей бане. Ток не лупи, — и смотрит на побелевшие костяшки, заваленную к потолку голову, на выгнутую, воловье напряженную шею, кадык, потом на язык по пересохшим губам — мелькает огоньком, едва заметно. Андрюха дышит через рот, морщится — сползаются брови, на лбу появляется складка, еще одна; округляются губы, подбирается живот — где-то внутри напрягся кое-какой пресс. В отличие от него, в стенку Миша смотреть не хочет: он поглядывает на все это из-под прикрытых век, потом спускается глазами на покачивающийся от ритмичных движений корпусом член.       Вскочить бы сейчас да прижать. Но сколько криков будет — давно пройденная тема.       После тридцати подходов с мочалкой ноги Андрюхи вполне сходят за бледные, но человеческие. Он, обернутый полотенцем, в развалку сидит на диване и бултыхает в стаканчике жмущийся к стенкам коньяк медового цвета — как специально изводит. Миша лежит рядом. Пуховик, который он донес, удерживая лишь на капюшоне, до сих пор при нем, других вещей нет, шевелиться лень.       По этой же причине они не включают свет. Стеклянная стена диктует свои правила, а пульт от жалюзи где-то запропастился. Ведь Миша предупреждал:       «Дрюх, зачем тебе умный дом?! Хочешь, чтоб он умней нас был?» — так и вышло.       Легонько горят только светодиоидные фиолетовые лампы под подвесными кухонными шкафами. Гладкая подкладка куртки неприятно липнет к покрывающейся испариной коже, диван кажется холодным. Глаза слипаются.       — А хороший коньяк, это кто дарил, не помнишь? — спрашивает Князь, копошась в чужих волосах и в этом деле иногда задумчиво замирая. Миша поворачивает голову, стянув капюшон, чуть придвигается и подставляет ухо под мягкое ощупывание.       — Печень посадишь, — язвительно и хрипло отзывается он, не слыша сам себя от неправдоподобно громкого шуршания.       В эгоистичной погоне за самым верным углом для почесываний он придвигается еще и наконец валится головой на чужие колени. Влажное полотенце под щекой приятно охлаждает, волосы падают на лицо.       — Ты б это, документы заранее собрал. А то завтра с утра будешь бегать.       — А че там за документы? Паспорт у меня с собой, — лениво отвечает Миша.       — Справку медицинскую.       — Какую справку?       — В смысле «какую»? Для ВУ — медицинскую.       — Нет у меня никакой справки, — Миша хмурится, потом поднимает голову.       — Скажи сейчас, что ты шутишь, — как-то враз обозлев, допытывается Андрей.       — Нет, зачем?       — Мих, когда я в военкомат ходил, ты ходил в больничку — нет разве?       — Нет.       — Мы месяц назад мотались по делам, я снимался с воинского учета, сказал тебе: «Иди пока справку получи для прав»! — с расстановкой повторяет Князь, будто лишние подробности здесь помогут.       — Да не было этого!       — В начале марта. Мне Юлька сказала, что надо сняться с учета — пятьдесят лет, — я сказал тебе…       — Да что ты мне про ебанный военкомат, блять — не было такого никогда! — вскрикивает Миша и, разгоряченный, не в пример себе прежнему оживленно поднимается на ноги.       — Я просто пытаюсь понять: ты был и забыл или реально не ходил…       — Я, по-твоему, из ума выжил?! Никогда ты мне этого не говорил!       — А я почему тогда помню? — теперь и Андрей подскакивает. — Где ты был, пока я там торчал?!       — В машине сидел…       — Блять! — раздраженно выдает он, вскидывая руки. — Время час ночи — и ты мне только сейчас это говоришь?!       — Ты же знаешь, у меня эти — с этой, бля, проблемы с концентрацией, — осознав степень своей вины, Миша пытается притвориться побитым псом, но помогает слабо:       — Причем тут концентрация, ты меня слышишь или нет, когда я тебе что-то говорю? Или мимо все, как обычно? — гремит Андрей. — Ну не пойдешь на экзамен, значит, — пожав плечами, вдруг бросает он совсем другим тоном и резко шмякается обратно на диван. — Бери коньяк — теперь можно.       — Андрюх!       — Ну что?       — Я на завтра записался. Поехали, я суточную клинику погуглю. Давай-давай, че ты… В квартире заночуем. Да нормально все будет, ну блин, че теперь — да? Ну вставай, че мне тебя, это, одевайся. Нормально, — тараторит Миша, уже отыскивая в принесенных из бани вещах трусы. — Сейчас быстренько сгоняем, то-се. Ну да?       В ответ Князь театрально гудит, как подбитый боров, потом так же напускно хнычет, вертит головой.       — Я тебя ненавижу! — притворяясь плачущим, говорит он. — Честное слово, Мишк, ну как так можно?       — Поспишь в дороге — вставай давай. Ну что? Что ты смотришь, ну? Давай-давай.       Князь грузно поднимается и, потерев брови, кажется, молча принимает свою участь.       Разморенные перелетом, ужином и баней, они съезжаются головами, едва успев оказаться на заднем сиденье такси.       — Свет-воду-газ выключили? — по обыкновению приговаривает Князь. Миша кивает, поправив на коленях дорожную сумку.       Машина останавливается с мягким толчком; свалив подбородок на грудь, Миша просыпается. Ощупью он чувствует, что в миг того, как открыл глаза, думал, блин, о гробах — короткий сон: не до конца явь, не до конца выдумка, как далекий горизонт.       Точно такой же мягкий толчок чувствуешь при соприкосновении гроба с землей, когда его на веревках опускают в могилу. Нет, припоминает он, там были не веревки, а специальные ленты, привинченные к роликам. Это медитация или способ справиться со страхом быть захороненным заживо — да хрен разберет, — но в тринадцатом Шура предложил попробовать, и Миша согласился.       «А нахуя? Меня вон Андрюха за здрасьте может во дворе прикопать». — «Не, ты все-таки прилетай. Мне и поговорить надо».       Какие-то подшаманенного вида хиппи снабдили их баллонами с кислородом и по очереди на полчаса опустили под землю. Самым страшным было лежать на чужбине… — нет, дудки, самым страшным было почувствовать подступившее кругом безмолвие, страх небытия — Балу, зверюга, наверняка знал, куда бить. Это не какие-нибудь «Двенадцать шагов», только один спуск на два фута, если по их мерам.       Да в общем, все это неважно — так, заволокло спросонья глаза.