Glass house

6

      Вытянув руку за окно, Влад раз от раза задумчиво соскальзывает большим пальцем с колесика сжатой в кулаке зажигалки — чирк-чирк, — кремень уже подстерся, огонь показывается редко. От вишневых «Ричмонд», после третьей, немного тошно, локоть до вмятин отдавлен полозьями раздвижного окна, в которое упирается, а коленка уже прогрела кружок на недавно отключенном радиаторе. Оставляя язычок пламени в расфокусе, Влад лениво присматривает за бегающим по двору лабрадором, за его пожилой хозяйкой, сидящей на лавочке, за шумящими на «паутинке» детьми.       Вдруг огонек дергается, едва не гаснет, а лицо обдувает холодным воздухом. Даже волосы на затылке от него, кажется, шевелятся. Этот неожиданный сквозняк может значить только одно — кто-то распахнул дверь в комнату. Влад спешно выбрасывает только наполовину выкуренную сигарету и панически оборачивается, готовый отхватить очередную порцию маминого недовольства.       Пугаться, по правде, нечего — мама, воспользовавшись возможностью оставить его за старшего, еще с утра уехала на встречу с теть Катей, отпросившись с ночевкой. Но привычка говорит сама за себя.       На пороге, к облегчению, стоит Алиса.       — Как дела? — заискивающе спрашивает она.       — Так же, как и полчаса назад, — с подозрительностью отвечает Влад. Они только недавно поужинали тефтельками, после чего разошлись по разным комнатам.       — Слушай, можно попросить? — продолжает сестра, не подходя ближе. — Мы с ребятами сегодня посидеть хотим, ты не хочешь с нами?       — Ну супер, — усмехнувшись от неожиданности, отвечает Влад, отмечая, что она уже переодета в джинсы и ярко-оранжевую, явно не домашнюю, толстовку. Он хмурится, машинально облизывает губы, смотрит время на экране блокировки. — Так восемь почти уже, куда сидеть-то? Спать скоро пора.       — А я маме не скажу, что ты тут курил, — козыряет тогда Алиса.       — А без этого скажешь? Так, что ли?       — Да нет, — стушевавшись, обещает она. — Но ты сходишь? Ненадолго.       Алиса все-таки выходит на балкон и нагло, без спроса, вынимает из его пачки сигарету. С виду вроде не ребенок — скоро исполнится тринадцать, — а показушничает совершенно по-детски. Влад сжимает зажигалку покрепче, чтобы испортить чужую выходку, и они с полминуты дурачатся.       Когда он переехал в Москву, младшая из двух сестер еще даже не ходила в школу. Ее можно было потаскать на руках, покатать в коляске — этим, в общем-то, круг совместных занятий и ограничивался. Потом они виделись на каникулах, на редких семейных праздниках и во время заездов «на выходные». Алиска росла невероятно быстро — как и все дети, которых видишь со стороны, но, конечно, Влад безвозвратно упустил важные мелочи, бытовые заботы ее жизни. Скажи кто-то, что она и вправду курит — да хоть бьет окна Эрмитажа в пьяном угаре, он сильно удивился бы, но поверил — он, к сожалению, понятия не имеет, на что она способна.       Кроме того, этой весной Алиска не в меру его стесняется, ведет себя слишком неестественно — будто он ей вовсе не брат, а левый актер, в свое время успевший понаблюдать, как она ходит пешком под стол. Может, это такой возраст, а может, он настолько не преуспел в семейных делах. И потому он понятия не имеет, что делать с ее просьбой.       — Неандерталец еще не познал огонь! — выдает он сквозь смех и задирает кулак с зажигалкой вверх.       — Тогда ты вообще австралопитек! — пытаясь вынудить его согнуться тычками под ребра, отвечает сестра. Они снова вовлекаются в шуточную возню. Слышится гулкий стук по трубам: кто-то влепил ногой по радиатору.       — Нет, Алис, — в конце концов говорит Влад более серьезным тоном, — эт не дело. Отдавай.       Нахмурившись и карикатурно выпятив губы, она вкладывает в его раскрытую ладонь сигарету — естественно, сломанную пополам. Влад смотрит на это с поддельной злобой.       — А так тебе и надо, — видимо, чтобы прикрыть неловкость и не извиняться, нагло отзывается Алиса. — Ну пойдем с нами! — резко выпаливает она.       — Слушай, мне делать больше нечего?       — Да ты все время дома лежишь, — саркастично, с совершенно детской противностью и прямотой напоминает она. — Как дед старый.       — Неправда, я по работе выходил…       — Ой все, звезда.       И как с ней разговаривать? Подростковые манипуляции — самые худшие, потому что ты абсолютно точно понимаешь, как именно из тебя вьют веревки, но не можешь этому противостоять.       — Ты хочешь притащить меня, как какую-то игрушку. Мне будет неловко, — Влад пытается взять Алиску искренностью, но это, естественно, тоже не срабатывает:       — Ничего не знаю, я уже всем пообещала. Мне что, сказать, что ты со мной даже денек потусить не можешь? У меня нормальные друзья, ничего такого не будет — давай.       Влад тупит взгляд, по одной отлепляя от ладони крошки табака. Ему не хочется душнить, но и соваться на посиделку шестиклассников, где его будут держать то ли за мартышку, с которой можно сфоткаться, то ли за «крутого взрослого», совсем не греет.       В чем-то Алиса права: в Питере он не особый любитель выходить из дома. У него имеется пара близких коллег, но все-таки в сравнении с парой десятков московских друзей и знакомых это совсем не тянет на регулярные встречи или походы в бар. А может, он только оправдывается — раньше-то ходил, — может, он просто взял социальный хиатус. Вполне заслуженно после долгих месяцев съемок, нервотрепки промо и озвучания, возобновления общения с отцом, нескольких фотосессий и интервью с Костей — все это однажды заставило его перегреться и наворотить бед. С этого «однажды» прошло, выходит, дней десять — вполне приемлемый срок, чтобы провести его в маминой квартире, лежа на диване, возобновляя силы и отъедая щеки.       — Ну пойде-ем, — уже ноет сестра, — а то снова уедешь, и все. Давай.       — Ну Али-ис, — растеряв все аргументы, Влад начинает ныть в ответ. Кто кого переноет. — Так нечестно.       — Как нечестно? А что честно? Ты когда уедешь? — тараторит она, видно, поняв, на что стоит давить.       — Не знаю, на неделе собирался съездить отметиться. Но я вернусь. Или, может, даже новый проект здесь предложат. Летом всегда съемки.       — Не предложат, — быстро раскусив его, с раздраженной убежденностью докладывает сестра.       — Я там за аренду квартиры плачу, ты ж знаешь.       — А я бесплатно тут живу, приколись. И вообще, — продолжает она, легонько влепив ладонью по его плечу, — не живешь с нами, не приезжаешь, а когда приезжаешь, в отеле, блин, живешь. Не хочешь…       Сквозь издевку в ее голосе проступает мамина интонация — она нарочно ее копирует. Часть про отель отзывается особенно болезненно: мама сделала вид, что поняла все его доводы (актерство начинается не на площадке; нужно время, чтобы настроиться; не хочется будить кого-то ночными возвращениями и остальное — чего перечислять), но в действительности она, кажется, спрятала где-то под улыбкой тень обиды. Теперь, услышав пародию Алисы, Влад убеждается, что так и есть — не сама ведь она это выдумала.       — Ладно-ладно! — вскрикивает он. — Только чур…       — Супер! — отвечает Алиса, не удосужившись выслушать напутствие.       — Только оставь это бытовое насилие. Но ты меня заставила, мелкая говнюшка. Ясно?       — Ой, сам-то давно большой? — с присущей ей едкостью возмущается сестра и, выходя с балкона, бросает: — Одевайся тогда.       — Это что, прям щас?!       — А тебе краситься долго? — прикрикивает она, покидая комнату. Вот же…       — Ладно, — с мнимым спокойствием говорит Влад сам для себя.       Он стоит, уперев руки в бока, и не понимает, почему его одурачили в два счета. С одной стороны, уступить вроде приятно, но стоит только подумать о предстоящем вечере — это же школьники! Он убирает пачку, до головокружения долго сдувает налетевший на подоконник пепел и быстро приводит себя в порядок.       Волосы отросли — из прически, которую еще можно было списать на обаятельную небрежность, превратились просто в запущенную стрижку. И мыл их в последний раз он, кажется, позавчера. Заранее зная, что сестра посмеется, Влад нахлобучивает на голову тонкую шапку.       — Не упреешь? — ожидаемо спрашивает Алиска, когда он выходит в прихожую.       — Да грязные. И подстричься надо.       Цокнув так, будто он последний идиот, сестра прямо в обуви убегает в ванную, а вернувшись, направляет на него какой-то баллончик.       — Иди сюда, — говорит она, сдернув с него шапку и потянув за плечо.       — Чем лак-то поможет? — недоуменно спрашивает Влад, послушно наклонившись. Тяжелая связка разномастных ключей, прицепленная на длинную цепочку у ремня сползает по бедру и, бренча, бьется о колено. Всю прихожую быстро заполняет химозный ягодный запах, Алиса умело шерудит пальцами.       — Знаешь, — задумчиво говорит она и, выдержав театральную паузу, продолжает: — По тебе так заметно, что у тебя девушки нет.       — Это почему это?       — Потому что это сухой шампунь. Смотри, — добавляет она, ткнув в зеркало.       Влад выпрямляется и смотрит. Волосы стали объемнее и выглядят, как чистые.       — Я вообще-то знаю, что такое сухой шампунь. Просто не думал, что ты знаешь.       — Ну да, ага.       — Вот именно!       — Обувайся уже, — вновь закатив глаза, просит сестра. Ее мимика искажена неподдельным, обиженным раздражением. Как легко ее растравить!       Проверив по карманам косухи паспорт, сигареты и наушники, Влад первым выходит за дверь. Погода для апрельского вечера вполне приветливая, но он слишком поздно замечает, что Алиса выскочила из дома без куртки. У него вообще нет привычки приглядывать за такими вещами.       — Постой, ты замерзнешь, — мягко говорит он. — Давай вернемся, куртку возьмешь.       — Да тут тепло!       — Давай я тебе косуху дам? — тут же предлагает Влад, заранее зная, что сумеет подкупить.       — А ты?       — Да мне-то норм, держи, — он на ходу вытаскивает все, что валяется в карманах, и, рывком стянув кожанку с плеч, протягивает ее Алиске.       — Мне идет? — спрашивает та, совершенно потерявшись в объемной коже. Но вид у нее довольный и даже какой-то… гордый?       — Очень, — со смешком признает Влад, — один нос торчит. Буп, — не удержавшись, заканчивает он, уже тянучись пальцем, но сестра уворачивается.       — Не надо, — до смешного смущенно просит она.       Они проходят вдоль дома и детской площадки, продолжая болтать ни о чем. Алиса уверяет, что бегающий по двору пес — вовсе на лабрадор, а золотистый ретривер. Влад не особенно разбирается, но от нечего делать вливается в шуточный спор. Потом пытается расспросить, что его ждет: как много детей соберется на тусовку, чем они планируют заниматься. Сестра отвечает до странности уклончиво. От этого в голове рисуются самые страшные образы: вдруг вокруг Алисы давно крутятся десятки маленьких девочек в мерчовых футболках «Короля и Шута»? Вдруг все эти девочки теперь будут украдкой снимать его на телефоны и колоть пиками испанского стыда от своей подростковой симпатии? Вдруг — вдруг все будет, как в какой-нибудь серии «Рика и Морти»? Гиперболизированная до юмора страшилка.       — Хоть скажи, куда мы вообще? — сдавшись, просит он.       — Да недалеко, — опять неопределенно отзывается Алиска.       Они выбираются из двора, следом из соседнего двора, проходят новую школу, старую школу, одноэтажный местечковый ТЦ и табачку. Места такие знакомые, что Влад шагает скорее машинально, не особенно оглядываясь по сторонам и полагаясь на мышечную память. Правда, привычная картинка рушится, когда краем глаза он замечает вдалеке высокие берцы с контрастной фуксией шнуровки на черной коже. Ничего сверхъестественного — поначалу он даже не видит над ними человека. Но за последующую за этим секунду в голове что-то щелкает, и он быстро направляет на них донельзя внимательный взгляд. Интуиция — результат работы мозга, когда подсознательно анализируешь что-то быстрее, чем осознанно.       — Что он тебе предложил? — не своим голосом спрашивает Влад, совершенно уверившись, что топчущийся вдалеке, у нелепой белой постройки ЦТП, мужик — не кто иной, как Горшок.       — Что?       Сгорбленность, старомодный черный тренчкот, джинсы и берцы — другого такого нет, хоть лицо отсюда разобрать трудно. Стоит у припаркованной машины с наклейками — кажется, такси.       — Ну, за что ты меня продала? — намеренно подбавляя холодного спокойствия в голос, спрашивает Влад. — Просто интересно.       — Влад, хва-атит.       Внутри от злости что-то надтрескивается. Разве они с Алисой не те, кто должен выдавать друг другу такие вещи? Брат и сестра. Горшок ей, что ли, ближе? Или не хватает ума не лезть во взрослые разборки? Или нравится играть в шпионов? Как же все это, блять, некстати — как пощечина ссаной тряпкой.       — Надеюсь, не продешевила, — цедит Влад. — Ты знаешь, так вообще-то не делается.       — Камон, че ты лютуешь — просто поговорите, и все.       — Я думал, что могу тебе доверять, — продолжает язвить он. Прекрасно понимает, что такие укоры давят сильнее, чем открытый скандал.       — Да в смысле? — Алиска вскидывается. По голосу слышно, что она чувствует себя загнанной в угол. — Он сказал, ты по-другому не пойдешь.       — А ты решила, у меня нет на это причин.       — Он попросил!       — А ты и рада стараться.       — Ну Вла-ад!       — Ты меня обманула, — еще раз повторяет он, — а я, между прочим, готов был идти к твоим подружкам. Это, считаешь, по-дружески?       Алиска резко останавливается. Ее злое лицо совершенно не подходит к миленькому виду укутанной в большую куртку девчонки.       — Хватит вести себя, как сука, — видимо, набравшись смелости, выпаливает она.       Вот как. Влад вздергивает брови, поджимает губы и, решив говорить с ней на одном языке, насмешливо бросает:       — Знаешь что, отъебись, — и, отстранившись, спешно проходит вперед.       Сестра его не нагоняет.       Нельзя так говорить с двенадцатилетней, крутит он в голове по дороге к машине, в очередной раз мысленно обжигаясь о то, что не умеет общаться с подростками. Тут же начинает отвечать им той же монетой — разве это правильно? Зачем? Но эта ее выходка — после всей непринужденности общего вечера. Откуда только взялась эта хитрость? И эта злость? Родного брата готова заложить ради…       Горшок подает ему руку, а когда Влад пожимает ладонь, буксиром тянет к себе и, притиснув, панибратски похлопывает по спине. От него всегда пахнет окислившимся железом — как от кожаной куртки с дешевой фурнитурой под дождем или от заношенной бижутерии. Ключи, висящие у обоих на ремнях, неловко сцепляются и гремят. В самый неподходящий для затянутости момент приходится повозиться у ширинок.       — Тебе нормально вообще чужих детей ссорить?! — наспех отклеившись, первым делом спрашивает Влад.       Это ведь Миша подговорил Алису. Это он со всей присущей безответственностью поставил их в это положение.       — А ты с девочкой поссорился? — рассеянно переспрашивает Горшок, словно и не заметив злости в голосе. — Иди помирись, я подожду, — лопочет он.       — Она уже ушла, — недоуменно отвечает Влад, приподняв руки. Это ведь и ежу должно быть понятно — произошло на Мишиных глазах.       — Но потом помирись, не забудь.       — Ты зачем приехал? — издевательски ласково интересуется Влад, а заодно, по привычке дунув в фильтр, закуривает.       — На, держи.       Миша расстегивает молнию большой серой наплечной сумки, и тут же начинает выгребать из нее вещи. Костины — догадаться нетрудно.       — Оставь… оставь там, пожалуйста, — пытается подсказать Влад. Кому в здравом уме может быть непонятно, что тащить разброс шмоток в руках — неудобно?       Несмотря на тут же мелькнувшую по Мишиному лицу застенчивость городского сумасшедшего (замешательство человека, который и сам не может выбрать, делает он то или совсем не то), в его взгляде ощущается затаенная уверенность, даже не всколыхнувшаяся от этой суеты. С чего бы это?       — Садись в машину, — требовательно говорит он, откинув волосы за плечо. Ненадолго же его хватило в деле придумывания мнимых предлогов для встречи.       — К отцу поедем? — уже обо всем догадавшись, дознается Влад и скованно проходит к задней двери.       — Да… Да. А ты на переднее, че ты, это… Ты не можешь с крестным, что ли, это? Да?       Когда атеиста Мишу назначили крестным, мама наверняка думала, это — глупая шутка. Но у отца была припасена еще одна — похлеще. Пенять на крестных теперь как-то особенно неуместно. К тому же, Влад так и не понимает, о чем речь.       — Чего? — недоуменно переспрашивает он.       — Вперед садись, говорю.       Только теперь он замечает, что за рулем нет водителя. И машина вовсе не такси — это каршеринг. Причем настолько непопулярный, что название компании, витиевато выведенное на боку, трудно разобрать, оно совершенно незнакомое.       — У тебя же прав нет, — без понятия, что и думать, откликается Влад. — И у меня нет.       Миша тут же расплывается в тяжеловесной улыбке — от такой не скрыться. Невесомо хлопает обеими ладонями по бедрам и, театральным жестом распахнув ту полу плаща, которая не придавлена сумкой, выуживает из внутреннего кармана какую-то зелененькую бумажку.       — Я сегодня получил, — даже не пытаясь скрыть ожидания ответной радости, отчитывается он и протягивает.       В руках Влада оказывается «Временное разрешение» с регистрационным номером, ФИО, наименованием подразделения, подписью и печатью. Одним дураком на дорогах стало больше, не без лишней злости думает он. К тому же, нормальные каршеринги не дают свои автомобили тем, у кого нет стажа, а уж тем, у кого только зеленая бумажка… где Миша их нашел? Но для своего же спокойствия это, кажется, лучше не знать.       — Это, в смысле, пока настоящие права не сделают, — добавляет Горшок. — Но с этим можно, я спросил.       — Ну поздравляю, — нахмурившись, дежурно проговаривает Влад.       А Миша вдруг отмахивается, прикрывает огромной ладонью рот и начинает слегка трястись, как если бы смеялся, но не издавая при этом ни звука. Упругость повадок при полном расстройстве нервов — здорово же его кроет.       — С первого раза, да? — ощутив острую необходимость продолжить формальный обмен любезностями, спрашивает Влад.       — Ну да.       — Круто, слушай. Правда поздравляю, — рассеянно говорит он, обезоруженный самой невозможностью оставить такого собеседника без внимания.       Они садятся в салон почти одновременно. Горшок долго выкручивает локти, чтобы снять тренчкот и откинуть его на заднее сиденье, затем заводит мотор, кладет руки на самый верх руля и позволяет им соскользнуть до середины, потом и вовсе отнимает их, чтобы пристегнуться, долго поправляет зеркало. И весь этот церемониал он неторопливо проделывает с таким неподдельным наслаждением, что выглядит даже комично. Вот они, мол, — поправки его нового образа.       — Курить можно? — спрашивает Влад, по-прежнему держащий сигарету в просвете открытой двери.       — Да, окошко только эт самое…       Сказав это, Горшок ненадолго замирает, потом поворачивается и пристально смотрит, сощурив глаза от улыбки. Какой же он странный — одной ногой в зазеркалье.       Что еще ему нужно?       Становится не по себе.       Влад кое-как находит слова, чтобы просто отделаться от повешенных на него ожиданий и узнает:       — Сашу уже катал?       — Не, Олька мне запретила, — тряхнув головой, жалуется Миша, зато все-таки переключает внимание за лобовое стекло и начинает озираться. — И Леха был против, и мама.       Это не то, что тревожный человек хочет услышать в начале поездки, но прыгать за борт уже поздно, и Влад просто пытается убедить себя, что он не тревожный. (Это неправда). Подумаешь, всех, кого жалко, не хотят отпускать с Горшком, а он тут как тут.       — Я это, сразу подумал: сдам, к тебе сразу, да?       — Н-ну, наверное. А у тебя нормально получается?       — Так сдал же вон, сам вообще. Я шел, я ж даже не думал, что за раз все, думал, это, ну теорию так-сяк, а по городу — хрен знает. А там вон…       — В смысле, ты уверен в своих силах?       — Ты боишься, что ли?       Мишино «боишься» всегда ближе к «боисься» — сюсюкающее.       — Просто на такси тоже нормально было бы.       — Да че ты, какое такси теперь, че ты мне. Все — я свое откатал на такси. Вон это, ща… Оценишь.       С выездом с парковочного места Горшок, к счастью, справляется не хуже других водителей. Правда, он оглядывается по сторонам, будто с неба на них валятся камни, и иногда приклеивает нос к рулю, но в остальном — держится достаточно уверенно. Немного остыв, Влад опускает взгляд к экрану и пишет Алисе:

«Пожалуйста, напиши, как дойдешь до дома Буп!»

      Потом откидывается головой на сиденье, выбив из волос химически-ягодный запах, и обреченно выдыхает.       Он недоволен приездом Миши. Недоволен, во-первых, потому, что чужая инициатива лишает его собственной. Может, он не так часто ею блещет, но все-таки, знай он заранее, морально бы подготовился к разговору с отцом. А во-вторых, потому что Горшок маячит перед глазами живым напоминанием — сам ты, мол, ни на что не решился, сам ты ничего не предпринял. Столько лет это получалось игнорировать, а теперь больше не выйдет?       Влад заметил, что после совместной работы, после «семейной» поездки на дачу ситуация будто бы воспалилась, но он так привык спускать все на тормозах, что и на этот раз, если честно, планировал отделаться чем-то подобным. Пускай бы все как-то решилось без него — и все.       Что бы ни выдумал Миша, он хочет как лучше, внушает себе Влад, просто это его уровень восприятия мира — делает, как умеет. Навязчиво или глупо, но не со зла, без умысла. Нужно быть спокойнее, нужно быть терпеливее, неуместная вспыльчивость простительна только двенадцатилетним, повторяет он в голове.       В конце концов, если бы он не научился понимать Мишу, он бы не смог участвовать в съемках. Или наоборот: если бы не эти съемки, он ни за что не научился бы понимать Мишу. Главной ошибкой в начале работы, как сказал Рустам, было считать, что он знает своего отца, знает крестного. Все это оказалось не до конца верным: взращенные в нем образы сильно отличались от того, что запечатлено в архивах и интервью. И с просмотром всего этого на свою семью пришлось взглянуть со стороны.       Горшок раздражающий.       Горшок плохо подходит отцу.       Горшок эгоистичный и суматошный.       Но все-таки, он — не такое черное пятно, как казалось раньше.       Взаимодействуя с Костей в его роли, Влад стал мягче к Мише и в то же время начал остерегаться Кости, потому что тот временами страшно похож на Горшка. Кажется, отношение начало стремиться к золотой середине нейтралитета, хотя до него еще далеко.       Тот Миша, которого сыграл Костя, подкупает своей чудаковатостью и внутренней чистотой, зажатой в тиски опошлившейся без его присмотра реальности. Горшок, который угадывается в Косте, — рефлекс этой самой реальности, всегда на деле идущей об руку с людьми, предпочитающими сначала делать, а потом думать. А о других не думать вовсе.       Миша, с важным видом водящий носом по сторонам и сосредоточенно глядящий на дорогу, увлеченно рассказывает про вчерашние приключения. История, как и все у него, нелинейная и сбивчивая, но Влад кое-как проникает в подробности: он, естественно, забыл получить необходимую справку, и потому в ночи они с отцом ездили в клинику, где Миша страшно переживал за тест на наркотики — не выявится ли наличие тгк после того самого, раздавленного ими на четверых, водника? Только завидев его, местный врач объявила, что экспресс-тест стоит заменить на лабораторный анализ. Влад рад слышать, что институт репутации в России хоть что-то да значит, но Миша, естественно, воспринял такую рокировку как оскорбление и, по собственным словам, учинил скандал, не забыв продемонстрировать половине персонала давно зажившие отметины от колодцев. Потом отец увез его в другую клинику, где всем, видимо, было наплевать на прошлые Мишины заслуги, и экспресс-тест показал отрицательный результат. Горшок страшно этим гордится, будто и не мог предположить, что если не употреблять наркотики, их в нем не обнаружат. За этим следует история про права, с подробным изложением всех теоретических вопросов. Мише, кажется, невдомек, что кому-то это может показаться неинтересным.       — Музыку надо? — говорит он, освободившись от всего, что, видимо, с самого утра не находило свободных ушей. — У меня плейлист есть, где…       — Я свою включу, если ты не против, — воспользовавшись подходящим моментом, чтобы слиться, перебивает Влад и достает наушники. Зарядки почти нет — примета неназначенных встреч, — но лучше уж посадить телефон, чем нервы.       Больше всего ему страшно, что, покончив со злободневным, Горшок попытается учить его жизни или будет готовить к разговору с отцом. Ни того, ни другого терпеть не хочется. Цена Мишиной чуткости — расспрашивать о родимом пятне на чужом лице или с глупостью самоуверенности ввязываться в разговор, начатый в его отсутствие, с ни к чему не ведущим любопытством, неуместность которого видна всем, кроме него. А потом так же легко позабыть нравоучения по этому поводу, как выслушал их. Иногда быть с Горшком неловко, даже не вдвоем, что такое быть с ним вдвоем… — Владу не нравится заново вспоминать это.       Мишин взгляд, быстро метнувшийся от дороги к нему, выглядит опечаленным. Приходится переспросить:       — Не против? Мне просто надо немножко… подумать, сам с собой побыть.       — А че сам с собой, — Горшок пожимает плечами, — я ж не это… Хочешь, громко включай. Я от Сашки такого уже наслушался, что, это, меня не перешибешь.       — Да мне в наушниках удобнее.       Миша еще раз пожимает плечами, а Влад, решив, что втиснулся в пунктир вежливости, затыкает уши.       Как и любой пешеход, он не особенно разбирается в автомобильных маршрутах города, но ему все же известно, что от квартиры мамы до квартиры отца путь не больше пятнадцати минут, да и окрестности Купчино ему кое-как знакомы, а если ехать в Озерки, к дачному дому, нужно двигать на север — довольно долго, по трассе. За окном же ни то, ни другое — не те заправки и не те окраины.       Начать доказывать, что они заплутали, будет, наверное, равносильно нанесению пожизненной травмы, да и музыку выключать не хочется, поэтому около получаса Влад просто терпит. Ждет, когда Миша толкнет его локтем и признает, что все его павлинство с правами кончилось тогда, когда он завез их куда-нибудь под Новгород. В груди чешется злорадство.       Но расчет на толчок плечом оказывается пустым. Горшок вовсе не удосуживается удостовериться, что его слышат. По-видимому, буркнув что-то, он резко выскакивает из салона. Вдевает плащ сначала не в нужный, потом в нужный рукав и выжидающе смотрит.       — Мы, блин, где? Это что?.. — но договорить «кладбище» Влад не успевает.       — Бегом, а то скоро закроется совсем, — торопит Миша.       В кладбищах Ленобласти Влад тоже, к счастью, ничего не понимает: ходили как-то гулять по Литературным мосткам и по Некрополю мастеров, но ведь это центральные. А здесь — совершенно обычное пригородное кладбище, обсаженное старыми деревьями, кое-где врастающими в высокий прутчатый забор, выкрашенный в черный. Что они здесь забыли? Вернее, кого пришли вспоминать?       В голове ни одной путной мысли. Вульгарности Горшка хватит на любой перфоманс: от бутафорского погребения до… Влад вдруг понимает и спрашивает:       — Мы к дядь Юре идем?       Юрия Михайловича он практически не видел — только несколько раз, еще в то время, когда на больших праздниках ему и сверстникам устраивали отдельный «детский стол». Потому и называет его «дядей» — перенял у отца. Но больше всего он знаком с ним по рассказам бабушки Тани: до отъезда Влада в Москву они виделись достаточно регулярно и, можно сказать, дружили.       — Да мы быстро, — как-то сконфуженно отвечает Миша, — пока не закрыли. Щас закроют уже. Сегодня хочу, да? Туда-обратно.       Это, решает Влад, не просто вульгарность — она граничит с самодурством. Дешевый, низкий трюк — неужели он и правда?.. Неужто хватит совести притащить его на могилу собственного отца и распинаться в духе «говори важное, пока есть время»?       Влад вмиг свирепеет, спустя пару секунд вызванный эмоцией адреналин доводит до ломящей боли в затылке, но он, стиснув зубы, молчит. Ловушка расставлена крепко: если он воспротивится, то будет выглядеть совершенно бессердечным.       И как же бесит осознание, что именно на это у Миши и хватило бы ума.       Влад отстает на пару метров и достает сигарету. Зажигалка, которую он сам же испортил, не слушается, он чиркает-чиркает, злится-злится.       — Да на, держи, — предлагает Горшок, обернувшись.       Его лицо совершенно не выдает, что он подготовил целый спектакль. Может, думает Влад, предпочитает мариновать до поры до времени — суровый расчет.       Они проходят по главной аллее, где горят фонари и даже стоят лавочки, пробираются глубже — где проторенные шагами родственников дорожки уводят в лабиринт по периметру оград. Над головой старые деревья качают еще лысыми ветками, под ногами мешаются шумные вороны, соперничающие за оставленные кем-то на могиле и уже отсыревшие печенья.       Влад молча прожигает черный тренчкот взглядом, ждет нападения, как давно сидящий в засаде преступник, наконец услышавший шум шагов. Ему нужна линия обороны, кроме того, ему нужно успокоиться, чтобы не сорваться и вновь все не испортить.       Сигарета кончается непривычно быстро, за ней следует вторая.       Дойдя до могилы, первым делом Миша наклоняется и отбрасывает залетевшую в ограду крупную ветку. Выпрямляется не до конца, какое-то время молчит. Он всегда выглядит сгорбленным, но сейчас кажется, если поднять перед ним руку, он сможет пройти под ней, не так уж заметно поднырнув. Красноречивая поза — отцу бы наверняка захотелось такое зарисовать.       — Я на права сегодня сдал, — вдруг безэмоционально произносит Миша, коротко оглянувшись на Влада. Притворяется, что говорит для него. — С первого раза, — он невесомо гуляет пальцами по заборчику, состоящему из прутьев с острыми вертикальными «листиками» на конце, делает пару суетливых движений плечами. — Ты что, мертвых боишься? Не боись, иди сюда, — добавляет он, немного помолчав.       Влад осторожно подшагивает, уставившись на выведенную серым фотографию на черном памятнике, излинованном белыми подтеками от дождей. Молчит, гипнотизирует годы жизни, ждет, что Горшок, вероятно, представит его — но этого не происходит. Тот только обхватывает его рукой, оставляет ладонь пониже плеча и продолжает так же отстраненно:       — Пить, можт, завяжу. Давно пора. А то все как-то… Туры — вообще труба. Автобусы, самолеты, поезда. Когда дома, пить некогда — семья.       В голосе нет грусти, и все-таки он обреченно спокойный. Хоть иногда Миша и поворачивает голову (наверняка смотрит в упор), понятно, что говорит не с живым. Присутствовать во время этой сцены некомфортно. Лицо дядь Юры на памятнике строгое и ни от каких слов уже не станет приветливей.       Владу кажется, он будет совсем дрянью, если чего-то не скажет, поэтому он произносит:       — Он бы гордился, мне кажется, — так всегда говорят в кино.       Горшок пожимает плечами. Тренчкот шуршит о толстовку. По рукам бегут мурашки: на природе, на кладбище, куда холоднее, чем в городе.       — Я, вот когда как ты был, думал всегда, что столько б отдал, чтоб он не знал, как я живу, — Миша грустно усмехается, — а сейчас, это ну, наоборот. Смешно даже.       Он примолкает и застывает в этом молчании, только нервически водит большим пальцем по острию «листика» — подныривает, добирается до верха, крутит подушечкой, — и, отрываясь от него, поправляет залетающие на лицо волосы. Его руки, кажется, много претерпели от не так давно отступивших холодов: в полумраке заметно, что тыльная сторона ладони покрыта крошечными чешуйками, всегда остающимися после долгих прогулок в мороз. На костяшках белеются шрамы.       Сначала кажется, он просто приобнимает, потом — что опирается. И несмотря на вялость тела, из которого вдруг будто вынули десяток костей, во взгляде под выдающимися вперед седеющими бровями, в завалившейся тени́ виднеется что-то волевое. Даже когда Горшок морщится, будто брезгует ветром. Когда отдувает от себя нитки вечно спутанных волос. Когда оборачивается и необходительно сплевывает в проход между чужими оградами.       Влад готовится к предстоящему разговору, крутит кольцо на пальце, пытается унять отторжение от драматизма и, вместе с тем, жалость к Мише. Раздражение и жалость теперь смешиваются тем же странным образом, как когда на улице сталкиваешься с навязчивым побирушкой. Злишься на чужую глупость и на грубость повадок, но главное на то, что не можешь отмахнуть от себя жалость.       — Ну пойдем, — выдает Миша через какие-то пару минут, когда Влад слишком глубоко погружается в собственные мысли, чтобы легко от них избавиться. — А то ща охранник, это, закроет, придется искать его.       — Ты ничего мне не скажешь?       — Про отца? А что рассказывать, — спрашивает Горшок, тут же как-то оживляется, выпрямляется, — ну он, знаешь, такой был — суровый, во-первых…       — Да нет, про моего отца.       — А что Князь?       — Ты просто приехал правами похвастаться?       — Да не… да-э, — смущенно и задумчиво тянет Миша, — ты не подумай, я ж не того, я ж не думаю, что он видит. Я для себя, как бы тебе это все… человек уходит, а место его остается, да? В смысле, для тебя остается — фигура его, что ли, какой-то, ну вот, образ. Похвастаться, — он опять усмехается, — ты хорошо сказал. Потому что хвастаться — это для себя как раз нужно, да? Ну ты понял. Похвастаться хочу, да.       — Можешь рассказать про отца, я перебил, — стыдливо просит Влад.       И Горшок рассказывает всю дорогу до машины. Как обычно: не умея выбирать важное, уходя в длинные отступления, путая вершки с корешками и никогда не забывая переспрашивать, понимают ли его. Во время съемок он болтливостью не отличался — хотя Косте наверняка хотелось бы все это знать.       Но Влад слушает внимательно — в наказание. Ему совестно: за негативное предубеждение, за те мысли, с которыми он стоял с Мишей бок о бок, когда тот скорее всего вел очень откровенную рефлексию. Он так боялся, что его выставят бессердечным, что первым принял на себя эту роль — дурак. Мише, пострадавшему от собственной бесхитростности, ничего из этого попросту не пришло в голову.       Забираясь в салон, Влад снова закуривает. Горшок тычет на клавишу айкоса, но та умирающе мигает.       — Дай тоже, — просит он, и, в первый раз затянувшись, кривит лицо, будто у него на губах оказался не вишневый фильтр, а лимонная кислота. — Это че? — спрашивает он, не переставая гримасничать, оттягивая уголки рта вниз.       — Да ладно тебе, сироп просто.       — Пидорство какое. Тьфу, — поначалу Горшок только изображает, что плюется, паясничает, но потом, заметив реакцию, высовывается в окошко и плюется уже, кажется, по-настоящему. У них с отцом одна на двоих любовь к выставлению себя массовиками-затейниками.       Влад, состроив саркастичное выражение, терпеливо ждет, пока тот обернется. Но их коммуникация настолько неуспешна, что Миша попросту обводит его взглядом, так, кажется, ничего и не уяснив. Он не понимает даже «саркастичное лицо». Владу становится неловко. Чтобы чем-то объяснить кривляния, он все же выдает:       — Ты серьезно?       — Что? — как ни в чем не бывало спрашивает Горшок.       — Ну, ты гонишь на «пидоров», правда? — пытаясь интонацией показать все несостыковки, объясняет Влад, чиркнув пальцами кавычки в воздухе. Сказать совсем напрямик как-то стремно.       — Не-не-не, — вдруг всерьез отвечает Миша, еще и крутит головой с таким проворством, будто его взяли по рукам и ногам, чтобы отволочить на плаху, — мне девушки нравятся.       — Да? — уже не зная, как сдержать нервный смех, продолжает Влад.       — Чего? — невинно вызнает Горшок. — С Князем — это другое совсем же. Там это… другое, — добавляет он, пропустив всю фразу через отнекивающийся тон.       — А, ну спасибо. Я-то думал, вы еще что-то скрываете.       — В смысле?       — Ну операцию по смене пола там, — произносит Влад, даже сползая на кресле от неловкости. Как же глупо себя чувствуешь, когда приходится объяснять каждую шутку.       — Ты че?.. Он ж это, ты че, Князь же, он это…       — Да Миш, я в курсе! Я шучу так.       — А, ты смотри.       — Ты правда веришь, что?.. — начинает Влад, но тут же осознает, что попал в западню.       Скажи «что так бывает», и Миша опять спросит, о чем это он. А сказать «что у тебя такая ориентация» или «что ни один другой мужчина тебя бы не привлек» и вовсе, наверное, невозможно.       —… что это такая, что это вроде как судьба? — догадавшись, договаривает он, ежась настолько, что едва не прикасается щекой к плечу.       — С Князем-то? — теперь Миша затягивается «Чапман», будто и не было там никакого пидорства. Глубоко, с чувством. Наверное, напитывается перед ответом.       — Я тебя смутил? Не говори, если не хочешь, просто как-то в тему спросил.       — Да че… нет. Какие вы сейчас, это, как это сказать, нежные, да? Даже правду боитесь говорить. Обидеть боитесь.       Не в пример лучше быть бумером, который почти десять лет живет с мужчиной и остается при этом гомофобом, иронично прокручивает в голове Влад. Кроме того, считает себя каким-то не настоящим, а, видимо, игрушечным геем, потому так никогда не позволял себе признаться. И второй, Влад уверен, такой же — выходец из девяностых, готовый терпеть одного из самых невыносимых травматиков, потому что искренне уверен, что не найдет никого кроме. Что никого кроме и вовсе не существует. Что только друг с другом они могут быть теми, кем являются. Что они такие одни — кругом только страшные, лоснящиеся гелем для волос димы биланы.       Когда-то они наверняка нашли друг в друге спасение. Но в этом спасении и их несчастье, принимаемое за обратное. Мир изменился, а они так и остались в прежнем: зацепились карманом за ручку двери, когда все человечество шагнуло вперед.       — Я не верю в это все, — бубнит Горшок на фоне. — Судьба и вот это вот все. Это же, понимаешь, люди выдумывают, да? Чтобы было красивее. Чтоб картинка. Ерунда это, на самом деле. Не бывает так. Только в кино бывает. Это не работает так, на самом деле.       Бубнит он еще долго, совершенно позабыв, что судьба — дело десятое, и вопрос вообще-то был про отца. Влад не перебивает, хотя и почти не слушает. Но спустя минуту-другую сбивчивого монолога кое-что привлекает его внимание:       —…любовь, да? Ну в смысле, раньше так было. Вы будете вместе, пока любовь, да? Сейчас у вас чуть что сложно, сразу разбегаться, ну. Ну вот получается же, что тогда… да ты сам подумай, — Миша шмыгает носом, трет губы, будто стараясь убрать с них всю налипшую сладость или неловкость от несколько раз произнесенного слова «любовь». — Мы с Князем как раз вот, между прочим, вчера только говорили, что так. Ну, что вас, молодых, послушать, просто соваться никуда нельзя, пока ты вот какой-то не такой. Душой когда болеешь, я имею в виду, в этом смысле. Раньше так не было.       — Ты имеешь в виду, — Влад произносит это сам для себя, пытаясь разобраться, — что, по-твоему, это перекрывает все остальное. И даже если очень плохо, то надо оставаться — ну ради любви.       — А ты пойми, с любовью не бывает плохо, — таким тоном, будто разжевывает первоклашке простейший пример, убежденно докладывает Горшок. И даже голос какой-то сиплый от взятия высоких нот. — Она сама больше, чем… ну… объемнее даже лучше сказать, чем…       — Любое испытание, через которое надо пройти? — не дождавшись стройности мысли там, где и ждать-то не стоило, предполагает Влад. Идея ему не нравится, отчего, произнося это, он многократно иронично кивает.       — Ну вроде того. Это… Чем любой человек, я хотел сказать. Вот со всем своим говном, понимаешь?       Это мелькнувшее, быстро выпаленное «понимаешь» настолько Костино, что у Влада спазматически хмурятся брови: резко, коротко. Эта рядовая схожесть отпугивает.       — Да понимаю, конечно.       Судьбы нет, а всепрощающая любовь — есть. Спорить, кажется, не имеет смысла. Старую собаку не научить новым трюкам. И это, на самом деле, грустно. Но, может, в чем-то и трогательно. Не исключено, что к моменту, когда Владу стукнет пятьдесят, все его жизненные принципы кто-то тоже станет поднимать насмех.       — Ты тоже пойми, — вдруг продолжает он, кажется и сам удивленный тем, что предпринимает попытку, — ты вот говоришь, что я правду боюсь сказать. Но я же, по правде, ничего такого ужасного и не думаю. Просто — как тебе объяснить — ты так, ты прям так удовольствие, что ли, получаешь от того, что надо и через огонь, блин, — Влад начинает отталкивать от себя руку в перечислении и улыбается во все тридцать два, — и через во-оду, и через буераки, ну ты понял. А вот во втором подходе, там же наоборот по-другому. Надо стараться облегчить жизнь, в этом же смысл. Чтоб вместе было хорошо. И надо над этим работать. Ничего такого ужасного, просто адекватное взаимодействие.       — Ну а че мы, в этом смысле… мы хуже других, по-твоему?       Еще, пожалуй, слово, и Миша упомянет, что он чистый. Заботу о своем здоровье он неизменно относит к огромнейшему шагу, сделанному для отца. Вроде как ему и не было жалко загнуться от героина. Вроде как это стало его главным выбором в пользу семьи. Горшок попросту непробиваемый. Наверное, если бы у него был психолог, тот нанял бы своего психолога, а тот еще одного — и так до тех пор, пока в мире не кончились бы психологи. Вписываться в эту цепочку не хочется, и Влад отвечает:       — Не знаю, Миш. Вам виднее.       — Да ты, эт самое, скажи — я спросил, значит ты скажи, да? А то ведь не получится. Я на Князя смотреть не могу последнее время. Такой он — тоскливый, в этом смысле.       — А я думал, страшный, — подшучивает Влад и, чтобы не отвечать, переводит тему: — Он знает, что мы приедем?       — Нет. Он вообще такой — против, чтоб я к тебе ходил. А я что, тоже страшный, что ли, скажешь?..       Как все-таки хорошо, что Мишина бестактность работает в обе стороны: отца удастся застать врасплох. Влад улыбается себе под нос. Правда, особых сил на разговор он не чувствует. Горшок, хоть и не сделал ничего плохого, оказывает давящий эффект и изматывает. С ним сложно.       — Так ты не сказал, — продолжает тот. — Ты скажи мне. Я ж вот он. Давай по-мужски уже, да? Никого тут нет, мы только.       По-мужски, видно, значит обсыпать друг друга оскорблениями. И глаза Миша пучит так, будто и впрямь готов на все. Влад хмурится, вздыхает; от незнания, куда деть глаза, хочет проверить оповещения, но телефон оказывается севшим. Ничего из того, что он недавно думал, говорить нельзя, врать попросту не хочется, а объяснения отлетают от Горшка, как горох от стенки.       — Я просто, — медленно начинает он, — хочу видеть, что он счастлив, — и улыбается так номенклатурно, будто ставит одинокую скобку в конце диалога. — И не тем, что тебя делает счастливым. Понимаешь? — в последнем слове Влад пытается спародировать Мишину интонацию, но тот совершенно этого не выкупает. Они отталкиваются друг от друга, как однополярные магниты — совсем нет коннекта.       — А он что, не эт самое? — тут же начинает бухтеть Миша. — У нас с тобой же, видишь, одна цель, — прибавляет он так, будто планирует с ребенком хитрость, — понимаешь? О, — глубокомысленно прибавляет он в конце. — Так что хорош уже мозги колупать, давай, это, все. Не валяй дурака, понял? Хватит.       — Заводи, — понуро просит Влад, — а то до ночи до него не доедем.       Миша еще долго и сбивчиво рассказывает, что нужно для счастья пятидесятилетнего мужика. Что-то про тур, про трезвость, естественно, ну и в общем про все то, что он, по собственной пробе, считает работой на счастье отца. На излете третьей минуты это начинает звучать, как тост, но Влад предпочитает не ввязываться. В конце концов он случайно брошенной, статистской фразой заставил Горшка отчитываться — это не может не польстить. Какой же Миша…       …иногда кроткий. Или неуверенный, стесненно лыбящийся в ответ на мелкую похвалу, жаждущий внимания. А временами несдержанный и импульсивный — не заткнешь и не остановишь, — без оглядки увлекающийся. До сих пор часто не знающий, где надо уступить дорогу другому.       —… а давай вы с нами в среду выступите? Прям это, на сцене, да? В Питере как раз же будем. Мы потом дальше уедем. А тут будет такое, ну как, ну ты понял.       — Кто мы? — нахмурившись, переспрашивает Влад. Каким именно путем измышления о туре дошли до этого приглашения, он не понял.       — Ну ты и Костя Плотников, кто еще. Ну идея же, да?       — Не, Миш, — едва шевеля губами, отвечает Влад. — Я в Москву собирался съездить, и Костя, он…       …иногда кроткий. Или неуверенный, стесненно лыбящийся в ответ на мелкую похвалу, жаждущий внимания. А временами несдержанный и импульсивный — не заткнешь и не остановишь, — без оглядки увлекающийся. До сих пор часто не знающий, где надо уступить дорогу другому.       А еще — еще он из тех, кто может полезть целоваться без спроса, не имея никаких подтверждений, что это вообще уместно. Как будто одного риска получить по зубам уже достаточно для того, чтобы задуманное дело стало оправданным.       Влад понятия не имеет (и не хочет видеть этого даже в кошмарах), как впервые поцеловались отец с Горшком, но готов поспорить, что ситуация была похожей — абсолютное наплевательство на чужие границы. И папа наверняка это принял. Влад же давно усвоил, что в этом он точно не будет, как отец. Ему нужно другое: и пусть оно ищется не так быстро, как хотелось бы, однажды он выберет что-то достойное.       А Костя даже нормально не извинился. Не хватило то ли смелости, то ли совести.       «Мужик, извини! — написал он. — Я из тех дурачков, которые лезут к друзьям по синьке». — «Это ты извини, я вспылил, — ответил тогда Влад, едва удержавшись, чтобы не указать на то, что они были трезвыми, с похмелья. — Я, видимо, из тех дурачков, к которым лезут друзья по синьке))».       Самое страшное, что внутренний Князев к этому тянется — не изменяя себе и не думая о последствиях. Внутренний Князев, который не находит достаточно энергии и напитывается ею извне, видит себя рядом с другим, более талантливым, более ярким, более харизматичным и заставляет к нему привязаться.       Сказывается ли это наследственность или все дело в воспитании, Влад не знает. Но внутреннего Князева он хочет в себе задушить — чтоб больше не являлся. Иначе никаких здоровых отношений он никогда не получит. По крайней мере, все его попытки рефлексии приводят к этому выводу. Ни в чем не быть похожим на отца, сохранить только себя — это была бы свобода.       — Влад? — обеспокоенно зовет Миша, убрав руку с движка коробки передач и тронув его коленку.       — На дорогу, пожалуйста, смотри.       — Ты мне не это — не надо. Надо уметь, ты пойми… Надо как-то иногда, надо так уметь ужаться — с людьми живешь, не все по себе надо. Он тебе отец.       Влад хмурится. Он не успел заметить, как Миша перескочил обратно на отца. Тот продолжает:       — Я тоже, знаешь, я, может, не всё тоже… Вот когда дети маленькие, только и делаешь, на самом деле, что им подыгрываешь. Ты мне вот говоришь: «Это не Микки Маус, это Мини», — Горшок завышает голос, пародируя восторженный детский окрик. — А я «Ой как интересно», понимаешь?       — Это не со мной было.       — Ну с Сашкой значит, с тобой что-то другое — какая разница? Все дети. Но взрослым тоже надо подыграть иногда, нельзя ж быть, ну таким, ну чтоб прям ни за что…       — Да я понял тебя.       — Ты понял?       — Я понял.       — Да?       — Да.       — Ну смотри мне.       Надо ужаться, прокручивает в голове Влад. А Костя сказал надо все решить, чтобы самому стало проще. К счастью, чем-то они все-таки отличаются.