Порок

За окном уныло барабанит дождь. Хрустальные капли приземляются на чистые стёкла, оставляя влажные разводы, стекают вниз и разбиваются, наполняя комнату тихим стуком. Тучи, мрачно заполонившие небосвод, сбивались в огромные кучи, нависали над интернатом полумраком, мешая ярким лучикам солнца коснуться холодной земли. Некогда сухая и разгорячённая, она превращалась в мерзкое месиво, так и норовящее запачкать чистую одежду. В такую погоду я больше всего на свете хочу спать, лечь в тёплую постель, желательно с уже лежащим в ней Лололошкой. Прикрыть глаза и лениво обниматься сквозь сладкую полудрёму. К сожалению, вместо приятных мечтаний меня ожидала суровая реальность. Скучающе кручу в пальцах ручку, усталым взглядом смиряю конспекты, бесконечным текстом заполоняющие мой разум последние часов пять. В отсутствии телефона писать становилось проблематично — пришлось обратиться к одногруппникам, любезно одолжившим мне тетради. Жест доброй воли я, безусловно, оценил, только вот рабочего настроения мне это вообще не прибавило. Устало вздыхаю, переводя взгляд на тоскливо-серую погоду за окном. Ещё недавно было так красиво, удивительно, как же переменчива природа. Подпираю щеку рукой, в сотый раз проваливаясь в сопливо-нежные воспоминания о таком заманчивом «вчера». Когда не существовало проблем помимо промокшей одежды и очередной наигранной обидки от Ло, которой я, как самый понимающий в мире человек, подыгрывал. Когда смех и неловкость смешались в одно целое, а озаряющий дорогу, тёплый и красивый солнечный свет улучшал настроение в два раза быстрее, нежели в любой другой день. Когда касания обжигали, а от мягких губ не хотелось отстраняться ни на мгновенье. Всё это казалось таким…далёким. Приятным воспоминанием, греющим душу, от которого щеки краснеют, а дыхание прерывается. Но как бы не было велико моё желание получить дозу любви — трогать Ло сегодня я не рискну. Он и без того потратил на меня весь вчерашний день, долги не ждут, и, чтобы не трогать наверняка работающего парня, я решаю заняться делом сам. Получается хреново, мне скучно, немного грустно и при этом так… радостно. То счастье, полученное на нашем свидании, ещё долго будет править внутри меня, вдохновляя на нестандартные решения. Такие, как мысль, промелькнувшая в голове едва слышным шёпотом, осторожная и неуверенная, однако до того настойчивая, что отказать голосу разума кажется невозможным. Отодвигаю тетрадь и отстраняюсь от стола. Роюсь в тумбочке, хранящей в себе парочку тетрадей. До сих пор пустых, правда… а что поделать, если нудная учёба — самое ужасное наказание для бедного меня? Не без усилия перерываю остальные шкафчики, выискивая определённую вещицу, купленную в начале года. Не мной даже, что уж таить. Сам бы я никогда не притронулся к этому делу, а вот мама… ей всегда нравилось, как я пишу. И в день, когда все мои рукописи горели ярким пламенем, истлевая и обращаясь в пепел, часть её души ломалась вместе с моей. Перед отъездом в интернат, она, робко замявшись, принесла мне небольшой, крайне милый блокнот для записей. В твёрдой обложке, с изображением солнца и котика, смешной и немного детский. Я подарок не оценил, едва сдержав порыв разорвать и выбросить его при ней же: нечего мне подсовывать всякую… хрень. Давить на больное и ворошить прошлое, потревожив ещё болящие, только покрывшиеся коркой раны. Тогда я был не готов. Растоптанный и сломленный, я желал стереть период писательства из своей жизни, поглощённый раздражающим бессилием. Если быть откровенным, сейчас я тоже не особо-то готов вернуться к выражению мыслей на бумаге. И всё же… почему нет? Отказываться и прятаться я успею всегда, а инициатива сделать первый шаг привлекала. Маячила перед глазами, жужжащим роем клубилась в голове, отвлекая от иных дел. С горем пополам таки нахожу несчастный блокнот, лежавший в глубинах шкафа и спрятанный под огромным количеством вещей. Нетронутый, он спокойно ожидал своего часа. И этот час был неизбежен изначально. Возвращаюсь за стол и открываю, гляжу на чисто-белые странички, разлинованные приятным глазу розовым цветом. Максимально девичья хуйня, а мне, почему-то, нравится. Вот же идиотизм. У меня ни мыслей нормальных нет, ни воспоминаний о том, как это делается… всё было заблокировано мною же, спрятано глубоко внутри. Нервно усмехаюсь, не веря в то, что и вправду решил заняться подобным. Опускаю ручку, пытаясь собрать спутанные мысли во что-то цельное. Получается хреново, и, спустя несколько минут терзаний, решаю пойти иным путём. Заглядываю в место, некогда закрытое для всех и меня самого. Ныне же — сбивающее громким стуком, живое и по-глупому влюблённое. Моё израненное, однако наконец нашедшее успокоение, сердце. Без тебя всё было иначе. Изначально глупый и странный, ты выбешивал меня одним лишь своим существованием. И что же сейчас? Ты перевернул всё с ног на голову, всё такой же наивный и добрый. Ты, твои слова и действия, только в них я смог найти покой. В твоих и вправду смешных шутках, мягком «всё будет хорошо», дурацком, но таком приевшимся «Ви». Никто не называл меня так раньше. И, наверное, будь это кто-то иной сейчас — получил бы по лицу. Лишь то, как ты зовёшь меня этим детским прозвищем, находит отклик во мне. Называй меня так всегда, пожалуйста. Ты — лучик света в сгущающейся тьме. Я был уверен, что она поглотит меня целиком, не оставит в душе ничего, похожего на радость. Твоя безграничная забота и любовь вернула в меня беззаботные мысли, позволила скинуть тяготящие оковы. Ты — мой дом, моя защита, и я хочу быть таковым для тебя. Хочу укрыть тебя от всех мирских бед, ведь ты заслуживаешь лишь белые полосы. Хочу нарвать тебе букет из всех цветов этого мира, купить тебе всё, что ты пожелаешь. Хочу дарить тебе позитивные эмоции, хочу видеть загорающийся в тебе огонёк оптимизма. Хочу быть рядом всегда, как бы не было сложно и больно. Я так люблю твои прекрасные, мягкие волосы, люблю твои руки, тёплые и аккуратные. Не тревожащие, как чужие, наоборот. Люблю твои бездонные, голубые глаза, в которых я хочу тонуть. Люблю твою улыбку, яркую, словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тёмные тучи. Люблю чувства, возникающие рядом с тобой — слащавые и внушающие уверенность, что я на верном пути. Люблю твой мелодичный голос, звучащий только для меня, похожий на самую волшебную песню. Люблю твою рассеянность и неловкость, молчаливость и рассудительность, горделивость и уверенность. Люблю каждую твою эмоцию, грустную, злую, испуганную или счастливую. Люблю всё, что ты пробуждаешь во мне, люблю всё в тебе. Спасибо, что появился в моей жизни и сделал её лучше. Не знаю, как жил без тебя всё это время. Я люблю тебя, дурачок. Откладываю ручку и оценивающим взглядом пробегаю по тексту. Сумбурному, местами нескладному и такому ванильному, аж противно. И всё же, по-глупому улыбаюсь. Искренность, вложенная в каждую букву, трогала даже меня, а возникшая внутри трепетная надежда грела лучше любого костра. Она, маленькая и едва родившаяся, ослепляла. Внушала простое и такое невероятно приятное знание — это определённо не последние мои чувства, изложенные на бумагу. Смогу ли я однажды вновь скомкать их в единое целое и превратить в рассказ? Спокойный, местами драматичный, по большей мере весьма посредственный и повседневный. С живыми, полными эмоций персонажами, переживающими не самое лучшее время. Иногда ломающимися и падающими, отчаянно молящими закончить всё здесь и сейчас, лишь бы не ощущать уничтожающую каждую клеточку тела, болезненную тоску. Однако продолжающими стойко идти вперёд, решительно, маленькими шажочками приближаясь к своему счастью. Далекому и близкому одновременно. И оно непременно придёт. Ведь я ненавижу плохие финалы. Потягиваюсь, устало зевая, перевожу взгляд на тускло-серый пейзаж за окном. Невероятно хотелось спать и есть. Устал работать. Глубочайше плевать, что конспекты и задания остались нетронутыми: я всё равно молодец. Начал двигаться в приятном для себя направлении, а химия может и подождать… наверное. Вообще-то не может, только вот кого ебёт? Учёба это крайне важно, ага, но вкусно поесть важнее. Для этого, правда, придётся покинуть тёплую комнату, дойти до магазина и купить что-то в нём. Можно было бы заказать доставку, не будь мой телефон мёртвым грузом. Тревожить Ло казалось глупой идеей, да и что я? Приду и попрошу меня покормить? Нет, так не пойдёт. Я уже взрослый мальчик, как никак, ответственный… поэтому, превозмогая ленивое желание сидеть дома, я встаю со стула. На ходу беру первую попавшуюся толстовку с джинсами и переодеваюсь, окутанный сладко пахнущей тканью. Цветочный порошок — моё лучшее вложение за последние полгода, честно. Мысленно прикинув план дальнейших действий, решаю зайти в первый попавшийся магазин техники и купить новый телефон. С отцом потом объяснюсь, без средств связи в современном мире выживать слишком уж проблематично. Обуваюсь, растрёпываю шерсть на голове вечно орущего Люциуса и выхожу из комнаты, запирая её на замок. Коридор мгновенно обдаёт меня холодом, возвращая с небес на землю. Непонимающе оглядываюсь, не понимая, отчего в столь… оживлённое обычно время так пусто. Мурашки проносятся вместе с тягучей, противной тревогой. Замираю, чувствуя себя добычей, идущей в лапы голодного хищника. И всё же, быстро прихожу в себя, встряхивая головой и злясь на собственные мысли. Может, они из-за аттестации притихли просто, чего я сразу в панику-то… тем более, случись в интернате что-то плохое, Калеб и Радан определённо предупредили бы нас. Весьма проблематично с учётом отсутствия у меня телефона, но возможно. Дойти до комнаты — не так уж и долго. А раз этого не случилось, то всё осталось прежним, а я просто излишне тревожный дурак. Погода сказывается, наверное… старею. Метеозависимость с возрастом усиливается, все дела. А года летят незаметно. Вот тебе одиннадцать, и тут оп — восемнадцать. Так и до тридцати недалеко. Решаю не думать о лишнем, убирая ключи в карман и направляясь к выходу. В пустынных коридорах сохранялось чёткое ощущение приближающейся беды. Оно, словно комната с постепенно сужающимися стенами, с каждой секундой давило всё сильнее. В гробовой тишине я мог различить эхо собственных шагов и непривычно громкое, испуганное постукивание сердца. Тук-тук-тук…тебе бы к психологу, Винс. Сворачиваю к большим дверям, на мгновенье едва не поддавшись больному желанию вернуться в комнату. Хмурюсь и надавливаю, отчего та, противно скрипнув, послушно поддаётся. Прохладный ветер сходу ерошит волосы, превращая мою причёску в месиво, но я вполне удачно игнорирую и эту неурядицу. Неуверенно оглядевшись, я, всё ещё чувствуя себя так, будто шагаю по крайне тонкому льду, выхожу из здания. Вокруг — тишина и пустота, лишь капает, разбиваясь о землю, лёгкий дождик. Ну конечно! На улице ведь погода плохая. И почему я сразу не понял причину тишины и пустоты? Очевидно же, никто не захочет гулять, когда вокруг — грязь, вода и ветер. Не знаю, смешно мне от своей паранойи или грустно… Успокаиваясь, я убираю руки в карманы и спускаюсь по короткой, широкой лестнице. Задумчиво перевожу взгляд с пустующего сада на женский корпус и чувствую долю вины. Давно же я не приходил к Райе и Кейт…стоит заняться этим на досуге. Не факт, что им будет до меня, и всё же, поболтать и попить чай с подругами казалось хорошей инициативой. В моей жизни вообще стало меньше людей. Один только Лололошка, бесконечно мелькающий перед глазами. Отдаляться от друзей крайне не хотелось, именно поэтому принимаю стойкое решение заглянуть к Радану и Калебу после магазина. Похвастаюсь новым телефоном, обсужу дела насущные, может, даже про наши с Ло странные отношения поведаю. Которые до сих пор и не отношения вовсе. Забавно получилось, а я и забыть успел, что мы официально не встречаемся. Прохожу по дорожке, пиная по пути мелкие камушки и с детским интересом наблюдая за тем, как те, отлетая от носка кед, подлетают в воздух и приземляются впереди. Несмотря на попытки утихомирить бушующий внутри огонь тревоги, я всё равно чувствую ужасный дискомфорт. Снова возникает знакомое ощущение пытливой слежки, наблюдающей за каждым твоим вздохом, движением и шагом. Напрягает, а понять в чём дело не могу. Приходится смириться, хмуро шагая навстречу магазину. Просто зайду, куплю всё необходимое и уйду, ничего плохого не случится. Не пойдёт же метеоритный дождь, а маньяков в подворотне я не привлекаю. Помимо Войда, конечно. И тут меня словно ледяной водой обдаёт. Точно. Войд. Это чувство тревоги, внутреннего, интуитивного страха, знакомо мне. Именно так я чувствовал себя раньше при любом выходе за пределы защищённой комнаты. Когда на меня, желая выжечь мою душу полностью, поглотить разум и заполнить паническим ужасом до краёв, смотрели эти тёмно-фиолетовые глаза. Становится дурно и я инстинктивно ищу в кармане телефон, шикая, когда вспоминаю о проблеме. Так, один на один с врагом, прячущимся неподалёку и отслеживающим каждый мой шаг, я не мог позвать на помощь. Оглядываюсь, осторожно двинувшись в направлении интерната. Плевать на еду и телефон, я не собираюсь рисковать собой. Я стараюсь работать над этим, но я был готов к встрече лишь с условием Лололошки рядом. Сейчас инициатива остаться была похожа скорее на попытку суицида. Разворачиваюсь и решительно иду обратно, пока чья-то рука не тянет обратно, крепко вцепившись в ткань капюшона. Уже собираюсь начать кричать, когда вторая рука ложится на рот, блокируя возможность говорить. Дёргаюсь, испуганно вздрогнув и в отчаянной попытке впиваюсь в руку пальцами, царапаю и кусаю. Страх сковывает моё тело, обрушивается градом стрел, внезапный и обескураживающий. Мир перед глазами предательски плывёт, когда паника накрывает с головой. Меня тянут куда-то в сторону и я поддаюсь, уже через мгновенье вжатый в стену дома, стоящего напротив спасительного места. Моего ненавистного дома, жизненно необходимого сейчас. Резко дёргаюсь в сторону, пытаюсь ударить Войда, но промахиваюсь, а руки перехватывают и вжимают в холодную поверхность, давая возможность говорить. Рассерженно вдыхаю воздух, старательно блокируя пожирающий изнутри страх, уже собираясь начать орать, когда понимаю. Передо мной стоит далеко не Войд. И тогда меня кроет сильнее. Зрачки, кажется, становятся ненормально огромными, а тело само по себе напрягается сильнее и замирает. Дышать, главное — дышать. — Ну привет, Кави. Мы так давно не виделись, а ты сразу такой неприступный… прям не узнать! — Противный голос въедается в память, пока относительно стабильная в последнее время психика, кажется, начинает не то что шататься, а падать куда-то далеко-далеко. — А ты, я смотрю, похорошел. Только куда же делся твой огненно-рыжий? Мне так больше нравилось, знаешь ли. — Отвратительный смех режет уши, а я хочу сбежать. Дрожу уже не только от страха, но и от злости, ярости, переполняющей всего меня. Она разгорается всепоглощающим пожаром, опаляет лёгкие, заставляет кулаки крепко сжаться, а зубы — стиснуться. Поднимаю горящий взгляд, сталкиваясь с ним напрямую. Со своим ночным кошмаром, детским ужасом, болью и истериками, бесконечной любовью и самой глубокой раной. Человек-загадка стоит, ехидно улыбается и смотрит на меня своими бездонными, тёмными глазами. Чёрные волосы спадают на лицо, такое знакомое и мерзкое, что меня тошнит. Он ничуть не изменился. Стал старше, а внешне — всё тот же. Высокий, наверное, выше Лололошки на пару сантиметров. С худым, пластичным телом, в котором сочетал выпирающие рёбра и заметный рельеф мышц. Он не был широким в плечах, скорее наоборот. Однако менее сильным и угрожающим оттого не становился. — Заткнись, сука. — Хрипло почти рычу я, пытаясь вырвать руки из мёртвой хватки. Человек-загадка игнорирует этот жест, лишь сильнее сжимая запястья. — Ты из какой дыры вылез, мразь? Отъебись от меня, тебя ж вроде только маленькие мальчики привлекают. А я с лёгкостью набью твоё мерзкое рыло! — Защищаюсь, пытаясь показать себя сильнее. Проклинаю рост, слишком низкий для моего возраста, ненавижу беспомощность, в которую он вгоняет меня снова. С такой лёгкостью, будто я марионетка в его руках. Жалкая тряпка, подчиняющаяся каждому действию. — Охо-хо. Кто тебя таким словам научил? Хорошие мальчики так не разговаривают, Ви. А ты, вроде, из таких. — Он хрипло усмехается, отпуская одну из моих рук и хватая за горло. Крепко держит, не душит, но готов на это, казалось, в любую секунду. Пользуюсь свободой и бью парня по лицу, за что расплачиваюсь отсутствием воздуха. — Вот же… угомонись, чё ты как животное, я ещё ничего не сделал. Не делай из меня насильника, блять, ты сам ко мне лез! Эти слова ломают меня слишком сильно. Действуют мгновенно, и меня снова начинает подташнивать. Воздуха катастрофически не хватает, в голове — пугающая пустота, среди которой я могу различить лишь отчаянный, детский плач. — Прекрати, пожалуйста, мне не нравится! — Отчаянно выкрикиваю я, дёрнувшись в жалкой попытке вырваться. Испуганно вжимаюсь в матрац, сжимаю его руки, до боли в пальцах впиваясь в бледную кожу. Меня окутывает страх и болезненная беспомощность, а вместе с тем отвращение и тоска. Я не понимаю. Не понимаю почему он поступает так со мной? Я же прошу его остановиться. Каждый раз плачу, умоляя перестать, в ответ слыша лишь холодное «терпи». Человек-загадка больше не кажется крутым и интересным. Я не хочу его видеть, не хочу, чтобы он приходил, а сказать маме не могу: боюсь вымолвить хоть слово, по обыкновению уводя грустный взгляд в пол и отвечая сухим «всё хорошо» на её обеспокоенные вопросы о самочувствии. Я знаю, она точно понимает, что происходит. Так почему позволяет ему появляться вновь и вновь, улыбается, как ни в чём не бывало? Ей совсем плевать на меня? Она меня не любит? Или происходящее и есть любовь? — Не ломайся, Кави, ну что ты нюни распускаешь. — Парень легко перехватывает мои руки, отрывая от своих. Сводит вместе и вжимает в кровать над головой. Улыбается, отчего я жалобно всхлипываю, стараясь пробудить в нём хотя бы долю человечности и такой необходимой мне любви. — Ты же любишь меня, ну? Взрослые так проявляют свою любовь, а ты у нас уже такой большой мальчик… — Парень произносит это так приторно-сладко, что я на мгновенье наивно верю в искренность этих лживых слов. Проводит свободной рукой по лицу с фальшивой нежностью, вытирая ручейками стекающие по щекам слёзы. Смотрит в мои полные ужаса и боли глаза, и опускается ниже, целуя в лоб. — Я не хочу любви, если она такая. — Скулю я сквозь слёзы, капризно хнычу и вырываюсь снова. Слышу усталый вздох и съеживаюсь от удара в районе рёбер. Выбивающего из груди воздух и отдающего ноющей болью, заставляющего меня тихо шикнуть и заплакать сильнее, но притихнуть. Я знаю, что он не остановится. Знаю, что слезами и криками злю его лишь сильнее, однако не могу иначе. Переполненный режущей сердце на куски несправедливостью, я кусаю губу до крови в попытке сдержать очередной всхлип. Больше не дёргаюсь и не стараюсь освободиться, сквозь дрожь в теле контролирую каждый рваный, напряжённый вздох и рефлекторное действие. Ненавижу его. Ненавижу и люблю одновременно. — А кто ж тебя спросит? Ты должен быть благодарен, что я с тобой ещё вожусь. Другой бы на твои истерики уже давно дал тебе понять, где твоё место. А я добрый, ценю тебя. — Я молчу, решая не отвечать на его слова, моргаю и чувствую новую порцию слёз. Почему. Почему во всех этих идиотских сказках любовь выглядит иначе? Чувствую себя обманутым. Не готовым к реальности, разбивающей мои розовые очки вдребезги. Надеюсь, я никогда больше не полюблю. Этот кошмар должен закончиться рано или поздно, и тогда… Тогда я больше ни за что на свете не влезу в это противное чувство, влекущее за собой разочарование и много, очень много боли. Резкий толчок выводит меня из транса и я не выдерживаю. Кричу и плачу, сгорая в отвратительном чувстве стыда. Ненавижу. Ненавижу липкое унижение, тихий скрип кровати и его всепоглощающий взгляд. Ненавижу его лицо, его руки, его тело, его слова, его голос. Всё, что с ним связано. — Хва…хватит. — Срываясь на всхлип посреди слова, запинаюсь я, снова смотря в бездонные глаза. Ищу в них отклик и с грустью вижу лишь пустоту. Тяжело дышу в накрывшей меня беспощадной волной панике, пока тело ломит и ноет от разрывающей всю нижнюю часть боли. Он никогда не пытается быть осторожным. — Я ненавижу тебя. — Устало добавляю, хмурясь и по-детски поджимая губы. — Ненависть и любовь весьма схожи, знаешь ли. Оба весьма сильные чувства. Так что… рад слышать, мой милый Кави. — Ехидно мурлычет человек-загадка, а после — очередной резкий толчок, от которого я кричу и задыхаюсь. Бездушные стены холодны к моим страданиям. В тишине безлюдного дома я один, бедный и несчастный, тону в идиотском последствии такого «романтичного» чувства — любви. Кричу вновь и вновь, пока не срываю голос. А завтра мама поставит передо мной кружку чая с мёдом и устало погладит по голове, напоминая, что громко говорить — вредно. Горло повреждаю. Спишет всё на мои прогулки с друзьями во дворе, сильно ругать, конечно, не станет. И я промолчу, сказав глухое, хриплое «прости» и стыдливо спрячу взгляд в пол, пряча блестящие глаза. И никто не спасёт меня из бесконечно повторяющегося кошмара. Внутри меня кипит слишком много эмоций. Я задыхаюсь в панике, ярости и обиде, смотрю на бездушную сволочь передо мной и хочу стереть эту ублюдскую ухмылку с его лица раз и навсегда. Сломать руки и ноги, выпотрошить внутренности, заставить кричать в агонии, которая преследовала меня по пятам всю мою жизнь. Хочу увидеть его слёзы и услышать отчаянные мольбы остановиться, похожие на мои в далёком прошлом. Хочу, чтобы он отплатил за каждую слезинку, пролитую в те злополучные моменты. И при этом мне бесконечно страшно и мерзко, я трясусь, как осиновый лист на ветру, не в силах перебороть такую гремучую смесь внутри себя. Я снова беспомощен. Снова не могу дать отпор, как бы не старался. — Мне было, блять, одиннадцать, ёбаный ты хуезвон! — Выкрикиваю я со всей своей ненавистью и отвращением, и мой голос дрожащим эхом отбивается от стен, разносится по двору лёгким ветерком, мешается в звоне дождя. На глазах снова выступают слёзы, а к горлу подкатывает ком. Я не знаю, что мне делать, и это чувство — самое ужасное во вселенной. Человек-загадка не успевает ответить мне. Удивлённо моргаю и вздрагиваю, наблюдая, как чей-то кулак прилетает ему в челюсть с невероятной силой. Руки на запястьях разжимаются и я тихо шикаю, потирая горящие болью, части покрасневшей кожи. Лололошка, безмолвный и напряжённый, загораживает меня собой. Пристально смотрит на парня и, клянусь, в его глазах горит такая злоба, какую я не видел, казалось, никогда. — Ты. Не подходи к нему. Съебись, пока я тебе руки не оторвал. — Холодным, как лёд голосом произносит парень, прежде чем обернуться на меня. — Ви… ты как? — Резко сменяется на мягкость и смотрит на меня так обеспокоенно, что мне становится лучше. Облегчение приходит постепенно, и я чувствую себя защищённо. Пока Ло здесь — я под надёжной защитой. Только вот страх становится лишь сильнее, и я мысленно обращаюсь к каждому известному мне богу, лелея надежду, что этот полудурок не начнёт говорить что-то о событиях моего прошлого. — Нормально. — Киваю я, рвано вдыхая в лёгкие живительный кислород, которого на протяжении последних нескольких минут не хватало больше всего на свете. — Ви? Смешное прозвище. Только вот моё лучше будет, правда, Кави? — Человек-загадка, до того потирающий ушибленную щеку, подаёт голос. Смотрю на него и хмурюсь, взглядом посылая его во всем известное место. — О? Чего это ты такой недовольный? Не хочешь, чтобы твой защитник узнал о нашей с тобой связи? — Лололошка непонимающе смотрит то на меня, то на человека-загадку, а я нервно сглатываю и зло выдыхаю. Ублюдок… — Заткнись. Прямо сейчас. — Глухо произношу я. — Ло, не слушай ег-- — Почему же? Правды боишься? — Язвит мне человек-загадка, насмешливо глядя на Лололошку, продолжавшего молчать. — Ну, паренёк, не смотри на меня так. Я не верю в сказки о вечной любви, давайте о реальных вещах, м? Тебе же тоже нравится его тело. И это единственное, что в нём может привлекать. Хотя нет. Мне ещё нравилось, когда он плачет и кричит. Смешной такой и жалкий, как котёнок, чью жизнь так легко оборвать. — Внутри меня всё сходит с ума, потому что я не готов. Не готов говорить об этом, не готов открывать своё прошлое настолько подробно. Я не знаю, как отреагирует Ло, не знаю, стану ли я ему противен или нет. Я боюсь увидеть в любимых глазах отвращение, боюсь, что мной снова начнут пользоваться и так взбешён творящейся несправедливостью. Это мой секрет, моё прошлое, моя сокровенная тайна, которую этот уёбок не имеет права освещать. — Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись! — Вторю я, будто он послушает. В голову снова лезут мысли и воспоминания, ноги становятся ватными и отказывающимися работать. Блять. — А что не так, Кави? Тебе ещё не повезло, парень, он такой милашка, когда младше был. Не то что сейча-- Человек-загадка не договаривает, потому что Ло срывается с места. В ярости ударяет его снова, и тяготящий камень валится с плеч. Он на моей стороне, конечно… как я мог думать иначе? Это же Лололошка. Мой любимый, самый лучший и великолепный Лололошка… Ещё никогда я не видел его таким разозлённым. Словно пылая, он наносит удар за ударом, в ответ на что человек-загадка уворачивается и бьёт в ответ, не желая уступать. Парень отшатывается, однако продолжает наступать, на адреналине наверняка не чувствуя боли. Я прихожу в чувства, когда вижу кровь на чудесном лице, отчего осознание ситуации приходит мгновенно. Ло не должен драться, не должен лезть в это. Человек передо мной — мой личный ад, в который я не желаю впускать никого. Я благодарен за те пару минут, благодаря которым я перевёл дух и вышел из транса, но позволять себе смотреть я не собираюсь. Также как и вмешивать в своё прошлое моё солнце. Человек-загадка хитёр и опасен, и я знаю это лучше, чем кто-либо ещё. — Ло, стой! — Я подхожу ближе и аккуратно перекладываю руку на чужое плечо, притягивая парня к себе и защищая от удара человека-загадки. Ловлю на себе его взгляд, разгорячённый и яростный. Внутри что-то ёкает, и мне становится немного…страшно. Страшно видеть обычно ласкового и нежного, спокойного и рассудительного Ло таким. С переполненными эмоциями глазами, готового, казалось, броситься и на меня, сметая всё на своём пути. Раньше он никогда не проявлял эту свою сторону, отчего первые пару секунд я борюсь с удивлением. Человек-загадка долго ждать точно не будет, разозлённый не меньше нашего. — Это моё дело. Подстрахуешь? — Намекая на то, что не желаю стоять в стороне, да и позволять Ло травмировать себя — тоже. Парень пару секунд смотрит будто сквозь меня, невидящим, полным огня взглядом. А затем, медленно моргнув, нехотя делает шаг назад, кивая и вытирая тонкой струйкой стекающую по лицу кровь из разбитой губы. — Я понимаю. — Непривычно сурово произносит Лололошка, выпрямляясь в полный рост и скрещивая руки на груди. Испепеляя человека-загадку взглядом, он определённо напряжён, готовый в любую секунду сорваться и разорвать его в клочья. Тихо хмыкаю, представляя, как ему тяжело сдерживать себя сейчас. Но этот ублюдок причинил мне слишком много боли, чтобы я мог позволить ему уйти без новых шрамов на теле, сделанных уже моими руками. — Что за ебучая смена караула. — Фыркает парень, встряхивая головой и откидывая чёлку назад. На его щеке виднеется ярко-алый след, принадлежащий Лололошке. — Тупая шлюха. Я и не думал, что у тебя смелости хватит. Ты же только реветь и просить умеешь. — Я загораюсь с новой силой. Человек-загадка выше, и, возможно, сильнее меня, только вот мне абсолютно поебать. Я готов срезать с него кожу заживо, по кусочкам, с удовольствием наблюдая за кровью и слезами, слушая крики и наконец чувствуя столь желанное облегчение. Только так я смогу найти покой. Только если он расплатится за мою боль двойной ценой. Ничего не отвечаю, замахнувшись и стремительно приблизившись, однако промахнувшись. Ответный удар, уже более точный, не заставляет себя долго ждать. Воздух вылетает из лёгких и голова на мгновенье кружится. Не обращаю внимания, быстро вдыхая полной грудью и пытаюсь снова: в этот раз весьма удачно. Я бью его, казалось, бесконечное количество раз, временами едва ли не падая на влажную от дождя землю, стоит Человеку-загадке попасть в меня. Несмотря на очевидное её присутствие, совершенно не чувствую боли: в затуманенном горечью разуме различаю лишь ненавистный силуэт, игнорируя всё остальное, смешавшееся с грязно-серым фоном. Замечаю мелькнувшее в чужой руке лезвие ножа и решаю не медлить, в этот раз целясь по ногам. Как бы не был силён противник, с равновесием у него так себе. Не теряя ни секунды забираюсь на его грудь, прижимая к холодной земле. Бью. Снова и снова. Раз за разом всё сильнее и сильнее. Перед глазами появляется знакомая, алая пелена. Ничего не вижу. Лишь чувствую как всё быстрее и быстрее теряет силы соперник, уже не пытающийся оказывать сопротивление. Мне плевать на всё: на ноющие конечности, просьбы, таки прозвучавшие в воздухе, Лололошку, всё ещё стоящего позади. Я ударяю его по разу за каждый кошмарный сон. За каждый синяк и кровоподтёк на моём теле. За каждую слезинку, проронённую в пустой и холодной комнате. За каждую ебучую паническую атаку. За всё. Потому что это — справедливо. Я задыхаюсь от ярости, обиды и бесконечных страданий, так долго копившихся внутри. Поебать насколько я жесток, я готов убить его бесконечное количество раз, каждый из которых буду ощущать лишь мягкое спокойствие и ликование. В этом сладком удовольствии, я и не замечаю, как некогда имеющее форму, лицо передо мной превращается в фарш. Кровь, мешаясь с проливным дождём, сбивается в ручейки, убегающие далеко-далеко. — Винс, прекращай. — Ло резко одёргивает меня, потянув за плечо. Также, как и я его. Вздрагиваю и резко выхожу из транса. Зрение, до того расфокусированное, наконец сосредотачивается на одной точке. И я вижу выбитые зубы, наверняка сломанный нос и закрытые глаза, почти незалечимые в великом царствовании всех оттенков красного. Перевожу взгляд на свои руки и меня охватывает ужас. От костяшек не осталось живого места, а вокруг меня была лишь кровь. Много, очень много крови… — Я…Он… — Неразборчиво произношу я, пока к горлу подкатывает тошнота. Резко вскакиваю, за что мгновенно расплачиваюсь жгучей болью, пронзающей тело. Отшатываюсь и едва не падаю, остаюсь на ногах лишь благодаря Лололошке, вовремя удержавшим меня. Сердце отчаянно быстро стучит, когда глаза снова становятся размером с пять копеек. Утыкаюсь куда-то в плечо парня, пока по щекам снова бегут надоедливые слёзы. Почему я плачу? Я сделал то, что должен. Где же обещанная мною же радость и ликование, успокоение и столь желанная свобода? Заместо этого меня тошнит и я дрожу, цепляясь за белоснежную толстовку, оставляя на ней багровые разводы. Я убил его? Я убийца? Как это произошло? Я никогда не хотел этого. Да, я был зол, но я не такой. Я — не мой отец. Мысль о том, с каким рвением я творил самосуд, пугает. Больше всего на свете я хочу забыть этот мрачный день, никогда не вспоминать о том, что раньше казалось несбыточной мечтой. Рвано вдыхаю воздух, а лёгкие, будто обожжённые, не принимают его в себя и я кашляю, задыхаясь. — Я… Я не хотел… правда… я…блять… — Всхлипываю, сильнее сжимая онемевшие пальцы. Жмурюсь, желая лишь одного: исчезнуть. Провалиться сквозь землю, стать единым с ней и навсегда заточить себя в оковы вины. — Ви… Ви, милый, посмотри на меня, ну. — Мягко шепчет Лололошка у уха, осторожно берёт моё лицо в свои руки и смотрит с такой невероятной тоской, что мне становится дурно. — Он жив, посмотри. — И кивает на медленно, слишком редко для нормального состояния, поднимающуюся и опадающую грудь. — Ты не убийца. А он получил по заслугам. Я вызвал скорую пару минут назад, хотя, наверное, стоило оставить всё как есть. — Парень горько усмехается и осторожно, с небывалой нежностью вытирает мои слёзы. Я молчу, растерянно глядя то на Человека-загадку, то на Лололошку, прежде чем облегчённо вздохнуть. Как бы не была велика моя ненависть… я никогда не лишу кого-то жизни. Никогда не стану как отец. И это понимание успокаивает также хорошо, как и присутствие любимого Ло рядом. Смотрящего на меня с прежним умилением и добротой, будто я не избил какого-то парнишу до полусмерти. — Да…я…ох. — Качаю головой, не в силах объясниться. Выпрямляюсь и отстраняюсь, с трудом удерживая равновесие. — Спасибо. — Тихо хмыкаю, устало расправив затёкшие плечи. Лололошка кивает и осматривается, тревожно закусывает губу, на что я хмурюсь. Чего это он? Всё уже закончилось, не о чём переживать. Ведь так? — Слушай, Ви… Я узнал о происходящем из-за Калеба. Он видел, как ты выходил и Войда неподалёку. Сказал мне и я сразу пошёл к тебе вместе с ним и Раданом, но по пути нас подсёк Войд. Калеб и Радан остались разбираться, а я пошёл к тебе. Вот… И ты как? Сильно плохо? Нам бы проверить этих двоих, не уверен, что у них всё также радужно. — Лололошка сбивчиво объясняет, а мою душу снова терзает тревога. Я бесконечно благодарен парню за то, что он выбрал меня, и всё же… Вина перед друзьями, наверняка не слишком хорошо проводящими время с этим сумасшедшим, царапает сердце изнутри. — Пойдём, я в норме. — Уверенно произношу я, и, как бы демонстрируя правдивость своих слов, делаю шаг вперёд. Ноющая боль пронзает тело, а я терплю, не дрогнув. Ло скептически смотрит, а спорить не решается. Кивает и берёт меня за руку, двинувшись в нужном направлении. Продолжая с трудом поддерживать себя в «нормальном» состоянии, следую за ним, закусывая губу, чтобы держаться было проще. Пара минут, в течение которых мы близимся к интернату, растягиваются в вечность. Как бы не было больно, сражение ещё не закончено. Выдыхать рано. И я обязан присутствовать там, обязан помочь, излишне самоотверженный и преданный. Я готов драться до потери сознания, лишь бы всё закончилось хорошо. Замечаю широкую спину Войда и больше не боюсь. Уверенно шагаю к парням, всё четче рассматривая отдалённую картину. Калеб, прижимая руку к кровоточащему плечу, выглядит плохо. Он стоит на чуть согнутых коленях, пошатываясь, и смотрит на Войда невидящим взглядом, сосредоточенный и напряжённый. Не могу понять, плачет он или это дождь стекает по лицу, смазывая чёрные треугольники под глазами. Радану откровенно говоря пиздец как хуёво: на нём не осталось живого места. И всё же парень стоит, держась из последних сил, преграждая Войду путь. Что-то говорит, однако из-за шума дождя сложно различить слова. Тихо матерюсь себе под нос, стараясь идти быстрее. И застываю, когда один из парней, стойкий и, казалось, невозмутимый, тянется к карману. В мелькающих каплях отражается нечто длинное, тёмное и до дрожи знакомое. Меня резко выдёргивает из реальности, когда я понимаю. У Войда руках ебучий пистолет. — Он же не… — Встревоженно говорю я Лололошке, а тот резко вздрагивает и разжимает мою руку. Шипит громкое «блять» и срывается с места, стремительно приближаясь к парням. Стараюсь следовать за ним, только вот хватает меня на пару метров. Спотыкаюсь об камень и падаю, в кровь разбивая колени. Беспокойство блокирует боль в разы хуже адреналина, и всё же свой вклад определённо вносит. Только вот сил у меня не осталось от слова совсем. Беспомощно выдыхаю и злюсь на самого себя, уже собираясь встать, когда воздух дрожит от громкого звука. Выстрел проносится слишком быстро, и, наверное, долетает до окна каждого жителя интерната. Точный и ужасающий, он заставляет липкий страх сковать меня снова. Я не готов. Сердце стучит где-то в ушах, и мне страшно поднимать взгляд. За грохотом следует вскрик. Сжимаю пальцы в кулаки и морально готовлю себя ко всему. Это может быть Калеб, Радан, или… или Лололошка. От последнего варианта голову кружит с удвоенной силой. Перебарываю себя лишь спустя несколько секунд, медленно поднимая взгляд. Лололошка, со всей силы сжимая свои руки на руках Войда, вжимает его лицом в землю, очевидно, подойдя со спины. Пистолет, выбитый им же, валяется неподалёку. Калеб, разжав руку, сидит на земле, согнувшись. Теперь я точно могу сказать, что он плачет. Трясётся и ревет, отчаянно произнося одно и тоже имя бесконечное количество раз. Имя того, кто остался обделён моим вниманием. Радан лежит неподвижно, а из зияющей бардовым раны на боку вытекает, мешаясь с равнодушными каплями, кровь. Что-то внутри меня обрывается и с хрустом ломается. Тело становится безвольным, разум затухает, мир мешается, отчего я различаю лишь оттенки: серый, коричневый, красный и чёрный. Много-много чёрного. Удушающего и страшного, надвигающегося слишком быстро. А затем наступает вечная, всепоглощающая темнота.