Приоритет Зелёного холма

      Лицо горело, кожа до треска обтягивала костяшки, новоиспеченные раны саднили, накладываясь на прежние, превращая все в сплошное месиво. Кровь пульсировала внутри и снаружи, боль распространялась внутри и снаружи, обладая моральным и физическим смыслом.       Поздно отступать, бикфордов шнур уже запален.       Катя не чувствовала оттаскивающих себя от соперницы рук так же, как и своих. Только грубый толчок, заставивший опрокинуться о парту навзничь, выбивает из головы какие-либо мысли, а из легких — воздух, помутняя разум еще более, разгоняя гнев пуще прежнего.       Лиза нависла над ней, сумбурно махая кулаками, иногда не попадая по лицу, травмируя ладони о дерево, а чаще аккурат ударяя по губе, и тогда чужая кровь смешивалась с её, что можно было бы посчитать своеобразной клятвой на крови.       Лежащая под ней девушка собрала свою волю в кулак, обматывая на него хвост одноклассницы, и перекинула ту с парты на стулья, придавливая своим весом.       Теперь ситуация была под её контролем: она неистово хлестала Дубину по щекам, кромсала свою душу на части, в агонии задевала чужие тела, смахивала волосы так же, как смахивала бледность с юного лица противницы и, запыхавшись, слизывала алую краску с губ.       Знаете, в такие моменты совесть сидит глубоко под замком, а порой казаться может, что это она наконец вырвалась, так долго ждя своего часа нашептывать истину, указывать на постулат и принимать подобные ей ипостаси.       Вот такой парадокс.       — Сука, — дыхалка ни к черту, от чего глаза начинают слезиться, но Кате кажется, что это далеко не основная причина.       Ей больно, больно от того, что она делает больно другому.       Пескова никогда не поощряла месть, однако защита чести близких точно избавит её от душевного чувства неравновесия и несправедливости, считала девушка — она не запятнала имя матери. «Береги честь смолоду», — говорили они. О каком уважении к себе можно говорить, когда человек боится постоять за себя и за любимых. Катерина никогда не была терпилой, но всегда была и есть рассудительная со своим стремлением решить проблему без кулаков.       Бывает и у хороших людей в голове что-то щёлкает.       Катя вообще не считает, что есть хорошие и плохие, все люди по своей природе нейтральны — думает она. Существуют только положительные поступки и отрицательные, иного не дано. В каждом из нас уже заложен спектр всевозможных чувств, ощущений, эмоций, однако в ком-то в силу воспитания, общественной среды и места рождения та или иная черта характера горит ярче, а другая — меньше, некоторая стремительно гаснет, а некоторые никогда и не зажгутся или обнаружатся спустя эпоху, тогда окажется, что человек себя толком-то и не знает.       А вы знаете себя?       Этот вопрос вертелся на языке, зудел до скрипа в зубах.       Она себя совсем не знала. Или знала и оттого вела себя в свойственной ей манере — подавления..?       Несмотря на это, одноклассница чувствовала, как её накрывает вторая волна исполинской злости. Она остервенело колотила Лизу, достигнув апогея ярости. Катя готова поклясться, что сама стала логосом, квинтэссенцией этого слова.       На грязный пол стекала слюна одноклассницы, изредка туда добавлялись багровые капли, так как Дубина пыталась не терять связь с реальностью, только лишь глотая собственную кровь, будучи полностью обездвиженной и оглушенной криками и охами, не успевая откашливаться.       Третья волна захлёстывает с головой, сопротивление уже бесполезно, точно ли суть ситуации в восстановлении справедливости?       Она хлестает истерзанное лицо до огненного ощущения в ладонях, подобно скоро надвигающемуся цунами; разбивает костяшки так, как волны разбиваются о твердо стоящие скалы; слезы летят словно брызги, так и не долетающие до самой верхушки сухого черствого камня.       Кулак. Волна. Ногти. Скалы. Оскал. Брызги.       Тело сотрясает, руки не просто горят — они жгут, они обожжены, там только мясо, и от вида всей картины хочется вывернуть желудок.       Её накрыла четвертая волна. Цунами уже затопило города. Лежат покорные и будто искусственные.       Слишком тихо, катастрофа смыла всё: границы дозволенного, заложенные качества, запутала стрелку нравственного компаса, ориентиров не видно за мили.       Резко оторвавшись, Катя осмотрела обеих девушек: она сидела верхом, неистово сжимая голенями бедра одноклассницы, ладони не разжимались, как бы ни хотелось этого сделать — они окоченели.       «Кто это сделал, ребята? Чего же вы стоите? Нужно срочно ей помочь!» — рой пчел вертелся в голове, норовя заполнить все полости, перекрыть своим жужжанием «Это не я… Вы же меня знаете, ребята… Это не могу быть я…»       Страх сковал тело. Она не знала своего собственного состояния, но точно видела, что противница была без сознания — её бледная рука с изображением чайки на предплечье, которое точно не должен был увидеть завуч, безвольно болталась в воздухе, свисая с холодных деревяшек всем на обозрение.       Резко отпрянув, словно ту окатил ушат воды, Пескова осмотрела окружающих.       Они находились в классе физики, она поняла это по портрету Эйнштейна, висящему прямо перед её носом: он высунул язык, словно насмехаясь над ней, на что Катя, сверля его ненавистным взглядом, утёрла тыльной стороной ладони подбородок…       Кислов распахнул ресницы, что сейчас слегка подрагивали, щекоча веки. Лицо его отображало безмятежность, левая щека покоилась на пуховой подушке, растирая следы сна.       Лучи солнца, преломляясь, касались узорчатых обоев, красного ковра и постели юноши, заставляя того морщиться от яркого освещения.       На сетчатке глаз перманентно отпечатался кабинет полный людей и парт, отбрасывая на стену лишь фрагменты в виде сине-коричневых пятен. Фотоны света просачивались даже сквозь крепко сжатые веки, отчего всё-таки пришлось сжалиться и устремить взор в потолок, потирая и без того раздраженную кожу.       В последнее время Ване снится ничего, и он поистине довольствуется чернотой бездны, но всё же разум нередко подбрасывает незамысловатые картинки с девушками, вернее, с одной единственной девушкой.       Кислов списывает всё на гормоны и долгое отсутствие полного удовлетворения, в глубине души чувствуя настигающую его волну неизбежного.       Всё-таки чудеса творят седативные, но радости Ване эти сны не прибавляют — они полны странностей и бессмыслицы.       Парень приподнялся на локтях, растирая ладонями где-то в районе ключиц. На виске у него виднелся четкий розовый след от подушки, в точности повторяя складку ткани.       В коридоре послышалась беготня. Ощущение, будто там сновала толпа людей, однако это была лишь Лариса — мама Вани.       Он всегда дивился её способности быть такой громкой при таких маленьких габаритах. Кислову кажется, что он от неё перенял свойство наводить хаос одним своим присутствием и больше всего любил в ней это.       —Ты проспал, дорогой, —доносилось сквозь шелест пуховиков. — Прости, что вот так с тобой прощаюсь, — объяснялась в прихожей, а Кислов все это время изучал закрытые двери своей комнаты, изредка хмурясь. — Сама в салон опаздываю, — и, напоследок кинув «Целую», унеслась.       Парень вновь откидывается на влажную постель и, выуживая из-под себя подушку, накрывает ей голову, глухо простонав нечто невнятное, известное только ей самой.       Солнце уже не лезет в лицо, и он остался бы в таком положении на подольше, если бы не начал осознавать, что дышать становится всё труднее.       Кликающий звук смс заставляет рыскать пальцами на тумбочке, что приводит всю округу в движение: в это время золотистая гравировка браслета с надписью «fuck up» поблескивала на солнце, кидая на стену солнечных зайчиков. Наощупь определяя предмет, и, найдя, всё же откидывает удавку в сторону и заходит в общий чат: Мел: Вы где все? Я чё один приперся Гнида: Я только сейчас с базы ушёл, гарнитур подлатать решил       После всей ситуации с отцом Бори, мамой Кисы, их игр с пистолетиками и освободительной драки прошло три с половиной месяца.       Выдыхая табачный дым, он нередко думал о том, как подставляет дуло к виску Хенка. Он не выстреливает. Даже в своих мыслях. Нет.       За это поначалу корил себя, больше раздражаясь со своей реакции, чем от самого «ментовского ребенка», как он называл Борю, однако со временем Ваня свыкся с мыслью, что подобное всё же разумнее будет решить двум взрослым людям, но неприятный осадок не может просто испариться. Он не соврал бы, что старался преодолеть свой гнев изо всех сил, особенно видя эти полные надежд глаза Хенка.       Мать, кажется, тоже восстановилась после разрыва тех недоотношений, и теперь каждый день в квартире пахнет выпечкой, ну а она, чтобы вы понимали, совсем редко готовит. Эта новая деталь в ней очень нравится Кислову.       Мысли его возвращаются к приятелю.       Только недавно Кислов понял, что не помнит их знакомства — настолько маленькими они были. И лишь порой в сознании его мелькают обрывки бегущих по косе мелких пацанов, размахивая палками в их же рост.       По этой причине Ваня вымещал свои недовольства в пустяках, один из таких — изменил в контактах «Хенк» на «Гнида». Мелочь, а приятно. Гена: Ты че там латаешь? Давай без самовольства Я может продать его потом не смогу, лататель хренов Мел: Кис, ты там че?

Киса: Сори, припрусь наверное только к третьему Мел, ты только не начинай свою балладу без меня Мечтаю послушать про ночные похождения Сэлинджера

Мел: Тебя уже опередила Анжела       Отключив телефон, мысленно чертыхнулся перед началом нового бесконечного дня.       Резные часы из массивного темного дерева походили на дореволюционные, и Катерина бы не удивилась, будь это в самом деле так.       Она привыкла, что всё в этом мире консервативно, ничто не может просто взять и перевернуться в один миг.       Время, место, люди, она — всё размеренно подобно морю.       Вот только директриса сейчас была похожа на разъяренного баклана, и вопреки угрызениям совести девушка хмыкнула, опустив голову, дабы этого никто не заметил.       Лик её был полон ярости, а сама она напоминала краба. Зализанные волосы её походили на водоросли, смазанные слизью моллюсков.       Кате хотелось бы ощущать себя готовой к анекдотам, но она ещё не совсем отошла от прежнего приступа, оттого сидела, молча наблюдая за Ольгой Александровной, которая принялась сновать по кабинету, наворачивать круги и причитать:       — Я всё не пойму: Пескова, что нашло на тебя? Ты же отлично справлялась и, более того, лучшая ученица! — сетовала директриса.       «Уже как три с половиной года отнюдь нет» — думается Катерине.       После того случая девушка стала сама не своя: она спряталась в своём собственном спичечном коробке, пресекая попытки сожаления косвенных людей, прекратила общение со знакомыми, оставив при себе лишь людей, которые вытаскивали её шантретистую макушку в реальность.       Каждая скорбь ощущалась, как нырок, ужасно длительное погружение, тянущее ко дну, каждый день, как тягучее серное течение, а каждая эмоция, как глоток кислорода вопреки вязкости темных маслянистых вод.       Ранее стремление быть гордостью родителей ощущалось резче и, следуя девизу «всё или ничего», выбирала она первое.       Как это ни странно, Катя не помнит награждений, не помнит похвал, и только аттестат за среднее общее образование, маячил красным пятном на полке, напоминая о прежних заслугах.       Девушка не участвовала в беседе, Ольга Александровна и сама отлично справлялась с этой задачей, ведя незамысловатый монолог, порой только кидая взгляд на те же часы, и тогда Катерине казалось, будто в самом деле они направляют их диалог в нужное русло, тикая латунной стрелкой в качестве согласия.       — Мы все понимаем твою боль, — желваки заходили. Ничего они не понимают, сидят здесь, хуже планктононных клерков, молотят старым скользким языком, судачат, перемывают косточки всем желающим и не очень. — Но помни о том, что насилие порождает насилие, — и вправду, дурные, изнуряющие мысли сейчас насиловали её остатки разума.       Елизавета Дубина, по её предположениям, находилась в медпункте, но она сейчас не особо волновала девушку, скорее её тревожили собственные деяния.       Катерина сравнивала себя с динамитом, который подолгу лежал в чьём-нибудь позабытом сарае, мирно покоясь на сеновале, однако пожар, давно тянувшийся из леса, всё-таки настиг и в мгновение заставил всё вспыхнуть, оставляя за собой лишь хаос.       — Кать, ну скажи ты хоть что-нибудь, я же не со стенкой разговариваю!       «Правильно, с часами», — думалось девушке.       — Я… Сожалею, — женщина с укоризной смотрела на юную глупую девчонку, каковой она её обязательно считала по мнению Катерины, и прожигала мнимую дыру во лбу там, где позже будет подставлено дуло пистолета, с томительным ожиданием продолжения. — О своём. Поступке, — казалось, ничто не надеялось услышать из её уст каких-либо слов, и от дуновения, вылетающего из окровавленных губ и пышущих ноздрей, шелохнулась чёлка.       Ольга Александровна тяжело вздохнула, словно с упоением вбирая в себя всё напряжение ситуации, весь смрад и спертость воздуха в кабинете. Кате показалось, что она сделала этот жест показательно и что ситуация не занимала её должным образом: она волновалась не за девочек, а за репутацию школы и своё место.       — Ты видела Дубину? — спрашивает. Разумеется, девушка её видела, иначе бы могла стереть образ её изуродованного вида из головы. — Да на ней лица нет!       — Ну вы тоже войдите в моё положение, — наконец, очнулась та, чей голос сейчас разносился по всему первому этажу. — Это же не я живу в счастливой полной семье, делая и говоря что мне заблагорассудится, это не я ем мамины пироги, не я праздную с семьей День матери, не я смеюсь над чужим горем — я не она! — только закончив свою тираду, смотря на директрису полными раскаяния и злости глазами, в кабинет кто-то постучался, дергая ручку.       Наступило затишье.       Обернувшись, они увидели вошедшего статного мужчину с уставшими голубыми глазами, редкими волосами цвета девушки и седеющими бакенбардами. Он был одет в темно-синий свитер поло, черные брюки, а сверху — серое пальто.       Чёрт.       — Папа… — только и вырвалось шёпотом у Кати.       Она сидела на кресле со стороны входа, и потому заметить её представлялось проблематично.       Сердце забилось в кульбите.       — Добрый день, Ольга… — он немного замялся, однако отчасти хриплый голос его звучал уверенно.       — Александровна, — она смерила его взглядом из-под очков. — День добрый, день добрый… Вероятно, не для нас.       — Весь во внимании, — он искренне не понимал что такого серьезного могла натворить его дочь, за что его выдернули с работы, но, наконец заметив её и остановив взгляд на ней, пал в ступор. — Катя, что с тобой? Кто тебя обидел? У тебя все кости целы? Выглядишь дурно, — отец не прекращал задавать вопросов, за что девушка почувствовала сильный укол совести, оттого влага скапливалась в глазах, заставляя губы дрожать, и пресекала возможности говорить. Обеспокоено осматривая её тело до этого, теперь он вглядывался в лицо девушки с непониманием и отсутствием представления, что он может сделать.       Моральное состояние её было точно хуже физического Лизы Дубиной.       — К счастью, а скорее к сожалению, ваша дочь, Сергей Дмитриевич, цела, но зато пострадала её одноклассница. При всём уважении к вам, ей бы держать свой гнев при себе.       — Я не зачинщица! — Катерина не выдержала, кривя губы и чувствуя, как две теплые дорожки бегут по щекам, скатываясь к устам, обдавая тех соленым привкусом.       — Думаю, это какая-то оплошность: Катя не стала бы инициатором драки, а если до этого и дошло, то ситуация и вправду имела веские причины, — отец с волнением перебил дочь, скорее только для того, чтобы не усугублять их положение и не слышать срывающегося голоса девочки, от которого в душе что-то опускалось.       Пространство вокруг вибрировало.       — Я говорю то, что видела своими глазами: Ваша Катя сидела на Лизе, не глядя нанося ей удары, от которых Дубина пыталась увернуться. Сейчас она только-только пришла в сознание!       «Ого, да эта сука живучая», — огрызалась в мыслях Пескова.       — Что ж, — голос отца посерьезнел, затвердел и нынче звучал, словно сталь. — Я проведу воспитательную беседу, — девушка заметила, как от смены тона мужчины директриса осадилась, однако вдогонку выдала ещё никому ненужную порцию слов.       — Да уж, и позаботьтесь о том, чтобы заявление в полицию оставило Пескову при вас!       — Обязательно, — проталкивая дочь в проход, бросал он. — До свидания, Ольга Андреевна! — она ещё как-то пыталась отразить прощание мужчины, но звукоизоляция двери сделала её ответ глухим.       Из здания они вышли в сопровождении звуков полицейской сирены.       В автомобиле пахло хвойным ароматизатором и новым кожаным салоном; за окном лил дождь, размывая перспективу, оттого машина сейчас напоминала своеобразное бунгало; щели дверей авто пропускали весеннюю прохладу, заставляя пассажиров ёжиться и кутаться в пальто плотнее.       Катя разместилась сзади, между двумя сиденьями, и глубоко дышала, стараясь унять своё неугомонное сердце.       Тишина в автомобиле навалилась на них всем своим эфемерным существом, и потому девушке оставалось соображать только лишь через флёр эмоций.       В голове вертелась сотня мыслей, зудело — триста, а оставались замеченными — ни одна.       Сергей сидел на водительском месте, руки его покоились на коленях, а голова со вздохом была откинута на сиденье. Он кусал край верхней губы и наблюдал за движениями дворников на лобовом стекле.       Изредка девушка кидала на него сожалеющие взгляды через зеркало заднего вида, но глаза отца выглядели расфокусированными, и, казалось, он её совсем не замечал. «Или не желал», — думалось Катерине.       В любом случае ситуация её не воодушевляла.       Сломать вербальную стену между ними первой вызвалась Катя.       — Думаю, ты бы сделал то же самое, будучи на моём месте, — девушка решила не озвучивать такие мысли, как «я сожалею», «я так больше не буду», «этого не повторится» и «она первой начала» потому, что не желала подбирать настолько банальные фразы в такой непростой ситуации. Она знала, как бы он отнесся к ним: перебил бы своим угрюмым взглядом или многозначительным выдохом, принимая её слова несерьёзно. Она хотела быть услышанной, прощённой, понимаемой и принимаемой, а так, как их объединяло общее горе, она знала, что сумеет достучаться до него, поэтому, отодвинув в сторону свой подростковый максимализм, приступила к исполнению задуманного.       — Дубина… — Катя старалась подбирать глаголы тщательней, сомневаясь в надобности данного предложения. — Сказала, что… — отец не дал дочери договорить, обрывая на полуслове.       — Не надо. Я не желаю знать, какие оскорбления сыпались в адрес моей бывшей жены, — ему с трудом удалось выговорить «бывшей», однако Катерина немного успокоилась с осознанием, что смогла разрушить тишину и не стала проигнорированной, это было видно по тому, как опустились её острые напряжённые плечи. — Просто пойми, что гадкие люди ещё будут попадаться тебе на пути, — это высказывание отца девушке не понравилось, и она недовольно свела свои густые брови к переносице. — Но ты не станешь их карать за это, обезоруживая своим безразличием.       — Но, папа, я не могу просто терпеть.       — Можешь, — вновь перебита. — Попробуй контролировать свой гнев. Я понимаю, насколько тебе обидно, и какое чувство несправедливости сидит в душе, но если ты сейчас так остро реагируешь на нестоящие твоих нервов слова, то позже это может привести к последствиям, с которыми моя дочь не сможет ужиться, и с каждым днём ты всё чаще будешь задумываться о том, стоили ли эти люди этого, — Катерина слушала вполуха в силу всепоглощающего чувства стыда от согласия со словами отца, но всё же, она была благодарна ему за то, что помогает справляться с этим вместе и пробуждает новые эмоции, отличные от гнева и ярости, которые за последние полтора часа стали привычными. — Ты не они, — кончил тот, и Катя, удивившись схожести их мышления и вспомнив свои слова, прозвучавшие из её собственных уст в кабинете директора, убедилась в правоте мужчины, чьи мысли произвели на девушку такое сильное впечатление.       — Едем домой, — проворачивая ключ в замке зажигания, произнес Сергей.       Всю дорогу до места назначения в машине висело молчание, однако оно не являлось уже таким натянутым и холодным.       Понимание «дома» в голове девушки не так давно размылось: в их прежней квартире проводится ремонт, поэтому конец февраля и весь март она ночевала у бабушки, папа же только недавно вернулся из командировки. Женщина само собой очень тепло их приняла, и Катя не уверена, готова ли она возвратиться в свою квартиру, где отовсюду веет «московщиной» и признаками одиночества.       Дом женщины располагался в Новой Москве, подальше от золотой молодёжи, дорогих автомобилей, наполненных фитнес центров и людей манекенов, но не теряясь среди ветхих домишек, напоминая о столь родном ритме мегаполиса.       Девушка любила единение с природой, внутреннее чувство наполненности чистого воздуха, любила даже илистую гладь, постоянно бегая среди бетонных джунглей в поиске спасения из лабиринта, в котором нет выхода.       На ум снова пришлись те слова и то омерзительное, презирающее выражение лица, с которым Лиза их говорила.       Это была двадцатиминутная перемена после урока литературы.       — Я всё думала в кого же ты такая, Пескова, отчаянная и жалкая.       — Закрой рот, дубина, пока щепки не полетели, — открывая учебник на теме «электрическое поле и его материальность», рубила Катя.       — Как там говорила Нина Николаевна про Каренину? — спрашивала долговязая девчонка с противно-рыжим оттенком волос и, заметив, как сидящая за партой девушка напряглась, догадываясь к чему подводит та, озвучила мысль до конца. — Женщина, что пошла по жёлтому билету? Так вот, Пескова, мамочка твоя, — вскочив, Катерина с грубым толчком налетела на противницу, не давая той закончить задуманное, а дальше всё помнится смутно: вроде Дубина хлестанула ту по лицу, а Катя отразила удар, или она упала на пол, пытаясь отнять руки Лизы, что крепко сжимали её горло…       Девушка старалась отогнать мысли о сегодняшнем дне, входя в квартиру за отцом и буквально скидывая с себя кеды, которые целый день ощущались как тиски, крепко-намертво сдерживающие ноги.       Бабушка уже спит, поэтому Катерина сразу юркает в свою маленькую, но уже такую привычную комнату, в которой царил мрак, освещаемый лишь светом, исходящим от мутного фонаря за окном.       Прикрыв створку, плюхнулась на скрипящий матрас, ссутулившись, сложила руки между коленями и принялась втыкать в трещину на стене.       Тяжёлый выдался день, Катя чувствует себя выжатым лимоном, который изнуряли не один час.       Из транса её выводит сообщение, только что пришедшее на телефон девушки. Ира: Ты как?

Катя: Не знаю, уместно ли писать о своём самочувствии, когда Дубина еле в живых осталась.

Ира: Даа, она теперь получше Дикаприо будет       Катерина перевела задумчивый взгляд на дверь, когда её вновь отвлёк ответ одноклассницы, давно перешедшей в ряды хорошей приятельницы. Ира: Я чё пишу… Нам чуть ли не все учителя твердят о том, что исключать тебя собираются. Якобы надавала ты пиздюлей нежной девочке

Катя: Хаха, пускай поторопятся тогда. Пока я не сделала это раньше них.

      Девушка переводит всё в шутку, но действительно озабочено теребит рукава белоснежной рубашки, стараясь ногтём большого пальца оттереть засохшую кровь.       Ещё с десять минут она сидит, пытаясь прийти к какому-либо логичному исходу, а в конце встаёт, на цыпочках выходя за дверь.       В кухне темно, но она охает и замирает, когда видит там обрамленный сигаретным дымом силуэт мужчины.       Включив свет, мнётся на пороге, шкрябая косяк, однако вскоре выдаёт.       — Говорят, из школы исключают, — виновато потупив глаза, произнесла Катя.       — Кто это тебе такой бред сказал? — голос отца звучит отчуждённо, а у дочки пульс вырывается, кровь по венам бежит, разгоняя целебную панацею в виде чувства совести.       — Ира, — коротко.       — Не успеют, ты там больше учиться не будешь.       — Это из-за..? — растягивая гласные, интересуется она.       — Нет.       Брови девушки подлетают, отчего та сразу их возвращает на место, беря мимику под контроль.       — Не хотел, чтобы ты именно так об этом узнавала, но, видимо, ситуация того требует, — дочь смотрела на отца со всем вниманием и видимым напряжением. — Мы переезжаем.       — В квартиру? Ну па, мне и у бабушки нравится.       — В Коктебель, — девушка ошарашено взглянула на мужчину, не веря его словам, списав всё на свои слуховые галлюцинации после ударов по ушам.       — Ты извини, но что мы там забыли? Купаться можно и в бассейне, — Катя добавляет последнее лишь из иронии, но пленительность вод Чёрного моря ощущалась в этот самый момент, гранича с возмущением и нарастающим чувством обиды.       — Я встретил женщину.       — Па, ты че. Давай ты сейчас добавишь, что пошутил, и я приму твою абсолютно несмешную шутку, затем мы поговорим по душам и выпьем по кружке горячего чая?       — Всё серьёзно, — теперь виновато смотрит на неё он.       Глотая воздух ртом, словно рыба, стояла, пытаясь осмыслить услышанное.       Затем, задохнувшись от возмущения и проделав непонятные махинации руками над головой, выплеснула всю ярость, скопившуюся за день. — То есть я тут морду за имя матери набиваю, лицо себе разбиваю, костяшки, а ты думаешь как бы гладко мне сообщить о том, что нахрен она тебе больше не сдалась и как бы скорее укатить к своей поимелке у чёрта на куличках? — в пробелах между речью дочери, которые, казалось, вовсе отсутствовали, отец бросал какие-то фразы, но в силу своих эмоций она его не слышала, продолжая рвать и метать всё на своём пути. — Я… Блять… — она ещё пыталась что-то сказать, пока лицо её не приобрело вид чистейшего осознания одной паршивой мысли. — Так вот что за командировки у тебя были! Я-то думаю ну не могут быть они по два раза в месяц! У всех нормально, а у моего батяньки нет! Бедный мой папа, трудится, как вне себя! А я сижу тут, реву ночами в подушку, не зная об отцовской нежности и близости, пока он… — умолчав, закончила. —всяких.       Теперь она глядела на него с негодованием, раздувая ноздри и стреляя молниями из глаз, чувствуя всё преимущество над ситуацией, в то время, как отец сбивчиво дышал и молча взирал на неё, сидя на деревянной табуретке.       — Ты не дослушала, — произнёс.       — А я и не желаю, папа! — и, взяв с кухонной стойки заранее предусмотренную мужчиной аптечку, развернувшись, ретировалась, тяжелыми шагами пронёсшись по коридору, захлопывая и запирая дверь комнаты на ключ.       Пребывая в таком положении ещё с минуту, отец, втянув тягучий, как смола, воздух и тягостно выдохнув, потушил тлеющую сигарету о пепельницу и, устремив взгляд на редеющее шоссе ночной Москвы, еле слышимо вымолвил.       —…У тебя будет брат…