Открой мне душу

В лёгких много дыма Этот день закончится, когда ты уснёшь Ты в пустой квартире Истекаешь болью на полу в луже слёз

* * *

      Ветер. Ледяной, устрашающий, грозный. Порывающийся сорвать, унести, уничтожить, раздавить своим величием. Сухая листва хрустит под ногами, и при каждом шаге проваливается, словно угрожая отпустить тебя, угрожая уронить, не поймать, выронить в тёмную бездну. Вокруг ночь — сплошная темень, да такая, что не видно ничего, кроме царственных, гордых деревьев, возвышающихся куда-то в небо, из-за чего даже конца их не видать. Ни души рядом, ни единого шороха, ни единого треска. Лишь завывание ветра да колыхание тяжёлых веток, и изредка поднимающаяся ввысь листва. Аделина оглядывается по сторонам потерянно, одиноко, словно брошенный ребёнок, словно бродячий щенок. Губы немеют, совсем не открываются, руки дрожат. Она делает несколько шагов вперёд, туда, в пугающую неизвестность, не боясь совсем потеряться, не боясь упасть, провалиться, но боясь оставаться на месте том же, боясь остаться одинокой в этом месте зачарованном, зловещем. Она идёт вперёд. Идёт и слышит, как кто-то следует за ней по пятам, но не оборачивается, то ли боясь встретиться лицом к лицу с неизвестностью, то ли боясь сбиться с пути, запутаться ещё больше. Идёт, идёт, идёт. Кругами ходит, даже не осознавая этого, не вертится по сторонам, не кричит, не просит помощи. Лишь идёт. Идёт до того момента, пока перед ней не представляется озеро. Глубокое наверняка, сияющее, да так, что видно этот свет, наверное, с самых верхушек деревьев. А в озере видит Аделина всплывшие трупы: обнажённые абсолютно, с телами изуродованными, сырые уже все, прогнившие. С каждым мгновением, что стоит она на этом самом месте, их всё больше и больше становится. В какой-то момент покрывают они всю гладь водяную, и не видно больше того блеска волшебного, лишь ужас мёртвый. Дыхание перехватывает, будто за горло кто-то хватает, а Аделина пытается вырваться отчаянно, хрипит что-то, отталкивается. И бросают её в воду прямо, к покойникам в ловушку. Аделина хватает воздух ртом, чувствуя, как руки чьи-то блуждать по телу начинают; как тянут, тянут, тянут на дно самое, снова в неизвестность, снова к дьяволу. И она кричит наконец. Во всё горло, едва ли голос не теряя, и вырывается всё. Руки перестают держать на плаву, и она захлёбывается водой, с привкусом трупным. Опускается постепенно на дно, видя, что на глубине мертвецов ещё больше, чем на поверхности. Молится, пытается всплыть, пытается вырваться из хватки, пытается и пытается. И слышит наконец чей-то голос. А затем чувствует, как выволакивают её на сушу. Под ветром мощным, в одежде мокрой, становится холодно, мороз пробирает до костей. Она лежит на траве сухой. Лежит и смотрит на то, как деревья небо полностью перекрывают: может и не ночь была вовсе, а лишь лес этот густой настолько, что не было для солнца места. Рядом садится спаситель её, молча и тихо, отчего не слышит его вовсе Аделина. И не видит. Но благодарна ему от сердца всего. Ветер будто усиливается, и сквозь завывания его слова разобрать можно вполне.

«Помоги нам»

«Спаси нас»

«Ты виновата»

«Теперь выкручивайся»

«Теперь помогай»

Аделина не может слышать этого больше. Аделине плохо, Аделине больно, Аделина хочет, наконец, прийти в себя. Но замирает она, и мысли все её, как только голос спасителя она слышит. Низкий, тихий, точно мужской. И знакомый. До дрожи в кончиках пальцев, до мурашек по телу всему, до самой души знакомый. Она прикладывает все силы, чтобы хотя бы приподняться чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в лицо, но не справляется. И падает. Падает в темноту.

* * *

             Звон чего-то разбившегося заставляет проснуться. Глаза слипшиеся открываются с трудом огромным, а на щеках отчётливо чувствуются засохшие дорожки слёз. Сон свой Аделина не запомнила почему-то, лишь ощущения. Помнила страх, помнила потерянность, помнила отвращение. И помнила голос: почему он казался ей знакомым она не понимала до сих пор. Вспомнив о звоне, на локтях приподнимается, пусть и с тяжестью, еле-еле, осматривает комнату внимательно. Замечает, наконец, прямо у кровати осколки стеклянного чего-то, а также разлитую воду. Вспоминает, что ставила на пол стакан с водой, но не понимает совсем, как умудрилась разбить его. Думать сейчас не хочется вовсе. Аделина встаёт аккуратно, лениво обходя осколки, и идёт в ванную комнату. За тонкой стенкой слышится музыка, что, вероятно, играет у соседей, и девушка сдерживает себя от того, чтобы не прийти в их квартиру, начав ругаться громко, из-за шумов в столь раннее время. И только потом решает она взглянуть на настенные часы, что в коридоре висели одиноко, вот-вот готовясь упасть. Было двенадцать часов. Она опоздала на работу. Снова. Злость, смешавшись с болезненным разочарованием в самой себе, заставляет, уже в ванной комнате, рукой ударить по зеркалу. Слишком много осколков в её жизни, лишь бы время оставшееся на разбилось точно также. Мелкие частицы стекла впились под кожу, не сильно глубоко, но достаточно для открывшегося кровотечения из ранок. Аделина хотела умереть; хотела вернуться в свой сон обратно и захлебнуться там, в воде, не всплыть, не выбраться, не спастись. После сообщения о том, что дело грозится уйти в руки совершенно другого РОВД, стала она более серьёзно и ответственно думать о его скорейшем раскрытии. И опоздание очередное могло означать лишь очередной промах, очередную ошибку. Означать, насколько Аделина бесполезна. Идти больше никуда не хотелось, словно что-то изнутри насильно заставляет остаться здесь, в этой обители боли и страданий. Все мысли раз за разом возвращались к ночному кошмару. Отойти после подобного было тяжело, даже если не запомнилось почти ничего; даже если картинка никак в голове не собирается. Аделина взглядом пустым смотрит на осколки зеркала, лежащие в раковине, а затем поднимает к лицу ладони, вглядываясь и в них. Плюёт на всё, лишь под водой промыв, смывая кровь, и идёт на кухню. Руки садят, болят, каждое движение отзывается тугим дискомфортом. Перекись находится в верхнем шкафчике, около коробочки от печенья, в котором уже давным-давно хранились лекарства. Ещё заражение подхватить ей не хватало. И после этого, всё также в голове ни одной мысли не храня, садится она прямо на пол, смотря на пустую персиковую стену напротив. Аделине очень хочется плакать, но слёз нет; хочется кричать, но голос её не слушает; хочется убежать отсюда, далеко, туда, где не найдут её проблемы, не догонят воспоминания. Но она не может. Не может оставить здесь Лолу в одиночестве; не может бросить Лёшу с его забавным сынишкой; не может уйти даже от Олега с Сашей. Она слишком слаба, чтобы заняться своей жизнью, решить свои проблемы — она раз за разом будет игнорировать тяжёлые душевные раны, что каждым днём всё гноятся и гноятся. Будет лишь покорно следовать судьбе, немо ожидая, что когда-нибудь и ей самой скажут «доверься мне»; скажут «не переживай, я рядом»; скажут «ты можешь открыть мне душу». Будет молчать и ждать, заглушая собственные проблемы чужими, или, как минимум, чем-то менее значительным, чем-то более повседневным. Может и легче так станет? Через пару мгновений рука раненная вновь болью адской, мучительной начинает завывать. Из-за оставшихся под кожей осколков стекла кровь всё продолжала и продолжала идти, постепенно пачкая всю ладонь из-за, скорее, бездействия. Аделина несколько секунд лишь смотрит на то, как алые капли медленно, неспешно капают на кафельный пол кухни, марая белоснежную плитку. По щеке катится слеза, неосознанно будто, ведь как таковой боли физической не ощущала она, заглушая всё мыслями болезненными. Если у неё отберут дело она станет поистине бесполезной. Не сможет забрать Лолу, ведь даже себя будет не в силах прокормить; скорее всего её даже понизят. Не сможет больше жить нормально, зная то, что облажалась, что не справилась. Что ничтожна. Запускает руки в волосы, не волнуясь совершенно о том, что может испачкать себя полностью, и молчит. Не плачет, ведь Аделина не слабая, чтобы нюни распускать. Ничего не делает. Лишь сидит молча, с глазами закрытыми, и думает, думает, думает. Останавливает себя лишь на том моменте, когда понимает, что большую часть мыслей её вдруг занял Олег.

* * *

      Звонок от Алексея, со словами: «Те ребята из другого отделения сейчас у нас. Быстро езжай сюда», был явно совершенно не в тему. Плохо стало Аделине в несколько раз больше, пусть и старалась она себя сдержать, контролировать эмоции свои. Это помогало плохо. Но сделать ничего было нельзя, пришлось на скорую руку, впопыхах, на весу удерживая трясущиеся, израненные руки. Ладонь перевязала, дабы кровь не пошла больше, и вышла из квартиры, так и оставив разбитый стакан и зеркало там, где их осколки с самого начала и находились. Отделение было оживлённым, а возле кабинета Майора Макарова собралась небольшая толпа, то ли ожидая кого-то, то ли попросту подслушивая. Подойдя ближе, Аделина легонько всех растолкала, внутрь проходя поспешно, сразу же взглядом на тех самых ребят натыкаясь. Если она запомнила их имена правильно, то сейчас перед ней стояли Дмитрий и Ирина, всё в таком же амплуа: Дима, с чуть растрёпанной короткой стрижкой из русых волос и в костюме, а Ира с высоким хвостом, вычурным ободком и в чёрном платье. — Не добро пожаловать, — небрежно махнула им перевязанной рукой, проходя ближе к стоящему поодаль Алексею, и тот тактично промолчал по поводу бинтов, пусть и точно их увидел. — Зачем вы тут? — Короленко, — предупреждающе кашлянул Макаров, деревянную поверхность стола прожигая взглядом долгим. Стоящая в стороне Ира улыбнулась. — Спасибо, что оказываете нам содействие. Это дело очень сложное, и я совсем не понимаю, как можно было повесить его на… неё, — глаза с прищуром хитрым, словно лисой она являлась, осмотрели Аделину сверху вниз, оценивая будто. Голова сначала склонилась в один бок, затем в другой, и, в конечном итоге, Ира лишь тихо фыркнула, отвернувшись. — Я прекрасно понимаю, почему у вас не идёт прогресс. Мы можем сделать вам доброе дело и забрать эти убийства к себе, чтобы вы отдыхали, своими проблемами занимались, а не тратили время впустую. — Ира, мы вообще не по этому поводу здесь, — подал голос молчащий до этого Дима, легонько кашлянув в кулак, привлекая к своей персоне внимание. — Наш начальник предложил работать сообща. Может, общими усилиями и получится разыскать столь опасного преступника. Макаров молча думал, в то время как Аделина в своей голове уже сто раз послала обоих со своими просьбами. И, возможно, после «посылания» Димы она почувствовала себя виноватой, ведь парень, что было видно, старается вести себя как можно более учтиво. Это явно был плюс в его пользу, и Ира опустилась в глазах Аделины ещё больше. Та же, в свою очередь, небрежно повела плечами, стараясь в их сторону не смотреть толком. — Мне бы с вашим начальством и поговорить, — вздохнул в конце концов Павел, качая головой, но всё же взмахнул рукой в сторону Аделины, будто немо говоря о том, что они могут приступать к работе. Сам же мужчина устало откинулся на спинку стула, закрывая глаза, без слов и жестов прося оставить его одного. — Значит, теперь мы в одной команде? — улыбается слабо Дима, подходя к выходу из отделения, следя прямо за ускорившей шаг Аделиной. Девушка что-то невнятное мычит, выходя на воздух свежий, прохладный, и тут же вспоминает снова о сне своём. Ёжится, морщится, и бредёт лениво, будто испуганно даже, к своей машине. Дима следует за ней, а за ним — недовольная Ирина. — Так, нет, сейчас я еду домой и отдыхаю, а завтра, или, может, послезавтра, уже разберёмся, окей? — Аделина же садится внутрь, подушечками пальцев поглаживая руль, и сразу же отъезжает, не обратив внимание на то, что Дима хотел сказать ей что-то в ответ. Круглый брелок с наклейкой каких-то фей из мультсериала начал забавно покачиваться на зеркале, словно в такт заигравшей музыке. Подобный жанр Аделине не шибко нравился, но и переключать не хотелось вовсе, сил не было даже для такого лёгкого действия. Голова непроизвольно начала покачиваться в ритм музыки, и со временем девушка даже начала беззвучно открывать рот, якобы подпевая. За весь день впервые на устах улыбка слабая засветилась. Аделина вжала газ, выезжая на оживлённое шоссе, не до конца понимая, куда она едет.

* * *

      Ощущение собственной ничтожности перед величием многократных звёзд заставляло сжаться. Мокрая, не успевшая обсохнуть трава, уже значительно намочила рабочие брюки, которые Аделина переодевать не захотела. Где-то рядом стоял картонный стаканчик из кофейни, с уже порядком остывшим латте. Голова задрана наверх, к небу, успевшему повечереть за время бездумных, бессмысленных скитаний по городу. Целый день мучилась она, пытаясь хоть на что-то отвлечься, на каждый раз в сознание вторгались мысли о работе или о сне ночном. Аделина устала. Устала от того, что много переживает, но совершенно ничего не делает. Это было огромным её недостатком, как думала она сама, но ничего сделать не могла: каждые попытки исправить собственное положение венчались лишь большей неудачей. Постепенно это начинало из себя выводить, заставляя всё злиться на себя, ненавидеть, презирать любые собственные начинания с мыслью «всё равно у тебя ничего не получится». Со временем Аделина смирилась со своим положением, с тем, что неудачницей по жизни является, и занималась лишь тем, что когда-либо у неё получилась. Но сейчас даже это было проблематично — полицейский из неё был, как из булыжника чернокнижник. Дело, что сопроводило бы по карьерной лестнице вверх, помогло бы, наконец, уважать и ценить саму себя, совсем скоро могут забрать. И Аделина снова останется ни с чем. Угнетающие мысли быстро смели все намётки на хорошее настроение, что появились после прогулки в компании самой себя, и поэтому девушка лишь вздохнула тяжело, спиной ложась на траву, не волнуясь ни о чём. Хотелось с кем-нибудь поговорить. Молчание, одиночество — всё это давило в несколько раз сильнее, чем обычно, а раз время посещения в больнице закончилось, заскочить к Лоле у неё не получилось бы. В этот же момент запищал и завибрировал телефон, о новом сообщении оповещая, и Аделина, с неподдельной радостью коей удивилась и сама, поняла, что написал ей Олег. Спрашивал о самочувствии и узнавал, не хочет ли она встретиться. А она хотела, и плевать, на самом деле, с кем. Лишь бы не ощущать этот оглушающий рёв тишины. О местонахождении своём сообщив, Аделина ждать принялась, с удовлетворением подмечая то, что Олег ответил ей сразу же. И, что странно оказалось, приехал он тоже через относительно небольшое время. О наличие машины в семье Шепсов Аделина не знала, но всегда думала, что её нет, раз именно она вечно подвозит на Мие Олега. Услышав шаги, а затем и лёгкий шорох травы, означающий, что на неё сели, на девушку накатило странное чувство дежавю, но ничего похожего она вспомнить вовсе не могла. Устроившись чуточку удобнее, сильнее ощутила влажность, что оставалась на одежде её, и лишь после этого картинки вдруг в голове пронеслись. Вода. Трава. Человек рядом. И… — Ты выглядишь просто ужасно, — голос, тот самый, тихий и низкий, словно мурчащий, раздаётся совсем неподалёку, из-за чего Аделина резко принимает сидячее положение. Это он. Ей снился Олег. Почему, как, зачем — вопросов было куда больше, чем ответов, но она на все сто процентов была уверена. Она слышала его голос. Мурашки пробежали по телу, в то время как сама Аделина молча прожигала взглядом парня рядом, не обратив внимание на то, как поменялся его взгляд. Теперь тот смотрел с вопросом, совершенно не понимая, что происходит, уже начав думать о том, что успел что-то совершить. — Привет, — прошептала неуверенно, хмуря брови, и обернулась в другую сторону, пытаясь переварить всё, что за эти секунды произошло. Это было странно: не были они знакомы настолько, чтобы он во снах к ней являлся, от смерти спасая. Может это приворот какой был? — Всё хорошо? Плохой день был? — Олег кивнул на руку её, на которой бинт был замотан, и с вопросом свёл брови к переносице. — У тебя что-то случилось? Ты скажи, может я помогу. — Зачем? — Что? — взгляд с секундой каждой всё более и более непонимающим становился, и Аделине показалось даже, что тот напрягся, — В каком смысле «зачем»? Ты мой друг. — Мы общаемся всего ничего, а ты зовёшь меня другом. Я ни черта не понимаю. Вы с братом очень странные люди. Зачем я вообще вам вдруг пригодилась? — начинать спрашивать об этом она не планировала вовсе, но произошедшее, что странным до дрожи в коленях ей казалось, заставило говорить абсолютно всё, лишь бы не думать об этом. — Я не знаю, — Олег пожимает плечами, тоже на небо глянув, и начинает пальцами траву щипать, выбрасывая потом её куда-то в сторону. Плечи его были всё также напряжены, а глаза блуждали по мерцающим звёздам. — Я не знаю. И Аделина бы хотела верить, что тот правда не знает этого; хотела бы верить, что всё это лишь стечение обстоятельств такое, и Шепсы никак с убийствами не связаны; хотелось верить, что общаются с ней и вправду по чистоте душевной, а не ради выгоды личной. Аделине бы просто очень хотелось верить, что она может быть не одинокой.