Открой мне душу

По лесенке на убой,

Петь песенки про любовь,

Повеситься на карниз,

Чувствовать себя собой.

* * *

      Твёрдый матрас односпальной скрипучей кровати впивался своими пружинами в спину. За тонкими, как листы цветного картона из детского набора для творчества, стенами слышались достаточно отчётливые женские голоса, что в очередной раз ругались из-за того, кто же из них всё же виноват в проигранном раунде какой-то видеоигры. Аделина нахмурила брови, закрывая ладонями уши, и перевернулась на бок, тут же поморщившись: при движении особо выступающие пружины ещё сильнее врезались в нежную кожу. Прошло только три месяца. Осталось ещё четыре. Аделина тяжело вздохнула, принимая сидячее положение, и окинула ставшую столь ненавистной за три месяца комнату. Ещё три кровати стояло по разным углам, занимая бо́льшую часть свободного пространства, а два больших шкафа занимали и всё остальное. Аделина проследила усталым, сонным взглядом за пролетающей по тёмной комнате божьей коровке, что выглядела как из мира сего, словно поблескивая красным свечением. Она врезается в оконное стекло, упав на спину на подоконник и начав бешено мотать лапками, пытаясь подняться и взлететь. Аделина тут же поднимается на ноги, махровыми фиолетовыми носками ступая по не так давно помытому голому линолеуму, — неужели им так жалко денег на небольшой коврик? — и подходит к окну, кончиком указательного пальца переворачивая божью коровку в нормальное положение. — Бедная. Окна закрыли, и ты улететь не можешь, да? — девочка грустно поджимает губы и приоткрывает форточку, поднося палец, на котором уютно примостилась букашка, ближе к свежему воздуху. Божья коровка, ветерок ночной почувствовав, тут же взмыла в воздух, испаряясь в лёгком тумане. Аделина вздохнула. Через четыре месяца и она сможет точно также прорваться сквозь оковы и покинуть затхлые стены серого детского дома. Одна из кроватей, что возле окна находилась, противно заскрипела — это её хозяйка недовольно перевернулась на другой бок и посмотрела еле открытыми глазами на нарушительницу её спокойствия. Аделина поняла всё без слов, извиняюще улыбаясь и, обратно закрывая окно, села на свою кровать в позу лотоса. Настенные часы в тёмно-синей пластиковой рамке тихо тикали, перекатывая свои стрелки уже глубоко за час ночи. Почему соседские девочки до сих пор не ложатся, — а если быть точнее, то почему дежурные и воспитатели всё ещё не отругали их, — оставалось загадкой, но их голоса, ставшие, наконец, более тихими и расслабленными (видимо всё же решили свой спор), не давали полностью погрузиться в самобичевание. Четыре месяца. Ещё около четырёх месяцев и Аделина, следуя за божьей коровкой, вылетит на свободу, вместе с младшей сестрёнкой. Она уже пообещала и ей, и самой себе, что после совершеннолетия тут же возьмёт над девятилетней Лолитой опекунство. Больше ведь не осталось никого. Вот и приходится двум девочкам проживать этот год в детском доме. Холодном, незнакомом, недружелюбном здании, окружённом разноцветным, высоким забором. С работающим раз через раз отоплением, с ворчащими и ненавидящими детей уборщицами, с пресной и холодной манной кашей на завтрак. Почему в фильмах детские дома показывают иначе? В кинематографии скорее санатории идут, да и то американские — сплошной обман. Аделина поморщила нос, с большим трудом сумев удержать слезу, что так и норовила скатиться по её лицу. Не время сейчас плакать, лишь соседок по комнате разбудит. Дверь, на удивление беззвучно, приоткрывается, пропуская в комнату тонкую полосу жёлтого света, исходящего из коридора. Сквозь щель просовывается небольшая девичья голова, с большими и грустными глазами. — Адель, ты спишь? — голосок тоненький, тихий-тихий, и дрожащий. Аделина по тону поняла, что её младшая сестрёнка вот-вот расплачется. Она вздыхает и тут же подскакивает на ноги вновь, стараясь быть как можно тише. Подходит к Лолите, что такой маленькой и хрупкой казалась, и садится перед ней на корточки. — Не сплю. Что случилось, милая? — шепчет настолько тихо, насколько это возможно было, и берёт небольшую, аккуратную ладошку младшей сестры в свою руку. — Мне кошмар приснился. Я так испугалась, и сразу сюда прибежала. Меня не видел никто! — губы её чуть дрожат, но Лолита держится стойко, и не даёт солёным слезам испортить милое личико. — Можно я с тобой посплю? Всего один разочек, честно-пречестно! Аделина улыбается — разве может она отказать? Кажется, у неё даже выбора как такового и нет вовсе. Лишь улыбается мягко, за ручку сестрёнку потянув, и ложится вместе с ней на свою кровать. Обнимает, в одеяло тёплое кутает, и бережно целует в лоб, пригладив чёрные, чуть лохматые волосы. От воспитателей завтра, наверное, попадёт.

* * *

      Просыпаться от кошмаров куда более приятно, чем от воспоминаний из прошлого. Все былые ощущения нагрянули на Аделину вновь, будто бы возвращая её в семнадцатилетний возраст. Тело крупно дрогнуло, и она даже думала, что вот-вот расплачется, как тёплые, мужские руки мягко прижали её ближе. Точно. Вчера они с Олегом заснули в одной кровати — официальных слов и предложений о начале отношений не было ни с его стороны, ни с её, но обоим это казалось слишком очевидным, чтобы произносить вслух. Тоска отпрянула, уступая место комфорту и уюту. Не время зацикливаться на прошлом, когда в настоящем та ещё неразбериха. — Рота, подъём! — в комнату на полной скорости, видимо разогнавшись до этого, въезжает Лолита на своей неизменной серой коляске, наловчившись с управлением до такой степени, что никакая помощь ей теперь не нужна. Она врезается в деревянный каркас кровати и, сложив на груди руки, с прищуром смотрит на старшую сестру и их гостя. В ответ раздаётся раздражённое бормотание из едва ли русских слов, и Лолита недовольно цокает языком, закатывая зелёные глаза. Аделина, кстати, спрашивала про причину покраски её волос, и Лола ответила, что это лишь потому, что «к цвету глаз прикольно подходит». Сейчас же от кислотно зелёных волос, что при первой встрече доходили до плеч, осталась лишь бо́льшая половина, теперь касаясь груди. Аделина пытается что-то внятно сказать, но вместо этого лишь приподнимает голову, заспанными и красными от усталости (и слёз) глазами смотря на свою младшую сестру. Лолита невинно, но широко, как кот наевшийся сметаны, улыбнулась. Олег, что тоже проснулся из-за образовавшегося шума, приоткрыл один глаз. — Всего навсего выполняю роль будильника. Адель, тебе на работу. Олег, тебе… без понятия куда, но не спи, я запрещаю, — Лолита хмыкнула, положив ладони на колёса инвалидной коляски, и достаточно умело развернулась в сторону открытой двери из комнаты. С громкими возгласами «За Хогвартс!» и «Авада Кедавра» она выехала в коридор и, судя по громкому звону, что-то разбила. Аделина раздражённо промычала, пряча лицо в ладонях, но уснуть себе не дала — Лолита была права, ей нужно идти на работу. Горе горем, но дело-то не раскрыто ещё, и, судя по активным действиям маньяка, следующим его шагом может быть ещё чего похуже. Аделину передёрнуло. Воспоминание о том, как именно её сестра попала в эту коляску, заставило её подскочить и принять сидячее положение. Она не может допустить этого снова. — Хэй, тише, — следом поднялся и Олег, что ладонью мягко провёл по её спине, и Аделина, как кошка, прильнула ближе. — Мне поехать с тобой? — Нет, не нужно. Спасибо, — она хрустнула пальцами правой руки и скинула с себя, и с Олега заодно, одеяло, тут же поёжившись из-за ветра, обдувшего ноги. — Это много значит для меня, правда. Но тебя, наверное, уже Саша заждался. — Ох, поверь мне, нет. Он только и ждёт когда я съеду, — Олег усмехнулся и, перед тем как подняться на ноги, оставил слабый, невесомый поцелуй на чужой макушке. Аделина не смогла сдержать нежную улыбку. Сколько они знакомы? Месяц? Наверное, срок не так и важен, если люди чувствуют нечто подобное, да? Аделина, вслед за Олегом, поднялась на ноги, поправляя на себе длинную футболку с мультяшным изображением Микеланджело из Черепашек-Ниндзя, и на ходу собрала растрёпанные тёмно-русые волосы в низкий, неряшливый хвост. Лишь когда взгляд её упал на стопку бумаг на прикроватной тумбе, до Аделины дошло, сколько всего она должна будет сегодня сделать. — Вот чёрт, — тихо прошипела она, недовольно сморщившись, но постаралась снова не вгонять саму себя в уныние. И без того внутри было чересчур пусто, так что любые негативные эмоции бы точно вызвали какую-нибудь истерику. Она постаралась вздохнуть и улыбнуться. — Ладно, нам пора спасать Средиземье. Пошли, Леголас. Олег в ответ иронично улыбнулся уголками губ и приподнял вверх одну бровь, всё же идя вслед за Аделиной из спальной комнаты. Он хотел было промолчать, но всё же усмехнулся и, по-доброму покачав головой, добавил: — Всегда за тобой, Тауриэль.

* * *

      На свободное место на столе приземляется картонный закрытый стаканчик, с размашистым именем «Аделина» чёрным маркером. Девушка тут же подняла голову, перестав перебирать стопку бумаг и, с сияющими от благодарности глазами, посмотрела на своего коллегу, что этот кофе ей и принёс. — Карамельный маккиато, всё как ты любишь, — раздаётся тихий смешок, а затем Алексей весело подмигивает своей подруге, присаживаясь за стол рядом с её стулом. Аделина тут же хватает стаканчик кофе, делая глоток горячего напитка, и блаженно закрывает глаза. — Храни тебя господь, Лёх! Я думала, что помру либо от скуки и сонливости, либо от того варева из кофейного автомата сверху, — Аделина улыбается ярко и искренне, тут же почувствовав себя на пару десятков процентов лучше. Алексей в ответ лишь смеётся, рукой машет, мол «да ладно, чего уж там», и приступает что-то печатать на своём компьютере.       Аделина долгим взглядом прожигает пустующий стол, на котором всё ещё лежали все маленькие вещички и фотография. Больно. Больно осознавать, что никто больше не отмажет тебя перед начальником после очередного опоздания; никто не купит кофе да чего-нибудь перекусить, если ты пришла на работу сонная, усталая и явно голодная; никто не поможет, не поддержит в ситуации когда ты, казалось бы, неправа. Ведь Алексея больше не было. Аделина с трудом сдержала в себе слёзы, молча отодвигая стул и присаживаясь на него, окинув тяжёлым взглядом разбросанные в беспорядке вещи и бумаги на нём. Тяжёлый вздох вырывался из её уст, и она начала медленно, не спеша, всё сортировать. Рядом кто-то встал, загораживая сияющее через окно солнце, из-за чего на стол тень легла. Аделина немного лениво подняла голову, взглядом сталкиваясь с Димой. Он выглядел грустно, виновато, хлопал глазами, как маленький щенок, и поджимал губы, не решаясь что либо сказать. — Мне жаль. — Не нужно, — Аделина вздохнула, покачав головой, и собралась было сказать что-то ещё, как Дима перебил её. — Я не только про Лёшу. И про флешку. Я ведь правда не отдавал её Ире, даже новую тебе купил, — парень чуть неловко почесал затылок, залезая второй рукой в карман брюк и доставая от туда флешку. Конечно, она была другая, не точно такая же. Эта была красная, с жёлтой молнией. — Спасибо, Барри, — Аделина усмехнулась, пусть и вышло немного натянуто и печально, но всё же приняла флешку из рук Димы. Тот, кажется, даже облегчённо выдохнул. Покрутив подарок, — если его можно как таковым назвать, — в руках, она позволила себе слабую улыбку, убирая её в выдвижной ящик стола, а затем снова посмотрела на парня рядом. Дима топтался на месте, будто бы желая сказать что-то ещё, но не находя в себе сил. В конечном итоге он пододвинул чей-то стул ближе к столу Аделины, присаживаясь на него, и потёр друг о друга ладони. — Адель, я знаю, как тебе сложно. И я не враг тебе, честно. Я… стараюсь быть хорошим другом, — он говорил тихо, прожигая взглядом деревянную поверхность стола, и свёл на переносице брови. — Я хочу помочь тебе. Мы с моей супругой можем оформить попечительство над Антоном. — Супругой? — Аделина прозвучала удивлённо, будто бы только это из всего предложения она и услышала, и наклонила вбок голову. Конечно, с Димой они не были близки, но она даже не догадывалась, что он уже мог находиться в настолько серьёзных отношениях. — Да. Свадьба должна быть скоро, — он приподнял уголки губ в улыбке, с вопросом глядя на Аделину исподлобья, словно не решаясь полностью поднять голову. — Я… не знаю. Это сложное решение. Уверен, что хочешь обременить беззаботную жизнь заботой о пятнадцатилетнем подростке? — её голос стал чуть тише и она, будто бы неосознанно, обернулась через плечо, глянув на улыбающегося через стеклянную рамку для фотографий Алексея. Одобрил ли он подобное? Хотел бы, чтобы сама Аделина заботилась о его сына, или был бы не против кого-то другого? — Адель, всё хорошо. Мы справимся. Тем более Антон знает меня, я не совсем чужой ему человек, — даже несмотря на достаточно шумную обстановку вокруг было возможно услышать, как Дима сглотнул вязкую слюну. Невооружённым взглядом было видно, что он волновался. — Я… Хорошо. Ладно. Обговорим детали после работы, хорошо? Нужно будет звонить в органы опеки и все дела, да и вообще… — Не переживай, всё в порядке, — Дима перебил её, мягко улыбаясь, и поднялся на ноги. Он склонил голову то ли в кивке, то ли в поклоне. — Всё наладится. С этими словами парень отошёл от рабочего места Аделины, оставляя её в одиночестве, и девушка откинулась на спинку своего стула, покрутив между пальцами обеих рук синюю шариковую ручку. Она доверяет Диме. Это она поняла почти сразу и, сказать честно, даже не злилась на него за ситуацию с флешкой. Скорее она злилась на Иру, пусть и теперь отчасти понимала её. На одну проблему меньше, да? Всё наладится.

* * *

      — Жертвенный костёр? Это звучит… логично, — Ирина Игнатенко стояла у стола Аделины, нагнувшись ближе к изображению на компьютере и сложив на груди руки. Её серьги в виде змей на ушах колыхнулись и едва ли не ударили Аделину по щеке. — Боги, вот мы и тупые. Молодец, Короленко, это намного больше, чем то, что было у нас раньше. — Правда непонятно, что это нам даёт. Мы и раньше знали, что это ритуальные убийства какому-то богу в индуизме. То, что это Агни́ не сильно много проясняет, — Аделина же звучала скептически, проводя ладонью по своему лицу. Она потратила несколько часов на сопоставление всех имеющихся у них данных, выйдя на то, кому конкретно эти жертвоприношения делались. И всё же что-то да не сходилось. В индуизме Агни был не злым богом, а даже наоборот, дарующий людям блага и защищающий от демонов, голода и нищеты. И всё же пункт о «жертвенном огне» врезался в мозг как ничто другое. Было ясно, что их убийцы вряд ли приехали из Индии, ведь перетолковали абсолютно всё на свой лад. — Агни принимал как блага молоко и семена, но никак не сожжённые людские тела, — приподнял бровь Дима, прожигая взглядом страницу Википедии на ноутбуке своей коллеги. — Ничего другого нет. Как сказал Антон, наши маньяки просто «кучка поехавших хиппи», которые, видимо, даже не удосужились разобраться кому им подношения делать, — Аделина закатила глаза, пролистав страницу чуть ниже, и склонила голову вбок. — «…ритуалы, дарующие бессмертие исполнителю». Так наши маньяки ещё и бессмертными стать хотят. Может поэтому они так бесстрашно крутятся здесь? И Ира, и Дима согласно кивнули, поддерживая предложение Аделины. Сама девушка устало прикрыла глаза и уже как по привычке, сжала в ладони золотистый крестик на груди. Это помогало успокаиваться. Аделина не верила, что «сам Бог дарует спокойствие», но она верила в самовнушение. — О! Фестиваль Красок Холи тоже связан с Агни! Я помню, как мы с братом в детстве красками обмазывались, пересмотрев мультиков об этом фестивале, — Дима то ли попытался развеять атмосферу, то ли просто поделился воспоминанием, но всем троим, почему-то, и вправду стало чуть свободнее на душе. Будто бы эти зверские убийства лишь часть карнавала, вслед за которыми пойдут танцы и песни. К сожалению, это было не так. И если они не приложат максимум усилий, то у них, во-первых, заберут дело, если и не звание сразу, а во-вторых, может случиться чего похуже. Намного хуже. Аделина провела кончиком языка по нижней губе, прищурив глаза и вглядываясь в чёрные буквы на белоснежном фоне страницы Википедии. Она словно старалась отогнать все строчки в сторону и открыть тайный проход, который бы обязательно открыл все ответы на вопросы. — Индуизм… Индия… Хиппи… — под нос себе бубнила девушка. Она неожиданно и достаточно резко хлопнула по столу, второй рукой прикрыв рот ладонью. — О боже, нет. Я идиотка. Дима с Ирой тут же вопросительно посмотрели на коллегу, нахмурив брови и ожидая её объяснений. Аделина положила локти на стол, пряча в ладонях лицо, и что-то раздражённо промычала. — Мой отец… Он пришёл ко мне домой в странной одежде, будто он бродяга какой-то, от него воняло алкоголем и чёртовыми благовониями! Он даже сидел уже, и он свалил ночью куда-то, и он… — Аделина подскочила на ноги, схватив со спинки стула лёгкую куртку, что накинула поверх рабочей формы. Она выглядела одновременно разбитой и довольной. За окнами сверкнула яркая молния, дождь, что раньше казался небольшим и незначительным, полил как из ведра. Аделину это мало останавливало. Она подхватила свою сумку, забрав мелкие личные вещи на столе, и быстрым шагом направилась к выходу из участка, слыша, как за ней идут Ира с Димой. Двери открылись, но Аделина на улицу не вышла. Она остановилась как вкопанная, глаза расширив от удивления, и даже сделала один шаг назад. По обе от неё стороны встали её коллеги. Дима нахмурился, положил руку на рукоять пистолета в кобуре под пиджаком. Ира с подозрением прищурилась. На улице, где-то около деревьев, рассаженных на территории полицейского участка, вновь сверкнула молния, освещая дрожащий женский силуэт. Мария, их уборщица, что в последнее время стала намного тише и менее активной, а в последние два дня и вовсе не приходила на работу, стояла вся промокшая, убирая влажные пряди каштановых волос с лица. Она выглядела испуганной, даже очень. Её плечи дрожали, как и руки, а на щеках были то ли дождевые капли, то ли слёзы. Обычная униформа уборщицы на ней вся пропиталась водой, но также на ней можно было заметить мелкие пятна крови. Она была не её. — Он… Роман, он… — её голос был тихим и дрожал. На правом запястье, под увесистой фенечкой из красных, жёлтых и оранжевых ниток, виделись синяки. — Это был он. И... И это была я.