Кошочка

Предзащита наступает слишком внезапно для людей, которые два месяца жили вымучиванием из себя диплома. Когда пишут дома вместе, больше, конечно, отвлекаются и угорают над найденными видео или мемами, Антон потягивает пиво, Арсений — компот, они ютятся то на диване, то на кровати, раскидывая распечатки с правками и собственные конечности по покрывалу. Иногда к ним даже присоединяются Дима или Серёга (который всё же правит купленный экземпляр под свой стиль), но тогда на написание диплома это походит совсем мало. Всё чаще вслух звучит нытьё, как же лень этот диплом писать, и кто вообще эти SWOT- и SNW-анализы придумал, возможно, это средневековая пытка для вступления во взросление или тест на терпилу для будущего просиживания жопы в офисе. Даже Шастов день рождения проводят тихо и вдвоем, как пенсионеры, не поленившись только заказать пиццу. У Антона из-за диплома совсем нет настроения на студенческую традиционную попойку, и мысль о том, что во всём этом хаосе будет присутствовать такой хрупкий Арсений, заставляет его нехило нервничать — в Антоновой голове хрупкость и маленькость Арсения прямопропорционально увеличивается каждый день с завидной катастрофичностью. Как-то неожиданно приходит такое взрослое осознание. Арсений в свою очередь тоже на празднике не настаивает, зато разрушает половину кухни и готовит что-то похожее на торт. Последнюю неделю до предзащиты Арс даже не покидает квартиру, окопавшись в кругу подушки-кренделька в углу дивана, как породистый и очень надменный кот, и терзая клавиатуру и ворох старых копий диплома с карандашными правками дипрука. Антон на свои смены исправно выходит, но под поддерживающий помпонинг начальника и коллег больше правит цифры и статистику в своём файле, чем работает. В последнюю ночь перед универом почти не спят — пролистывают работы друг друга, пытаясь незамыленным взглядом оценить масштаб трагедии. Арсений постанывает устало и трёт глаза — от ноутбука у него постоянно болит голова. Антон спасает его ласковым массажем висков и поцелуями в лоб, трескаясь, как наледь на луже, от счастья и самомнения. Утром, мрачные и невыспавшиеся, едут в универ, Антон перемалывает в голове, что третья часть больше похожа на кусок говна на лопате, чем на экономические расчёты, а Арс нервно теребит сумку с ноутом и пялится в телефон, иногда вставляя рандомные ремарки из серии «бля, у Окса почти двести страниц, а у меня едва сто шестьдесят», «я скинул пару анализов управляющему, он ржал до соплей, какой хуйнёй мы маемся» или «пиздец, как хочется кофе, я помру сегодня». Арсений уходит к своему дипруку, Антон в аудиторию к своему. Позитивный настрой, витающий в их маленьком мирке во время написания, испаряется окончательно — Виктор Андреевич скептически листает панически распечатанные полчаса назад свежие листы диплома, вздыхает, снова чиркает по абзацам. — Антон, ну лучше, чем скидывали неделю назад, но всё равно сыро. Вы в будущем чем планируете заниматься? — Я уже работаю там, где практику проходил, — не без гордости говорит Антон, но глаза у дипрука такие печальные, словно он хочет попросить Антона никогда не соваться в эту сферу и завязать с людьми, бизнес-планами и менеджментом, как таковыми. — Понял вас. Давайте, попробуйте подкорректировать выводы, ну и по два-один у вас перепутаны колонки, по сути, вы рассматривали неверно, так что тут придётся почти всё переделать… Белый шум. Когда же это всё кончится, а. *** Арсений аналогично замученный. Ещё и жара такая, что он весь мокрый, но упорно не расстаётся со своими толстовками — говорит, что не хочет пока посвящать в своё положение преподавательский состав. Но по приезде домой всё равно предлагает прогуляться до парка, потому что ходить надо, а оплывшая талия и наметившийся жирок — «быть беременным и быть жирным — разные вещи, Шаст!» — бесят Арсения до тошноты. Антон на всё согласен, лишь бы не оказаться в условиях, располагающих к написанию диплома в теории (на практике таких условий нет, Антон это знает не понаслышке). Да и в парке не так жарит, можно купить воды и мороженое, которое Арс всё равно схомячит, легкомысленно положив на недавний спич о талии и жире. Потому что «я хочу ебучую мороженку, Шаст, иди нахуй». Ещё Арсений липким взглядом провожает дверь в кофейню, и Антон показательно кидает в корзину на ОЗОНе декофеиновый Jacobs. В глазах Арсения всё счастье мира и немного сверху. Альфа мурчит в предоргазме. Они неторопливо исследуют тропинки парка, избегая шумных аттракционов — голова гудит у обоих, — методично присаживаясь на каждой второй лавочке, когда Арсению совсем тяжело становится идти. Антону ещё курить хочется смертельно, но рядом с Арсением он себе это делать запрещает. Антон ловит чужие прохладные пальцы в воздухе и думает о том, что диплом на данный момент не так и важен перед открывающейся перед ним совсем другой дверью во взрослую жизнь. *** Просыпается Антон от невнятного шебуршания и стона. С трудом разлепляет глаза — Арсений сидит, нависая над своими ногами, и тихонечко ноет. Антон укладывает руку на острые лопатки, чувствует, как вздрагивает напряжённая спина. — Арс, ты чего? — горло, как наждак спросонья. — Судорога. Больно-то как, до сих пор проходит, сука… — скулит Арсений, и Антон понимает, что тот стискивает руками голень, давя и наминая икру. — Чем помочь? Вызвать скорую? — Шаст, на судорогу в ноге? Серьёзно? — вот теперь Антон Арсения узнаёт — сучливый и ироничный, улыбается вымученно и глазами сверкает. — Да я на любой твой чих уже готов, — а это правда. И форумы для беременных ни черта не помогают, а только укрепляют паранойю Антона и его страхи перед неведомой хтонью под названием «у меня внутри человек, и я не про секс». — Доктор сказала, это нормально, частенько бывает при беременности. Магний попить надо вроде, завтра почитаю. Третью ночь сводит, больно — звиздец просто… — Дай сюда, — шепчет Антон, придвигает к себе страдающую конечность, самого Арса нежно, но настойчиво откидывает обратно на подушки, а сам начинает лёгкими массирующими движениями гладить ногу. Арсений тихонько ойкает и дёргается на особо сильных нажатиях, но Антон неумолим — он в школе занимался футболом, что делать с ноющими мышцами он ещё помнит. Арсений послушно подставляет и вторую ногу, процесс превращается в массаж, а Антон погружается в действие всецело, откинув сон. Он гладит икры, поднимается к коленкам, очерчивает пальцами бёдра, слегка вздрагивающие под лёгкими касаниями. Арсений не спит, внимательно следит за каждым движением, не говорит ничего ни про время, ни про отсутствие необходимости этой ласки. В голове крутится осознание — да, вот так и должно было случиться. Они вместе, они в одной кровати, Арсений ему доверяет, Антон заботится о своей будущей семье, и среди ночи можно проснуться и всё равно дарить друг другу любовь. О чём думает Арсений — непонятно. Во мраке спальни только слышно его дыхание — немного сбившееся, видимо, Антон уже близко подобрался к внутренней части бедра, и массаж уже всё меньше похож на помощь, всё больше — на прелюдию. Запахи снова смешиваются — горчит усталость, оседает сладостью нега, кто сказал бы раньше, что человек способен различать столько вкусов у омеги — Антон бы не поверил. Да и до сих пор не верит. Просто Арс особенный, это было понятно уже давно, когда от этой наркотической зависимости стало невозможно отказаться даже на расстоянии. От такого не лечат. Арсений поддаётся на ласку, притягивает к себе, мажет губами по виску, ногтями царапает между лопаток — кажется, ночь, и они спали,— такой отзывчивый, такой нежный и мягкий, без своих обычных резких и пламенных движений. Такой домашний. Антон тоже не спешит погружаться в страсть, водит кончиком носа по арсеньевскому лицу, руками прикасается везде — особенно к животику, который уже больше месяца не даёт ему покоя в этой квартире и определённо стал гораздо больше, словно каждый сантиметр объёма талии щёлкает в ухе кликером. Арсению не нужны слова, чтобы выражать чувства — они все на кончиках пальцев, в целомудренных поцелуях, в горячем дыхании, в пульсации крови под ладонью. Он обнимает всем своим естеством, Антон чувствует его через темноту, целует слепо в лоб, в веки, за ушами. И вся эта нежность, всё это нерастраченное счастье группируется в горле, можно сделать лучше, можно сделать ближе, можно сделать наконец так, как надо. — Выходи за меня? — выдыхает Антон в губы Арсению и даже немного щурит глаза от собственной смелости. Сердце подбирается туда же, к горлу, и молотит так, будто готово вырваться прямо через кожу. Танец пальцев на спине замирает. Глаза напротив тоже. — Антон… Не с такой интонацией люди говорят «да». — Что? — Антон всё ещё верит в лучшее, кладёт руку на Арсову челюсть, ведёт пальцем по губе, спускается ниже и гладит напряжённую шею. — Ты так и не понял ничего? — расстроенно говорит Арсений, убирает руки и пытается себя ими приобнять — снова закрывается, снова прячется, даже ноги немного к животу подтягивает. Антон отстраняться не хочет, но руки с сожалением убирает и послушно кладёт на колени. — Да что я не так сказал? Поторопился? Я могу красиво всё сделать, кольцо купить… Арсений пытается прижаться к собственным коленям, но живот явно не способствует упаднической позе из учебников маленьких девочек на подоконниках. Приходится просто стискивать лодыжки вытянутыми руками. — Да не будет у нас долго и счастливо. Я же шлюха, Антон. Не губи ты свою жизнь. Антон проглатывает вуалированный, но явный отказ и сосредотачивает внимание на очередном приступе самобичевания. — Завязывай, Арс, было и было. Сейчас же по-другому всё, — растерянно бормочет Антон. — А если что-то изменится после рождения ребенка? Вдруг у меня не получится? Это… Иногда это сильнее меня. Я словно бракованный! Больной какой-то. Антон, ну как ты меня к маме приведёшь? Что ты ей скажешь? Как она смотреть тебе в глаза будет? Не для гулящей омеги тебя растили. Ворох вопросов хоронит под собой: Антон не знает, что Арсению сказать. Не врать же, что тот справится и изменять больше не будет — за других решать себе дороже, однажды он уже так за них решил. А мыслесплетение в голове Арсения вообще бьёт все рекорды. Антон может только пожалеть его потенциального психотерапевта, самому ему до таких мозговых баталий далеко и на санях по траве. — Я до родов воспользуюсь твоей добротой, но потом, как пособия получу, оставлю тебя в покое, — финалит ножом в сердце — то самое, в горле — Арсений, бурча в коленки. — А ты меня спросил, надо ли оставлять меня в покое… У Антона только что было всё — и тепло, и любовь, и семья в перспективе. Почему он не может держать язык за зубами и вечно всё усложняет? Арсений ему прямо сказал, что боится всех этих признаков контроля и привязки, а Антон, как баран, тянет узду на себя, желая как раз больше контролировать и привязать к себе. Так гляди тихой сапой бы и дальше жили в подвешенном состоянии, а теперь Арсений намерен сбежать, как только появится возможность. И только его бедственное положение удерживает рядом. — Я… На диване посплю сегодня, хорошо? — зачем-то сохраняя вежливость, говорит Антон, его душит собственный дебилизм и Арсова уверенность в собственной слабости и «бракованности», ему бежать хочется, словно соседняя комната способна уберечь его от этого воза. А ведь он всё равно его с собой потащит. — Конечно. Антон…? — Арсений смурно разглядывает свои ноги, которые только пять минут назад были в плену горячих Антоновых ладоней, и сердце из горла совершает полёт прямо вниз, как на лифте с оборванными тросами. — Да?! — надежда — штука страшная. Её не придушить никакими болезненными словами. — Прости. Ну да, ну да. *** Всё утро Антон упорно делает вид, что ночью ничего не произошло, а он сам не проснулся на диване без спины и с гудящим чаном вместо головы. Арсений подыгрывает ему с успехом, разве что дольше обычного молчит перед ответом и залипает взглядом в пространстве. — Во сколько у тебя встреча? — Антон спрашивает так, будто не знает всё расписание наизусть: в двенадцать в универ с правками диплома, в четыре больница, в восемь в бар. — В двенадцать, — тихо дублирует его мысли Арсений. — Я могу сам доехать, если ты не выспался. Самостоятельный какой. «Есьли ти нье висьпалься» голосом Дейнерис из мема повторяет сознание. — Нормально всё, я отвезу. Будешь ещё по маршруткам толкаться, от тебя пахнет за версту, — у Антона голос такой, будто он Арсения обидеть хочет, но на самом деле периодически усиливающийся запах желания (а гугл говорит, что так организм беременного одинокого омеги привлекает к себе пару) больше повергает в эйфорию, чем вызывает негодование. — Это только для тебя так пахнет, — неуверенно говорит Арс, но Антон его прерывает на половине. — Сильно — возможно, но другие альфы тоже начали реагировать. Даже Димка признался, что ты начал привлекательно для него пахнуть, а он меченый! Арсений немного алеет скулами и отпивает чай из кружки с видом, лишь бы занять руки и рот. — Попробую подавители у врача спросить. — Никаких подавителей, Арс! Они на гормоналку херово и так действуют, а в положении вообще жопа. Хотя бы этим себя не травмируй. Аргумент засчитан, Арсений пыхтит в чашку, не придумав ничего в ответ. На самом деле ответ есть у Антона, гугл всё-всё ему рассказал, и он уверен, что Арсений тоже прекрасно осведомлен о возможности притупить и запах, и гормональные всплески — метка альфы. Но предлагать её он теперь точно не будет. Не после вчерашнего разговора. Антон теперь боится передавить, чтобы Арсений прямо завтра не съехал. С него станется и вернуться к торчку-набору-букв, и ночевать в баре на диване. — Ты готов? Мне только в спортивки и кроссовки прыгнуть, — наигранно весело говорит Антон, со звяком швыряя кружку на грязные тарелки в раковине. Арсений вздрагивает и заторможенно кивает. — Ноут соберу на всякий. *** Пусть Арсений и не просил его ждать, Антон ждёт. Он конченый, и на этом всё. Свою манию альфьего контроля он признает нехотя, но неукоснительно и бесповоротно. Так что Арсу с его фобией точно надо бежать, сверкая пятками, пока Антон его на цепь не посадил. И всё равно ждёт. Правда не как альфа, а как самый настоящий Хатико. Арсений уже минут десять как написал, что они закругляются, но всё не выходит. А потом ещё просит купить воды. Антон лениво осматривается вокруг — ближе к лету ларьки около универа превращаются в металлолом. За неимением нормальной выручки вагончики или бросают до осени, или отвозят в места поприбыльнее. Единственный ларёк торгует только соком и газировкой, Антон смотрит на выбор скептически и решает купить воды в автомате на первом этаже родного корпуса. Заодно и Арса встретит. Пустынные коридоры всегда завораживают — непривычно, странно. Несколько студентов болтается у окна, навстречу выходит кучка только что отстрелявшихся с сессией младшекурсников. В остальном — тишь да гладь, которых не застанешь в учебное время. Автомат старый, как ковёр на даче, со скрипом отпускает бутылку из спиральки, Антон прижимает прохладный пластик ко лбу — хорошо. Этаж хоть и первый, но Антону глючится запах Арсения — так он ему под кожу уже въелся. Вряд ли такое возможно, на таком расстоянии и не в течку, но Антон всё равно уверен, что шлейф оставил именно Арс. Антон шлёпает до аудитории неспешно, как бы идёт навстречу, проверяя телефон у каждого подоконника: новых сообщений от Арсения нет, зато вот запах определенно усиливается. И какой же он… охуенный? Это уже не привычная нежность беременности или желание защиты и покровительства. Это стойкий, пряный запах возбуждения, от которого моментально тяжелеет в яйцах и в голове воет дурниной Альфа. Пожалуйста, пусть это будет не Арс! Антон рыскает глазами по кабинетам, он не помнит номер аудитории, где принимает их препод по аудиту — тот самый дипрук Арсения — но запах ведёт куда-то в конец коридора. Пожалуйста, пожалуйста… Собственный Альфа внутри ещё и подкидывает осознание — дипрук вполне молодой альфа, едва за тридцать пять, беснуется на поверхности первобытное — конкурент! А Арсения Антон вчера точно обломал на самом интересном своим «своевременным» предложением. Антон уже мокрый весь — и от волнения, и от июньской жары, и от неожиданного возбуждения. Это же Арсений. Точно он. Только он на Антона так действует. Всегда он. — Да будто в первый раз, Арсений. Тебе же больше, чем мне, надо… — Антон слышит гнусавый голос препода ещё до того, как застывает перед дверью. Это не дежа вю, это уже какой-то ебучий день сурка. Дверь. Запах похоти. Арсений. Невнятный стон. Антон открывает дверь. *** Арс встрёпанный весь, красный, в перекошенной одежде и со спущенными до середины бедра штанами. Павел Как-его-тамович держится за нос и влажно хлюпает себе в ладонь. Оба синхронно поворачивают головы на Антона, Арсений тут же кидается к дверям и ныряет за Шастово плечо. — Сказал бы, что у тебя есть альфа, я же не животное, — обиженно бормочет дипрук, рассматривая свою ладонь и капая кровью на пол. — Я сказал! Вы же не слышали нихера! — рычит из-за спины Арсений, шурша одеждой. — От тебя пахнет так, что крышу сбивает, — оправдывается оппонент, пока Антоновы брови летят куда-то под чёлку. — Вы меня чуть не изнасиловали! Если бы у меня не было сегодня до жопы планов, я бы уже звонил в полицию! — кажется, в Арсении включается базарная бабка, которой он безуспешно (во всяком случае для Антона это очевидно) пытается прикрыть уже угасающую панику. Преподаватель смотрит на Арсения виновато, словно очнувшись от дурмана, хотя Антон всё равно различает враждебный для него запах — чужое альфье вожделение. — Я приношу свои извинения, Арсений, это больше не повторится, — всё ещё гнусаво говорит он и отворачивается к столу, посчитав диалог законченным. Арсений, в принципе, того же мнения, поэтому хватает Антона за руку и тянет из аудитории принудительно, второй рукой приглаживая бардак на голове. *** — Что это было? — голос только сейчас прорезается, в машине, хотя спросить можно было ещё на выходе из аудитории, да куда там, как только зашёл! Но диссонанс в голове и нарастающий страх повторения ситуации настолько выбил из колеи, что Антон только сейчас весь пазл собирает по крупинкам. — Едь, — вместо ответа нервно командует Арсений, ёрзая по пассажирскому сидению и прилипая к окну потным лбом. Антон послушно заводит машину и выруливает с парковки, следуя указаниям длинного дрожащего пальца. — Ты ему отказал, — ещё бы поменьше самодовольства в голосе и было бы идеально, Шастун. — Отказал, — так же кратко и так же нервно отвечает Арсений, продолжая указывать повороты. Антон примерно понимает, куда его ведут, но решительно не понимает, зачем. — Вы уже спали раньше? — Спали. — Часто? — Часто. — Арс… Ты молодец? — пазл окончательно сходится, внутри Антона что-то кричит и ликует. — Молодец, молодец. — Или тебе просто не хотелось? — уточнить Антон обязан, только вот ответ он не просто знает — он его чувствует буквально каждой клеточкой тела, причём все эти догадливые, сука, клеточки по всей видимости решили устроить сходку в трениках, оттягивая штанину абсолютно неприличной палаткой. — Тут паркуйся, — Арсений тыкает пальцем в закуток, и Антон снова слушается, перегораживая машиной небольшую нишу в стенах универа с обратной его стороны. Это место частенько использовалось для курения, пока оттуда не начали гонять, потому что весь дым шёл наверх в аудитории. Сейчас тут только забор, мшистая стена универа и неухоженные заросли акаций. Арсений весьма резво для беременного человека выскакивает из машины, прихватив Антонову ветровку со спинки сиденья, огибает бампер и открывает водительскую дверь. — Не хотелось? Не хотелось?! А ты не чуешь? — Арсений разъярённый, вытаскивает Антона из машины за руку, кидает ветровку ему в ноги и, цепляясь за штанины, опускается на неё коленями. — Арс? — происходящее таким калейдоскопом проносится в голове, что разморённый эмоциями и жарой мозг не поспевает за хаотичными действиями Арсения. Арсения, который с лёгкостью стягивает просторные спортивки сразу вместе с бельём до щиколоток. Арсения, который врезается в лобок всем лицом, трётся и горячо выдыхает на член. — Пиздец, я сейчас только от вида кончу. — Ты кончишь? — истерически восклицает Антон. Он в этом мареве похоти тонет, как в киселе, ощущение, что эти волны даже видно — настолько забиваются лёгкие, мозг и вообще каждая пора на теле. Арсений блядская картинка из порно, осоловело лижет вдоль всей длины, размазывает слюну и выступившую смазку, потом насаживается и пропускает сразу до горла, вибрируя в показательном экстазе. Из Антона вырывается нечеловеческий звук. Он закапывает пальцы в и так лохматые вихры и даже немного пытается стянуть жадный рот с члена, дабы избежать абсолютно позорного финала на самом старте забега. — Арс, бл-л-ля-я, притормози-и-и, — кошка совершенно не собирается останавливаться в совершаемом акте нападения, подключаются пальцы на разбухающем узле, и Антон сбивается на вой, потому что это не просто хорошо — это охуетительно, что с ним творит этот рот, эти пальцы и этот человек в целом. Арсений его не слышит. Он словно уединился с его хером, оставив Антона стоять за дверью, и сейчас всецело отдаётся процессу. Он и хлюпает, и чмокает, и постанывает, достаёт член изо рта, лижет уздечку мелкими короткими движениями и снова засовывает за щеку. Так даже любимое мороженое не едят. Так только отсасывают любимый хуй в абсолютно бешеной горячке возбуждения. Антону вот нихрена не стыдно, что он спускает за пару минут — это и так на одну минуту пятьдесят секунд больше, чем он мог бы выдержать в его состоянии и при случившейся экзекуции. Арсений с омерзительно пошлым хлюпом высасывает остатки спермы, смачно глотает и проходится языком по всей длине чувствительного ствола, словно «прибирает за собой». Антон дышит так, будто это его сейчас изнасиловали в аудитории, причём на бегу во время сдачи нормативов по прыжкам. Внизу слышно — Антон уверен — настоящее мурлыканье. Арсений заполошно дышит, прижавшись щекой к опавшему члену, и слегка хрипит в удовлетворении. *** Арсений таким уязвимым выглядит в этом плюшевом халате, с мокрыми волосами и огромной кружкой чая. Сидит, сёрпает незаметно, пока Антон отскребает со сковороды подгоревшие овощи — тефлоновое покрытие, тефлоновое покрытие. Хуёновое. — Я решил, короче, — говорит Антон с такой интонацией, будто они только что обсуждали какие-то перспективы решений, а не ввалились по очереди домой — Антон со своей работы, Арсений с дневной смены в баре, — не пытались утопиться в душе от усталости и не сидели сейчас ленивыми мешками по стульям в тишине. Разве что в Антоне остались силы разогреть вчерашнее. — Что решил? — тихонько откликается Арсений из своего угла. Они опять ни черта не обсудили. После инцидента с преподом Арсений так профессионально делает вид, что не произошло ничего сверхъестественного, что Антон ему даже верит, хотя для него факт отказа Арсения от секса с дипруком равноценен исцелению от всех грехов прошлого. Но, видимо, только Антон такого мнения. Он выключает газ, ещё раз печально смотрит на неаппетитные овощи, разворачивается и садится перед Арсением на корточки. — Не поедешь ты никуда. Ни сейчас, ни после родов. Буду о тебе и малыше заботиться, даже если ты будешь сопротивляться. Я, или пока не появится человек, которого ты сам захочешь видеть рядом, новый мужик или отец ребёнка, там как сам решишь. Арсений молчит, только хлопает медленно круглыми удивлёнными глазами, ручку у чашки теребит нервно. — Это ты меня перед фактом ставишь? Антон вздыхает, но говорит прежде, чем на него ощетинятся колючками и спрячутся в скорлупу. — Арс, ты меня любишь? Арсений даже пыхтит по-другому, сбитый с толку таким вопросом. Только вот даже взгляд не отвести — Антон к нему почти впритык прилип и смотрит глаза в глаза. — У меня ничего не поменялось за это время. Как любил, так и люблю, — тихо сдаётся он. — Ну вот и всё, — подводит итог Антон. Арсений смешно хмурится, складывая брови чаечкой. — Это ничего не решает. — Именно это всё и решает, Арсений. Арсений хмурится ещё больше, но Антон видит только смурного котёнка, которого только что разбудили и вытащили из миски с молоком. — Я тоже люблю тебя. И люблю этого ребёнка. И ты не будешь из-за своих страхов губить жизнь себе и ему. Арсений поджимает губы, и Антон с точностью до слова может предугадать его ответ. — Я снова тебе больно сделаю. У меня любовь какая-то неправильная. — Арс, ты же не знаешь, что такое любовь. Вообще. Для тебя это то же самое, что секс и чужое вожделение. Кто тебя вообще любил по-настоящему? И я тоже виноват — мы же только трахались без конца. А я понял, что любовь — это совсем другое. Это забота, это нежность, это внимание, которого тебе требуется больше, чем кому бы то ни было. И я всё сделаю, чтобы тебе одного меня за глаза хватило, я тебе любовь всего мира заменю, веришь мне? Арсений, кажется, не дышит, замер, как муха в янтаре, только глаза разве что голубые горят. — А если не получится? — едва шевеля губами, шепчет Арсений так тихо, будто боится даже вслух предположить такой исход. — Разве ты сможешь мне доверять? — Я в тебя верю, это важнее. И сам буду стараться. Арсений, кажется, порывается что-то возразить, но неожиданно меняется в лице и даже выпрямляется. — Арс? В порядке всё? — паникует Антон, не отцифровывая причину смены поведения во время такого важного разговора. Арсений коброй хватает Антонову руку и прижимает её к животу. Сердце умудряется пропустить стука два от внезапного страха — Антон не догоняет, что происходит и как интерпретировать Арсово выражение лица. — Пинается, — шепчет Арсений, но мог и ничего уже не говорить — Антон ладонью чувствует толчок прямо в её центр. — Пинается, — повторяет Антон, а в голове взрывается что-то: ну да, внутри ребёнок, он всё это знает, он же не дебил, но когда вот так, через несколько сантиметров тела, маленькая ручка или ножка заявляет о себе, ощущение, что выходишь на контакт минимум с открытым космосом. Антон медленно развязывает халат, обнажает живот, который выпирает странным углом немного в сторону, и касается голой кожи, где легонько стучит человечек. — Кажется, ему понравилось то, что ты говорил, — Арсения едва можно разобрать, Антон с пятого слоя космоса принимает сигнал и прижимается к животу щекой. Маленькая ножка бьёт прямо в челюсть. *** Изучать матчасть, сравнивать и делать выводы, пожалуй, единственное, чему полезному научили в университете. Антон готовится скрупулезно: шарится на сайтах, пока Арсений не видит, планирует поездку на Арсеньев рабочий день, беспокойно вибрируя от затеянного. Антон загадывает, а жизнь располагает — в коридоре щёлкает замок слишком рано, и Антон вылетает из комнаты пулей, закрывая за собой дверь в спальню. — Привет. Ты чего такой красный? — Арсений кидает свои ключи на полочку у порога и рассматривает взъерошенного Антона, пыхтящего недовольно под нос. — Ты позже должен был приехать. Лицо Арсения вытягивается от удивления. Движения его замедляются, зачем-то он оглядывает обувь в коридоре и вешалку. — Что случилось? Я чему-то помешал? — лицо становится потерянней с каждой волной мыслительного процесса, глаза скользят уже по закрытой двери спальни, по лицу Антона, по его напряжённым рукам. Голос садится на минималки. — Ты кого-то привёл? Антон поднимает брови, Арсений нервно обхватывает живот обеими руками и жуёт губы, пристально глядя в глаза. Он серьёзно думает, что Антон способен привести кого-то в их спальню? Вот именно сейчас, когда у них уже ну прямо семья? Антон тянется к тонкому запястью и буксирует Арсения к спальне. — Дурак. Иди сюда. Я сюрприз хотел сделать, немного не успел, — говорит он, приоткрывая дверь. В шаге от постели настоящий островок нежности. Бежевая кроватка с ободком подушек по периметру покоится под светлым лёгким балдахином. Выглядит инсталляция в этой комнате столь же нелепо, сколь и меняет её непоправимо и задаёт стиль. — Вот. Собрал. Только матрас не застелил, ну и, кажется, напортачил с… — Антон замирает на полуслове, потому что Арсений завороженно подплывает к кроватке и кладёт ладонь на деревянную боковину. Антон медленно подходит к этому островку, так правильно дополненному мягким Арсением с его растерянным лицом и этим невозможным животом, который не скрыть уже никакой футболкой или рубашкой. Арсений словно всю жизнь шёл к тому, чтобы вот так стоять около фатинового безобразия с малюсенькими подушками и зачарованно трогать крашеное дерево, слегка покачивая короб. И ни у кого уже не повернулся бы язык назвать его блядью. — Нравится? — осторожно спрашивает Антон. Он уже не так воодушевлён своим сюрпризом, как накануне, наползает ощущение, что он всё-таки переборщил или ещё где накосячил, например, ни черта не посоветовался с Арсением или надавил на какие-то невидимые болезненные рычажки. — Очень, — всё так же отстранённо откликается Арсений, и его губ касается невесомая улыбка. — О, ещё мобиль прицепим, щас принесу! — Антон на жопном ускорении несётся в комнату, где за диваном спрятана коробка с мобилем и торопливо цепляет на него три игрушки — сову, жирафа и обезьянку. Когда Антон возвращается в комнату, Арсений стоит уткнувшись лицом в ладони, сжимающие фатиновый балдахин. *** Антон про диплом почти забывает. Какой вообще диплом — Арсения словно прорывает. Будто он сидел, аккумулировал в себе все эти желания и потребности, а сейчас они вырываются на свободу, толкаясь в проходе — им дней не хватает, чтобы все хотелки и внезапные нужды успеть реализовать, будто рожать не через два с копейками месяца, а завтра. Ему так нравится, с каким энтузиазмом Арсений проваливается в подготовку к рождению ребёнка. Раньше у Антона складывалось впечатление, что Арсений не осознаёт, что ему скоро вообще-то рожать, и тянет до последнего, сейчас же понимает — тот боялся при Антоне даже поднимать неудобную тему. Сейчас никаких скреп больше нет. Антон их все разрушил, и Арсений, дыша полной грудью, с резвостью марафонца включается в организацию будущего гнезда. Они наперебой гуглят, сколько всего может понадобиться, охреневая от бесконечного списка и разномастных комментариев о степени необходимости каждого атрибута детского начала жизни, и в итоге едут в торговый центр. В огромном масс-маркете Арсению не нравится качество пелёнок и цены, они находят небольшой семейный магазинчик, где затаривают микроскопические комбинезончики, распашонки, бодики и чепчики, а Антон ещё час смеётся с того, с каким серьезным лицом Арсений выбирал принты одежды для будущего сына. В следующем магазине выбирают пелёнки и пачку подгузников, которые Арсений заберёт с собой в роддом, отказываются от предложенной супер-пупер коляски, хотя Антон уже достаёт карту для оплаты — Арсений находит на Авито точно такую же, но с рук и в два раза дешевле. До защиты уже пара дней, а Антон счастливо катится в жопу мира, потому что там комод с пеленальником отдают всего за тысячу и самовывоз, тогда как в магазинах такая прелесть стоит от шести. И с такой же счастливой рожей потом разбирает его под дождём у машины, потому что комод целиком внутрь не влазит. Вечером решают прогуляться — в соседнем квартале Арсений находит слинг для малыша «из льна и в четыре раза дешевле, чем новый!», поэтому совмещают приятное с полезным. Ходить всё ещё очень важно, да. Лето пышет, асфальт дымится, клубится тополиный пух вдоль бордюров, Арсений чихает и недовольно вытирает нос рукавом. — Аллергия? — понятливо хмыкает Антон. Для него весна и середина лета с детства пытка над респираторной системой. — Да жуть. Буквально последнюю неделю иногда находит, и так сильно. У меня никогда не было на цветения реакций, — задумчиво говорит Арсений и трёт глаза. — Ещё и половину антигистаминных нельзя. — А у меня с детства! Не знаю, на что, но именно в период цветений! — радостно восклицает Антон, будто хвастается. Вот уж счастье, конечно, пускать сопли на какой-то неведомый куст. — Ну, спасибо, Шастун, наградил, — всё так же задумчиво и сварливо отвечает Арсений и снова чихает, не замечая, как Антон замирает столбом. Он лыбится так, что даже пластырь его уже не спасёт. Арсений тоже замедляется, растерянно разворачивается и смотрит воспалёнными глазами на приступ эйфории на лице Антона. И только потом уже тянет, поднимая глаза к небу: — Да бля-я-я… Да ты и сам всё сразу же понял. Арсений явно злится сам на себя за этот проёб, но Антона уже не остановить в его разгоне на всех ветрах к счастливому будущему. — Конечно, понял! Ты же только для меня так пахнешь ярко! — Чего тогда выёбывался с этим «отцу скажи, пошли расскажем»? — Арсений даже кривляется немного. Ну не признаваться же, что Шаст немного тупенький и наивно верит в то, что ему говорят. Особенно, если говорит Арсений. И окончательно он убедился в своих подозрениях примерно вот сейчас. — Ты был весьма органичен в своём вранье! Арс, но как? Когда? И почему сам был так в этом уверен? — Антон готов залезть на Арсения верхом, чтобы ему не удалось спрятаться от вопросов. Впрочем, тот и не собирается. — Ну, ты же знаешь. Я со всеми предохраняюсь. С этим всё серьёзно, — хлебало у Арсения сейчас точно очень серьёзное. — Тогда как? — Ну, ты не особо предоставил мне выбор, — Арсений роется в сумке, находит какой-то блистер, выдавливает таблетку, закидывает её в рот и снова начинает шагать вперёд. — Презики были, — мнётся Антон, нагоняя удаляющегося Арсения. — Ага. Были. Я и сам не сразу заметил, только когда ты уже кончил, увидел, что они смятые рядом валяются. Не знаю, что у вас с ними за недружба случилась, я вроде видел, как ты с ними воевал. Но ситуация такая была… Не проверял я. Антон чувствует, как горит лицо. В голове только воспоминание дискомфорта от резинки и звенящий провал. — И что потом? Когда ты понял? — Ну что потом… — задумчиво говорит Арсений, не отвлекаясь от рассматривания своих ботинок. — С утра купил противозачаточное. Принёс домой. Много думал. Антон даже не дышит, почти утыкаясь Арсению в висок, чтобы не упустить ни слова. На ходу это такое себе занятие. — И? — Ну что «и»? Сам не видишь, что «и»? — немного раздражённо вскидывается Арсений, указывает на торчащий под огромной Шастовой, между прочим, футболкой живот и поднимает глаза к небу. Антону кажется, тот сейчас заплачет. — Почему не выпил? Арсений злым взглядом мажет по Антонову лицу и ускоряет шаг. Бесполезно — Антон уже видит красные ушки, а ещё он не беременный и ходит быстрее. — Да ну ёпт! Понял, что это всё, что останется после тебя. Такая вот сопливая романтика. — Как в песне ДДТ, — продолжает трескаться Антон. — Иди нахуй. — И прямо больше не было ни с кем риска? — откровенно говоря, Антону уже похуй. Самое главное он услышал, но точки над «и» никто не отменял, а ещё Арсений так мило алеет от этих откровений, что невозможно остановиться. — Я не спал ни с кем после тебя. Сначала отходил от всей ситуации. Потом меня так полоскать начало, тут не о сексе мысли, а только как успеть добежать до унитаза. Ещё и заболел потом впридачу. Позже вообще не до этого стало, — угрюмо говорит Арсений, а Антон мысленно присвистывает — Арс продержался без секса больше четырёх месяцев? — И почему мне не сказал в итоге? Если знал. Арсений резко останавливается и разворачивается назад. Антон инерционно врезается в животик и снова лыбится. Какой он всё-таки замечательный, большой уже такой. Ещё и с его малышом. — Потому что хотел дать тебе шанс на нормальную жизнь, Антон. Ты же хороший, ты бы в жизни залетевшую от тебя омегу не смог бы бросить. Если бы нас двое таких было, ты первым придумал бы машину для клонирования, лишь бы никто не ушёл обиженным. Думаешь, я это не понимал? — Арсений выглядит разочарованным. Только непонятно, собой или Антоном. — Но я всё равно от тебя не отстал, — подводит черту Антон. — Потому что я люблю тебя вне зависимости от того, чей этот ребёнок. — Да, не отстал, — подтверждает Арсений и смущённо отводит глаза: последние дни Антон бомбит его признаниями, но привыкнуть тот так и не может. Всё смущается. Но Антона рвёт на кучу маленьких визжащих Антошек от происходящего с его жизнью, всё это прёт наружу словами и поступками, приумноженными Арсовой отдачей. Антон складывает ладони лодочками на живот Арсению и словно обнимает ребёнка впервые. Арс замирает и загипнотизированно смотрит на этот акт единения. — Кстати… Ты в курсе, что скорее всего аллергия так не работает? Ну, через бэбика? — коварно ухмыляется Антон. — Ой, иди нахуй. AN: Не буду утверждать ни реальность, ни антиреальность описываемого в диалоге, но что во время беременности и после неё могут открыться новые виды аллергии — факт. *** Очередь напряжённо вибрирует, вибрирует и Антон рядом с Арсением. Он, если честно, даже больше за него переживает. С нервами у того в последнее время не лады. На днях в машине, пока ехали за коляской, на полном серьёзе заявил, что ничего не случилось, всё прекрасно, чтобы Антон не переживал, но он сейчас разревётся. И разревелся! Антон не знал, куда себя девать — то ли волноваться, то ли умиляться этим гормональным чудесам. Дима и Серёга наперебой кидаются шутками, мол, если комиссия будет задавать слишком много вопросов, чтобы Арс сразу хватался за живот и делал вид, что рожает. Арсений на это только глаза закатывает и говорит, что на седьмом месяце рожать рановато, а в комиссии минимум две омеги, которые этот прикол просекут. Антон злобно зыркает и вообще просит не шутить на эту тему — он иногда по ночам просыпается, если Арсений слишком крутиться начинает. Конечно, далеко ему укатиться всё равно не получится — он переворачивается-то в три этапа с помощью рук, доктора диагностируют очень крупный плод. Но Антон всё равно просыпается и натужно пыхтит, пока Арсений не успокоится и не засопит обратно. Дима с Серёгой меняют вектор и теперь угорают над папашей-Шастом. Антон краснеет, но влюблённый, благодарный взгляд Арсения, медленно поглаживающего живот, как панацея от любых издёвок. Антон плюёт на всё, пристраивается сзади и кладёт ладони поверх Арсовых рук. Пусть хоть обоссутся от смеха. Только вот они чего-то больше не ржут, а Дима даже завистливо цокает языком — после диплома у него планируется свадьба, наверняка, в голове полно далекоидущих планов, включающих в себя и руки на большом животе в том числе. На защиту Антон набивается в пятёрку с Арсом и Димой — по фамилии он не попадает, но смотрит такими глазами на комиссию, что его пропускают шестым и цыкают так, будто ему лет пять, и он попросился посидеть на совещании у мамки, а не так же планирует защищать свой диплом наряду со всеми. Арс выступает блестяще — Антон даже не замечает со стороны преподавателей поблажек или давления, всё в рамках деловых отношений. Разве что уже после законного наверняка-отлично (оценки ещё будут обсуждаться) двое из комиссии вежливо интересуются сроком, полом ребёнка и самочувствием будущего папы. Антон чувствует на себе теперь уже понимающие взгляды и улыбки и смущённо утыкается в свою распечатанную презентацию, прочитывая её уже раз на сотый. Защищается он, как и три месяца назад на ГОСах, на автомате, окружённый туманом совсем других мыслей. Он и не заметил, как волновался и был напряжён, пока не ответил на последний вопрос о выводах дипломного проекта и не услышал ласковое «идите уже в коридор». В глазах председателя комиссии столько понимания, точно больше, чем в Антоне сейчас. Он кивает и выкатывается из аудитории, запоздалой мыслью догоняя — всё. С универом — всё. Добро пожаловать во взрослую жизнь. На этом этапе студенчество заканчивается. Остаются какие-то нелепые формальности типа обходных листов, ненужный ему выпускной и вручение дипломов. А так всё. И это так шарашит по голове, будто ты был ребёнком, а тут резко стал взрослым, хотя по сути ничего не изменилось, у него всё ещё есть работа, те же планы на будущее. И Арсений. Арсений и их будущий ребёнок. Которые встречают его в коридоре и, радостно улыбаясь, обнимают его и шепчут губами Арсения «отмучились». Да, оба. У Антона стресс, и он склонен к лирике. Тем более что живот с ребёнком врезается в Антона раньше Арсения. *** Арсений трусы стягивает, барахтаясь на спине и падая на бок — ни в какой позе это удобно не будет. Потом недовольно проводит рукой по волосатой голени — брить ноги последний месяц ему трудно, а Антон отказывается помогать — его всё устраивает, в том числе заросший пах и ноги. За это его нарекают грязным извращенцем. Один раз Арсений всё же показательно отправился в ванную бриться с зеркалом, вернулся дико недовольный, а Антон про себя ещё долго хихикал с плешивых волосяных островков на лобке. Арс поддерживает живот рукой, пока перекидывает ногу через Антоновы бёдра. — Капец он тяжёлый, конечно. Таз, кажется, по швам разойдётся скоро, — ноет он, привычно притираясь к паху. Антон лежит спокойно, только руки на ляжки кладёт и поглаживает легко. — До узла, помнишь? — низко хрипит Арсений, неловко дёргая за резинку треников. — Не-а, — Антон веселится, разглядывая недоумение на лице Арсения. — В смысле «не-а»? Антон, я трахаться хочу, аж сводит, не тормози. — Не буду я тебя трахать. Практически вселенская обида селится на лице Арсения. В какой-то момент оно всё же светлеет. — Если это такой подвод под «не буду трахать — буду любить», то я понял, оценил, давай пропустим лирику, — и снова трётся о трусы, размазывая вязкую жидкость, которой и впрямь как в течку уже. — Нет, Арс, слезай. Покажу кой-чо, — Антон медленно и аккуратно снимает с себя Арсения, который обратно мрачнеет лицом. — Давай, поза кошечки. Ты же у меня кошечка. — Какой ещё нахуй кошечки? — Ручки вот сюда, ножки… Осторожно… — Коленно-локтевая, Шастун, это так называется, — Антон, кажется, даже слышит закатывание глаз. — Да, поза кошечки! — упорно продолжает Антон, разглядывая перед собой потрясающий вид напряжённых, круглых ягодиц и влажных потёков на дрожащих бёдрах. — С каких это пор? — недовольно бурчит Арсений, поудобнее укладывая живот на одеяло и прижимаясь щекой к своим же предплечьям. — Это полезно беременным. Позитивно влияет на организм, снижает давление на почки и мочевой пузырь. А ещё позволяет мне рассмотреть тебя во всей красе. Арсений сдавленно стонет. — Антон, а ты не рассматривай, заходи, не стесняйся. — Не-а, — Антон оставляет поцелуй на каждой ягодице и слизывает манящую смазку языком. — Я тебя трахать не буду. — Почему-у-у? — капризно тянет Арсений и легонько водит бёдрами из стороны в сторону. — Что за новый вид пытки? — Считай, мой внутренний загон. Я как на УЗИ увидел этого человечка, даже мысли нет ему в голову хером тыкать. Арсений аж разворачивается возмущённо — насколько может, а это не очень сильно, поэтому не так грозно выходит. — Ты издеваешься? Ты серьёзно? — Серьёзно, любимый, — Антон продолжает поползновения по ягодицам и ласково раздвигает их. — Ты же в курсе, что даже с тридцатисантиметровым ты бы до него не достал! Там не так всё устроено! — Врач сказал воздержаться от частых половых актов, да и знаешь, если бы я дрочил сыну на ухо, не прикасаясь к нему членом, это всё равно было бы отвратительно. — Антон, фу блять! — Вот именно, фу блять. Поэтому я собираюсь заласкать тебя остальными методами до бессознанки. Кажется, Арсений пытается вырваться — тело дёргается, одеяло сминается, образуя ловушку для живота. Он снова недовольно стонет, но с обстоятельствами мирится. — Нельзя кончить только от вылизывания. Мне нужен твой член. С узлом. — А вот мы сейчас и посмотрим, льзя или нельзя… — уже шепчет Антон, почти вжимаясь губами в алое припухшее отверстие. Последние два месяца Арсений не так часто напоминает течную кошку — скорее ленивого кота, нализавшегося сметаны и развалившегося в углу. Антон так тщательно штудирует все сайты для беременных, что больше Арсения в курсе — ему сейчас требуется покой и любовь. Тело сходит с ума от непривычного ему плода, все органы в панике, нагрузка на них и на ноги колоссальна. А что творится с гормонами? Антон искренне удивлён, что Арсений не будит его среди ночи, чтобы ехать нюхать асфальт или грызть обои. Но иногда сексуальное желание практически непреодолимо — Арсений начинает пахнуть по-новому, сразу в нескольких спектрах, каждый из которых просто сводит с ума. И даже живот, который раньше Арсения появляется в комнате, не становится помехой для страстного секса. Но это было до УЗИ. До УЗИ, где Антон впервые рассматривает своего будущего ребёнка, видит каждый пальчик, крошечные ножки, и, кажется, даже может различить вздёрнутый носик (Арсений убеждает его, что это невозможно, но что он понимает, носик определенно вздёрнутый!). Такая близость маленького беззащитного существа рождает внутри альфы только желание защитить, а уж точно не тыкать в него членом. И пусть все научные опусы хоть обсосутся своими аргументами. Сейчас же Антон нежно гладит напрягшийся член Арсения, а второй рукой старается оттянуть ягодицу для удобства. Получается так себе — ему неудобно держать себя на весу, а просить Арсения помочь он не хочет, тот и так не слишком мобилен и с трудом удерживает себя даже на обеих руках. Приходится делать всё по очереди. Сначала приласкать головку, оголить и пальцем потеребить уздечку, потом помять шёлковую кожу всего кончика члена. Потом спуститься к напряжённым яичкам, пощипывающими невесомыми движениями заставить кожу сморщиться ещё больше, а задницу — нетерпеливо елозить. Вкус Арсовой смазки всегда для Антона был навроде наркотика — он едва касается кончиком языка припухлых краёв, обводит по кругу, трётся щекой об ягодицу, жарко выдыхая на влажную кожу. Арсений недовольно бурчит, что это всё детский сад, если бы детский сад состоял из таких чертей, как он, но всё равно тихонечко постанывает, когда Антон сильнее надавливает языком и слегка проникает во влажное отверстие. Ну разве есть комплименты искренней, чем такое податливое тело и такие откровенные стоны? Антон помогает себе пальцами — оттягивает ягодицы, гладит расселину, потом медленно вставляет два и раздвигает на манер ножниц. Потом снова добавляет язык, беспрепятственно вылизывая стенки промеж фаланг. Арсений совсем уже скулит в беспамятстве, Антон во времени теряется, сколько он так уже изводит его языком и руками. Одеяло уже мокрое под животом, Антон словно по графику следует — язык, пальцы, влажный, не закрывающийся уже вход, яички, член, головка. И только он чувствует, как накатывает на Арсения предоргазменная дрожь, он меняет локацию, заставляя того стонать ещё громче и недовольней. Ладонь уже не хлюпает, а гоняет смазку по члену — так её много. Антон чувствует, как горит тело Арсения, как вздрагивает на малейшее касание, как давит ягодицами на лицо в жажде более глубокого проникновения. На комбо из трёх пальцев, языка и кольца ладони вокруг головки Арсений измученно кончает, продолжительно дрожа. Затерзанный, припухший, алый вход пульсирует, сокращаясь, Антону даже кажется, что сейчас он имеет дело с незнакомой ему доселе штукой — анальным оргазмом. Арсений валится на бок и расслабленно хнычет. Антон слышит сдавленное «ублюдина» и «садист». Антон счастлив. *** Июль неумолимый. Жара страшная, мантии неудобные, Антон матерится сквозь зубы, поглядывая на Арсения — он в своей выглядит всё равно сногсшибательно, даже натягивающий ткань живот не отменяет его офигенности. Ехать в ресторан на празднование выпускного Антона уговаривают и Арсений, и Дима с Серёгой. Мол, когда ещё свидимся, последний день группой, ещё и на само мероприятие скинулись ещё в феврале. На них смотрят как на инопланетян, особенно, когда Арсений снимает мантию, и живот перестаёт быть оптической иллюзией. И то, как к этому животу периодически приклеивается Антон, тоже не ускользает из виду. — Да уж, Арсений, ворвался ты в будущую жизнь. Хорошо, до конца универа дотянул, да? — хихикает Андрей, а Антон бросает на него злобный взгляд, потому что точно помнит, как тот обсуждал с друзьями-омегами шалавистость Арсения, что больше из контекста походило на зависть, чем на осуждение. Арсений на шпильку никак не реагирует, только улыбается натянуто и передёргивает плечами, и Антону приходит в голову, насколько часто тот уже получал такие комментарии — одинокий омега, универ не закончил ещё, работы нет, известен своей сексуальной ненасытностью. Сердце колет неприятно, жаль, что Арсений не может похвастаться помолвочным кольцом и сделать вид, что всё идёт по плану. Но, кажется, это только Антона волнует. Арсений спокойно следует к закускам — есть он стал на порядок больше, иногда даже брал с собой перекусы в их поездки по городу, мол, от голода начинается тошнота. Немного расслабившись, Антон втягивается в праздник, поддаваясь всеобщему веселью: ест, пьёт, танцует. Даже немного общается с Ирой, которая исчезла с радаров после сессии — словно почуяла что. — Вы вместе всё-таки. Я рада, — радости в её голосе примерно столько, сколько в Арсении целомудрия, но Антон всё равно делает вид, что верит. От неё одобрения не требуется, это и дураку понятно. — Да, ты права была, тянет нас друг к другу. Так что я тебе спасибо задолжал. — Ага, — немного равнодушно откликается она и вдруг добавляет, — жалко только, что вот так… Из-за ребёнка. — В смысле? — Ну… Он тебя ребёнком вернул, а он и не твой наверняка, ты же всегда осторожен в этом плане… Антон проглатывает собственное возмущение, сколько всего ему пришлось преодолеть, чтобы Арсений соизволил «вернуть его ребёнком», потому что вторая часть его задевает больше. — Мой это. Вышло так. — Это Арсений так сказал? — задумчиво говорит Ира, стреляя глазами в Арсения, который расположился на длинной садовой качели, обложившись подушками и тарелками с фруктами и закусками — половину приволок, естественно, Антон, зато второй явно подсобили одногруппники. Антон ещё раз взвешивает, как выглядит всё со стороны, и радуется, что скорее всего больше всех этих людей он не увидит. — Я и сам это знаю, — в итоге отвечает он, но Иру это точно никак не убеждает. Антон снова смотрит на Арсения, с любопытством разглядывающего сразу два канапе, смотрит на его живот и задравшуюся рубашку, смотрит на красивую Иру в праздничном платье, которая улыбается ему так, будто он душевнобольной, упорно доказывающий обратное. И понимает — он не собирается оправдываться. Потому что ему всё равно, что подумают Ира, Андрей, Вася или Петя о том, как выглядит сложившаяся ситуация со стороны. Он снова смотрит на Арсения, который вымазал щёку, пальцы и даже подол рубашки соусом и теперь выглядит крайне удивлённым этим фактом, и осознаёт, что сейчас у него для счастья есть всё, а Пети и Иры только в самом начале поисков своего, и кто на кого должен смотреть сочувствующим взглядом и цокать укоризненно. Ира что-то отвечает, но Антон её даже не слышит. — Извини, я отойду, — довольно говорит он Ире, которая не шибко довольна таким окончанием диалога, идёт к столам, берёт охапку салфеток и подходит к качелям. *** В ресторане слишком душно, а Антону задают слишком много вопросов. Естественно, большинство из них касаются будущего отцовства, как будто всем становится резко необходим его несуществующий опыт. Но по факту он понимает — всех гложет любопытство, как при просмотре сериала: как же так вышло, что расставшиеся уже два раза студенты всплывают с таким интересным нюансом. Отбиваться становится всё сложнее, даже Дима и Серёжа следят за разговором заинтересованно, хотя и в курсе некоторых подробностей. — Антон, — Арсений легко трогает его за плечо. — Я бы домой поехал, у меня ноги опухли. — Чего у тебя? — Антон опускает взгляд на Арсовы ступни и аж икает от неожиданности — ощущение, будто в летних сандалиях, в которые Арс переобулся сразу по приезде в ресторан, сейчас находится игрушка-антистресс из подземных переходов, которая из шарика и муки. — Тебе не больно? — Нет, тяжело просто, я бы лёг, ноги гудят и тянет. Ты если хочешь, оставайся. — Где раньше твои ноги были, я уже час придумать повод свалить не могу, — улыбается Антон и, поворачиваясь к Диме с Серёжей, громко объявляет, что счастливым будущим родителям пора отдыхать. Позов добродушно хлопает по плечу и желает успехов, Серёжа осторожно обнимает Арсения, остальные колючие взгляды Антон игнорирует принципиально. Такси подъезжает в рекордные сроки. Очерёдность в душ не определяется, поэтому Антон ставит под струи Арсения и, думая примерно секунды три, стягивает одежду и пристраивается сзади, уже привычно укладывая подбородок на бледное плечо, а ладони — на живот. Тёплая — не горячая, ни в коем разе — вода успокаивает, смывая весь кипишной день, оставленный за порогом. Антон медленно покачивается в унисон со своими мыслями, Арсений тоже замирает и даже не хватается как обычно за мочалку или шампунь. — Ты такой сильный, Арс. Я бы не решился, как ты… — врывается в шум воды Антон, вспоминая сразу и гнилые слова, и опухшие стопы с лодыжками, которые он держал на своих коленях и гладил всю поездку до дома. Сейчас ног, что логично, даже не видно — только натянутый пупок. — И сейчас, всё что тебе приходится… — Я бы без тебя не справился. Думал, что вывезу, но сейчас понимаю, насколько это было опрометчиво и наивно с моей стороны… Мне даже представить страшно, что могло быть иначе. Спасибо тебе, Антон. «Тебе спасибо» выдыхает Антон в шею и жмётся, жмётся. Мыться ему совсем не хочется, а вот раствориться и стечь в сливную дырку — это пожалуйста. Арсений, расслабленный в кольце рук, только слегка трётся ягодицами о пах — ну куда без этого. Поэтому Антон берёт в свои руки весь мыльно-рыльный процесс, чтобы быстрее телепортироваться в кровать. В кровать, где Арсений так же трепетно вжимается лопатками ему в грудь и откидывает голову на плечо, пока Антон забирается рукой под живот и начинает наминать едва окрепший член, а своим с такой силой вдавливаясь в крестец, что есть риск всю дальнейшую жизнь ссать через трубочку. Арсений дышит заполошно, постанывает надрывно, когда Антон проворачивает ладонь под головкой и давит пальцем на уретру. — Укуси меня. — Что? — шокированно отрывается от вылизывания уха Антон, словно так станет лучше слышно или возможно увидеть ответ в глазах Арсения. — Метка, Антон, пометь меня, — как в бреду шепчет Арсений, вжимаясь спиной вплотную и снова толкаясь в кулак. Рукой дотягивается до уха, зачёсывает волосы пятернёй и подставляет шею — белую во мраке, такую беззащитную и такую по-настоящему неправильную без полосок антоновского прикуса. — Ты уверен? — кажется, счастливее этот момент может сделать только объявление о мире во всём мире, и Антон всерьёз раздумывает, способен ли он обработать такой объём счастья в принципе. — Как никогда. *** В роддом Антона не пускают. Он уже шестой час сидит в машине, гипнотизируя двери и телефон по очереди. Где-то там, на третьем этаже, смертельно напуганный Арсений, а Антона всё равно не пускают. Какая-то вселенская несправедливость. В четыре утра он получает сообщение, что воды отошли, а с шести уже нервно смотрит на часы в ожидании, когда откроется первый медицинский центр, куда он несётся, чтобы сдать срочный тест на ковид, будь он неладен. Отваливает в два раза больше, чем за стандартную процедуру, потому что «нет, молодой человек, экспресс-тест мы не принимаем», результат обещают уже сегодня около пяти вечера, но вот уже восемь, сам центр не работает, а результата всё нет, и телефона лаборатории ему, естественно, никто не скажет. А без справки в долбанный роддом не пускают. Замкнутый круг, Антон весь на нервах, но что такое его ожидание против панических сообщений Арсения? Что такое «тазовое предлежание» и «не начинается родовая деятельность»? Это же то же самое, что и не рожать? Почему Арсений в такой панике? В девять ровно на почту приходит злополучное письмо, Антон срывается с места, блокируя машину уже в коридоре роддома — чуть не забыл. Женщина медленно просматривает все справки — и ковид, и ВИЧ, и гепатит, и ебучую флюшку — и кивает на лавочку, предлагая начать переодеваться. Так быстро даже пожарные не меняют одежду. В палату он врывается, когда Арсений стоит у окна и что-то там подписывает на подоконнике. В глаза бросается родильное кресло с белой простынёй в кровище, к горлу подкатывает тошнота. — Антон, у меня схваток почти нет, везут на операцию. Мне так страшно, я не хочу, Господи… — икающе говорит Арсений, и Антон понимает — тот рыдает. Он в жизни не видел, чтобы Арс так отчаянно плакал, и еле уговаривает себя, чтобы не рехнуться на месте — кто-то из них должен держать себя в руках, и сейчас это точно не Арс. Такой маленький, бледный и абсолютно беспомощный перед незнакомыми трудностями. — Я рядом буду. Всё хорошо, Арс. Скоро мы его увидим, я обещаю, всё хорошо будет, — Антон гладит ледяные Арсовы пальцы, боясь даже обнять. Глаз цепляет подол его рубашки, сшитой из тех же простыней — он тоже в крови. Антон даже боится спросить, нормально ли это или что-то случилось. — Вы отец? Можно вам к телу приложить тогда ребёночка, — почти весело говорит врач и подкатывает кресло, куда предлагает усесться Арсению. Они поднимаются на четвёртый этаж, где медсестра уводит Антона в небольшой предбанник и ласково объясняет, что сейчас произойдет, потому что тот совсем сбит с толку словами «приложить к телу». Арсений рядом, буквально за пластиковой занавеской — Антон, как гончая, чувствует его запах — страх и паника, потом медсестра заходит в операционную, и Антон может увидеть тёмную макушку, бледное тело на столе и шторку на уровне пояса. Диплом? Хуйня полная. Антон в жизни так не волновался. Он заставляет себя дышать, потому что Арсов ужас ощущается, как свой. Ему так хочется его утешить, что он ворвался бы и поставил метку для облегчения страданий, если бы только Арс уже не был помечен. Крик. Антон вскакивает в нетерпении, слышит одобрительный галдёж хирургов и анестезиолога, короткий всхлип Арсения. По телу бегают электрические разряды, приподнимая волоски по коже то там, то тут. Медсестра выходит со свёртком и улыбается. — Принимайте, папаша. Сейчас я рост-вес замерю, а вы пока снимайте футболку, кожа к коже, пока папу зашивают. Антон даже не может спросить, всё ли в порядке, как прошла операция — он смотрит только на клетчатое одеяльце, откуда высовывается синяя пятка. Маленькое и сморщенное в кульке ещё разок прокричало и серьёзно замолкло, уставившись в никуда своим рыбьим взглядом. Даже если бы Арсений и дальше врал ему про отцовство, сейчас для Антона стало бы всё кристально ясно. Он прижимает к сердцу маленькую копию себя, и ни одна живая душа не сможет его сейчас переубедить в этом.