Змей и Ворон

      Темным вечером этого же дня судья возвращался домой. Но не для того, чтобы поужинать, выпить горячего чаю и лечь спать, а для того, чтобы отправиться затем в небольшое путешествие. В руке мужчина нес черный пакет, в котором было все необходимое для его тактического маскарада. Дома он поменял свой камзол на черный сюртук, оставив снизу белую рубашку, а любимое зеленое пальто сменил на длинное черное. На голову судья натянул парик из человеческого волоса, черного, как смоль, доходившего ему до плеч. У Терпина была довольно пышная и длинная грива, поэтому короткий парик он решил не использовать. Да и с такой длиной меньше шансов, что кто-то его узнает (хотя судейский нос ни с чьим явно не спутать). Он оглядел себя в зеркало и удовлетворенно хмыкнул, скривив губы. Собственный грозный вид придал ему уверенности. "Не перекраситься ли мне в черный? Кажется, мне идет!" — подумал Терпин и поправил парик.       Переодевшись, судья отправился в сторону дома Тодда и миссис Ловетт, натянув на голову капюшон. Шел он стремительно, и выглядело это в ночном мраке, видимо, довольно пугающе, потому что изредка попадающиеся прохожие от него отшатывались. Ну и славно.       Подойдя к дому, судья увидел на двери наклейку. Логично, место преступления было опечатано. Он остановился на крыльце, обернулся и внимательно оглядел улицу. Никого не обнаружив, он аккуратно отлепил наклейку, временно прилепил ее на стену рядом и, поковыряв в замке отмычкой, постоянно озираясь, открыл дверь. Еще раз обернувшись, судья зашел внутрь, закрыв за собой.       В доме было холодно и тихо. Разве что периодически доносились какие-то поскрипывания и шорохи, свойственные любому дому. Эдвин достал спички и зажег несколько свечей в гостиной, в том месте, где не было окон. Хоть шторы и были занавешены, осторожность никто не отменял. Сначала Эдвин заглянул в комнату миссис Ловетт, пошарил в ее ящичках и шкафчиках, то и дело коря себя за такое "вмешательство в личное пространство", но из всего женского барахла ему нужно было выбрать все самое необходимое, что могло понадобиться Нелли после побега. Никаких сумок судья с собой не брал, надеясь найти их тут, и оказался прав: в каком-то кладовом помещении стояли чемоданы — один большой, другой чуть меньше. "Сразу видно, какой из них женский" — ухмыльнулся мужчина, протягивая руку к большому чемодану. В него он положил одежду миссис Ловетт и еще какие-то непонятные женские причиндалы, посчитав их наиболее важными. С вещами Тодда же все было проще — у него их совсем немного. Главное — взять все его принадлежности для работы, а то он убьет его еще до отъезда…       Роясь в ящиках на втором этаже, судья обнаружил там фотографию Люси, Джоанны и Бенджамина в изящной позолоченной рамочке. Женщина обнимала дочь, которая была еще совсем малышкой, и обе счастливо улыбались, а рядом, обнимая жену за талию, стоял Баркер. На его лице сияла улыбка, взгляд был добрым и наивным, а волосы были полностью черными.       У судьи вдруг защемило сердце. Он сидел на полу и не мог оторвать взгляда от...Нет, вовсе не от Люси. Он смотрел на Баркера. Здесь мужчина был совершенно другим, не таким, как Суини Тодд. Невольно Эдвин задумался, а приглянулся бы ему тот Бенджамин Баркер так, как притягивает к себе нынешний? И тут же поймал себя на мысли, что рука Бенджамина, лежащая на талии женщины, совсем его не радует. Что это? Ревность? Если и да, то к кому?...       Опомнившись, судья нахмурился и тряхнул головой, черные волосы парика слегка взметнулись. Он небрежно брякнул фотографию обратно в ящик, решив оставить ее здесь. Тодду надо забыть прошлое. И самому Эдвину тоже.       Часа за полтора судья управился со сборами и вышел на крыльцо, предварительно тщательно осмотрев улицу в окно и погасив свечи. В руках у него было два чемодана, благо оба на колесиках. Наклейку он присобачил на место и, никуда не спеша, вальяжно отправился к себе домой, делая вид, что он всего лишь недавно прибывший путешественник. Хотя на пути домой кроме нескольких бомжей ему никто не попался. У себя дома судья спрятал чемоданы в кладовку и запер ее на ключ. Впрочем, туда и так никто кроме него не наведывался, так что вещи его новых друзей (если можно их так называть) в безопасности. Доходило два часа ночи. Терпин перекусил какой-то завалявшейся у него котлеткой, попил чаю и лег спать. Сегодня он спал без сновидений.       А в это же самое время в тюрьме на койке лежал Суини, сцепив на животе руки, и хмуро пялился в потолок. Спать вроде и хотелось, но сон не шел, и цирюльник пребывал в какой-то дереализации. Ему казалось, что он смотрит фильм о самом себе: видит Люси, живую и невредимую, она плачет, вырываясь из цепких рук Терпина и с отчаянием в глазах смотрит на Бенджамина. Вот Джоанна стоит у окна в доме судьи и тоскливо выглядывает на улицу. А вот и сам Терпин, испуганно смотрит на него и зажимает ему рану на шее…"Прошу тебя, живи…"       Тодд болезненно зажмурился и сжал в пальцах пижаму. Глаза предательски защипало, по виску прочертила дорожку одинокая слезинка. Что за жизнь он прожил? Чего добился? Потерял всех, кого любил, перерезал кучу народу и загремел в тюрьму. Во второй раз. Да еще и двух невинных женщин с собой прихватил. Нет, незачем ему больше тяготить этот мир своим жалким существованием. Пусть Терпин поможет им бежать, а ему, Бенджамину, надо умереть. Только умереть…       С этой мыслью цирюльник закрыл глаза и, наконец, уснул.