Call Me By Your Name

— Мне кажется, дарить ему пластинку, это плохая идея. Он сам музыкант, у него этих пластинок — хоть жопой жуй, — Эйгон смотрит, как Корин морщится при слове «жопа» и в очередной раз ухмыляется тому, как его подруга может быть такой рафинированной, живя в столице и учась в их школе. Она перестает копаться в пластинках и подходит к другу. — Пластинку дарить не хочешь, книгу не хочешь, сертификат в какой-то магазин не хочешь, билеты тоже не хочешь, — она загибает пальцы и свободных остается все меньше, — я-то вообще откуда могу знать, что подарить твоему тридцатилетнему дяде. — Да не дядя он мне, — Эйгон кривит лицо, слышать это почему-то не очень приятно. — Так, седьмая вода на киселе. — Тогда почему ты вообще переживаешь, что ему подарить? Родители наверняка что-то уже купили. — Корин открывает дверь магазина и жестом зовет Эйгона на выход. — Ничего я не переживаю, — огрызается он, и они уходят. — Просто он… он подарил мне хороший подарок на семнадцатилетие, и я хочу не ударить лицом в грязь. Его одноклассница закатывает глаза и предлагает последний вариант. — Знаешь, если он не такой же душнила, как ты, — на этом моменте душнила усмехается, — то можешь просто купить ему хоть кружку саморазмешивающую. И отстань уже от меня, мне надоело ходить выбирать подарок незнакомому тридцатилетнему мужику всю последнюю неделю. Если б не знала, что он твой родственник, подумала бы, что ты в него влюбился. У Эйгона перехватывает дыхание. Прямо на голову падает тяжеленный невидимый кирпич, целый бетонный блок, а он — вот неудача — без каски. Он цепенеет. Ну и что теперь делать? Как известно, если что-то не высказано, то это и не правда. Но вот Корин это сказала, и что? Теперь и с ней нельзя чувствовать себя свободно и нормально? Будто не хватает ему матери, которая обращается с ним, как с ребенком, у которого смертельное заболевание? С этими ее полуулыбками, хождениями к нему в комнату чуть ли не ежечасно, когда она дома, гипертрофированной радостью в ответ на любое его действие. Она чувствует себя виноватой, он это понимает. И одна его часть злорадствует, потому что он тоже винит ее в том, что она задвинула его на десятый план, разыскивая все его детство других своих детей, но другая часть… другая часть помнит, как он ударил Люка, узнав, что тот спутался с Эймондом, помнит, как страдала мать первое время, когда все они пытались выстраивать новые отношения, помнит, как пламя Солнечного огня охватило Рейниру по приказу человека, которого он теперь… что? Хотел? Был влюблен, как сказала Корин? И эта его часть чувствует ту же самую вину. За то, что предал мать, что почувствовал то, что не должен был к тому, кого должен ненавидеть до конца жизни. — Глупости не говори, — Эйгон засунул руки в карманы, и на лицо сама собой вернулась бесстрастная маска. Его школьная подружка на данный момент была единственным человеком, с кем он чувствовал себя нормальным обычным человеком, не вспоминающим о грузе прошлого, но теперь, после сказанной ею фразы, он чувствовал, как это ощущение открытости и честности между ними утекает сквозь пальцы. Ему было, что скрывать. Корин мгновенно уловила смену настроения. — Эй, ты чего? — она зашла вперед и теперь заглядывала ему в лицо. Однако прочесть на нем что-либо больше было невозможно. — Ничего, — Эйгон только посмотрел на нее — ни пожатия плечами, ни усмешки, ни движения бровью — она больше не заслуживала ничего из этого, или он просто не мог ей этого дать. — Мне пора, пока. Он отвернулся от нее резко и начал переходить дорогу прямо на красный, не дойдя до пешеходного перехода совсем немного. Знал, что его правильная подруга не последует за ним. Оказавшись на тротуаре, он оглянулся, но Корин там уже не было. Слева неподалеку от него расположился небольшой сувенирный магазинчик. Эйгон подошел и уставился в витрину, заприметив какую-то вырвиглазную упаковку, а рядом с ней — кружку-мешалку. Ну ей-то он улыбнуться мог. Когда он приехал домой, его мать выглядела так, будто он получил Нобелевку. Он еще дверь закрыть не успел, а она уже надела самое свое радостное лицо, завидев его. Эйгон ответил ей своим самым равнодушным. — Милый мой, Люк и Эймонд здесь. Пообедаешь с нами в зимнем саду? Было бы здорово поговорить с Люком, спросить, что он чувствовал, когда понял, что влюблен в Эймонда. А еще извиниться за то, что ударил тогда. Да просто поболтать, изгоняя неловкость ничего незначащим разговором. — Не голоден. Я буду читать у себя, — было все, что ответил ей Эйгон и ушел наверх. *** На следующий день он с родителями отправился на день рождения Эйгона-старшего. Когда они прибыли, дом уже был полон народу. Он видел здесь не только своих бывших родственников, но и совершенно незнакомые лица. Похоже, именинник пригласил еще и друзей и коллег по работе. Это немного напрягало. Слишком шумно, слишком многолюдно, слишком небезопасно. Эга нигде не было видно. Эйгон поприветствовал Хелейну и Эймонда, перекинулся парой слов с Дейроном, кивнул Алисенте, которая улыбнулась ему натужно, но очень по-доброму. У нее было такое лицо, будто она ела дерьмо и чувствовала себя самым счастливым человеком на свете одновременно. Эйгон очень хорошо знал это ощущение. В конце концов, она присоединилась к ним всего два месяца назад и сейчас, находясь со всеми своими четырьмя детьми, все еще чувствовала себя не в своей тарелке. Главное различие между ними заключалось в том, что на лице Алисенты читалось все, что она чувствовала, тогда как он настолько сросся со своей флегматичной маской, что уже и сам не понимал, такими ли уж разными были его чувства при поедании дерьма и торта. Как хорошо было без ненужной рефлексии и аналитики. Когда два месяца назад он подошел к Эйгону-старшему вплотную в кабинете собственного отца, почувствовал тепло его тела, увидел дикий взгляд, обескураженное от их близости выражение лица. Надо было поцеловать его тогда. Сегодня он пришел именно за этим, но почему-то уже не был уверен в том, что не испугается. Может, напиться? До этого он пробовал алкоголь лишь дважды. На его пятнадцатый день рождения отец налил ему немного пива под осуждающий взгляд матери. А на шестнадцатый он пил шампанское вместе с Корин, сидя на продуваемом всеми ветрами пляже и жалуясь ей на то, как устал переезжать и как надеется остаться в столице подольше. Сбылось. В современном мире явно более осознанно относились к здоровью подрастающего поколения — пить алкоголь было незаконно до наступления восемнадцати. В прошлой жизни он впервые попробовал вино в десять. Да, определенно надо напиться. Эйгон проскользнул в кухню и увидел небольшую бутылку чего-то зеленого. Абсент. Хрен знает, что это, но пойдет. Он выглянул в гостиную и увидел, как мать разговаривает с Алисентой, а отец курит в открытое окно. С самым своим невозмутимым видом он прошел мимо них. В одной руке — подарок для именинника, в другой — бутылка абсента. В коридоре он заметил скрытую дверь, распахнул ее и увидел ступеньки, ведущие вниз. Подвальное помещение, которое предстало перед ним, выглядело, как какая-то звукозаписывающая студия. На полу — толстенный ковер, на стенах — акустические панели для звукоизоляции, на небольшом возвышении — барабанная установка, в углу напротив — фортепиано. Кроме того, в помещении располагались диваны и кресла, на одно из которых и плюхнулся Эйгон. Он сразу же открыл бутылку и без лишних размышлений начал хлебать прямо из горла. — Ты что, мелкий, охренел? Это абсент, тут семьдесят пять градусов! — голос раздавался откуда-то справа, со стороны фортепиано, но посмотреть туда Эйгон не мог, горло объяло огнем, потом пищевод, желудок тоже, из глаз полились слезы. Он даже закричать не мог, даже просто вдохнуть не получалось! Следующее, что он ощутил, было водой — огромным количеством воды. Она лилась на волосы, на лицо, за шиворот. Потом он увидел Эга, который опустился перед ним на колени и буквально сунул ему бутылку в рот. Эйгон начал жадно пить. — Ты охренел? — снова повторил вопрос Эйгон-старший, уже с оттенком улыбки в голосе. — Почему не сорок? — прохрипел он. — Я думал, максимум таких напитков — это сорок градусов. Я не знал… — Не знал он! Не умеешь пить, не берись, — насмешливо сказал Эг. — Я вот не пью, и тебе не советую. И какое только горе заливать собрался? Эйгон сделал всего лишь пару глотков, но уже ощущал себя пьяным. Семьдесят пять градусов — совсем не шутка. Наверное, все равно, что бутылка пива или пара бокалов вина. Перед глазами поплыло, мозг тоже работал совсем не так, как обычно, потому он выпалил на выдохе: — Тебя! Именинник смотрел на него непонимающе, и Эйгон решил, что мог прозвучать неопределенно. Он откашлялся и проговорил снова: — Хочу тебя! Ничего не знаю. И знать не хочу. — На этих словах Эг поднялся, и Эйгон поднялся вслед за ним. — Помню, как ты смотрел на меня тогда, у нас дома, помню, как звучал твой голос, когда я прикоснулся к тебе. Знаю, что тоже хочешь. Но боишься. И я боюсь... Вот и решил выпить. Для храбрости. — Ничего общего с храбростью алкоголь не имеет, — проговорил Эйгон-старший, и младший узнал знакомый полушепот близкого к прыжку со скалы человека. Он хотел, как же он хотел прыгнуть в пропасть вместе с ним. С этими мыслями Эйгон приблизился вплотную к Эгу и притянул к себе за рубашку. Тот смотрел как-то странно, но не сопротивлялся. Эйгон буквально раздевал его глазами, скользил взглядом по лицу, волосам, губам, открытой шее. Жалкие пара глотков абсента прогнали неуместную саморефлексию, а желание, казалось, только усилили. Ничего общего с храбростью, говоришь? Он наклонил голову немного влево и впился губами в рот Эга. Вот тебе охренел, вот тебе храбрость! Он положил руки на талию Эйгона-старшего, и тот ответил руками на его лице и шее. А потом старший толкнул младшего обратно на диван, разрывая поцелуй, и двинулся к нему. Не успел он коснуться его коленей, как сверху донеслось: — Эг, ты тут? Все собрались, ждем только тебя. Эйгон вжался в диван так, будто это могло значительно увеличить расстояние между ними, а Эг в два шага отскочил к барабанной установке в противоположной части помещения. Хелейна спустилась вниз и улыбнулась им, перебегая глазами с одного на другого, будто задавая немой вопрос. — Вот, — ее брат обвел руками подвал. — Показывал племяннику свою студию. — Ясно, — Хелейна улыбнулась и тут же повернула обратно. — Все ждут, поторопитесь. Эйгон-старший помедлил немного, восстанавливая дыхание, и тоже ушел наверх. В гостиной они обменялись кивками, будто только что увидели друг друга: — Эйгон? — Эйгон… И не сказали больше ни слова. Потом был праздничный ужин, викторина, которую придумал Люк, танцы, даже караоке. Остаться наедине больше возможности не выпало, но теперь Эйгон хотя бы был уверен, что это нужно не одному ему. Весь вечер он не сводил тяжелого взгляда с Эга, а тот вообще не смотрел в его сторону. Ну и пусть. Теперь-то он знает. Уже сидя на заднем сиденье родительской машины, Эйгон понял, что держит в руках вырвиглазную упаковку с кружкой внутри. К счастью, они только-только выехали за ворота. — Блин, стоп, — он почти кричал — редкое для него проявление эмоций, — я забыл подарить подарок. Деймон вдарил по тормозам и посмотрел в зеркало заднего вида удивленно, сразу же переведя взгляд на жену. — Я быстро. Три минуты. — Эйгон выскочил из машины и побежал к дому. Когда он вошел, то сразу увидел Эга в кухне. Он составлял посуду в посудомойку и замер, заметив его в дверях. — Я забыл подарить подарок. — О, — удивленно отозвался именинник. — Твои родители подарили. Я был уверен, что это все. — Да это так… ерунда. Увидел в сувенирном, вот и все. — Он протянул коробочку вперед. Эг взял ее и сразу начал распаковывать. — О, — снова протянул он, вытащив кружку. — А что это за кнопка? Эйгон хотел провалиться в ад. Нашел, что подарить, еще и вернулся, уже почти уехав. — Это кружка, которая сама размешивает напитки. Ну то есть сахар, наверное. Жмешь на кнопку, вот так, — он нажал, и их пальцы соприкоснулись на мгновение, вызвав дрожь по телу, — и ничего не надо делать. — Класс, — Эг нажал собственноручно, и кружка отозвалась тихим жужжанием. — Спасибо тебе. Вся бравада и смелость Эйгона испарилась вместе с парами абсента. Ее место заняла неловкость. Он прошептал лишь «ну пока», развернулся и выбежал так же внезапно, как и появился. *** Следующим утром Эг сидел в кухне, бездумно нажимая на кнопку на ручке своей новой кружки. Каждый раз, когда маленький водоворот его кофе норовил остановиться, он снова жал на кнопку и смотрел. В своем углу, в такт жужжанию кнопки, его пес Барри создавал еще один круговорот, гоняясь за собственным хвостом с радостным поскуливанием. Наверное, кофе был уже ледяным, наверное, крупицы сахара распались на молекулы, но он не мог остановиться. Воспоминание о том, как он засунул мелкому бутылку воды в рот — вжик на кнопку. Воспоминание о его руках на талии — вжик на кнопку. Воспоминание о его красивых изогнутых влажных губах — вжик на кнопку. Воспоминание о горьком вкусе полыни на языке — вжик на кнопку. Воспоминание о том, как смотрел на него мелкий весь оставшийся вечер — вжик на кнопку. Воспоминание о том, как дрожали руки, вручающие подарок — вжик на кнопку. Когда сестра зашла на кухню и окликнула его, спрятанного в своих мыслях, от неожиданности Эг дернулся так, что кружка полетела на пол. Кофе коричневой лужей растекся по полу. — Боги, Эг, мне так жаль, — она грустно взглянула на осколки, а потом перевела взгляд на брата. — Да брось, это всего лишь дешевая кружка, — он передернул плечами. — Ты чего? Ребенок старался, подарок выбирал! — Какой он тебе ребенок, Хел? Здоровый семнадцатилетний лоб, — Эйгона, казалось, так возмутила эта фраза, что он аж на ноги подскочил. — Да? Тогда чего же ты медлишь? — Что? — он перевел недоумевающий взгляд на сестру. — Чего стоишь ждешь, говорю, лужу вытирай! Или мне с животом это делать? — Живота-то еще не видно, а уже узурпировала право на отсутствие обязанностей по дому, — проворчал он и схватил салфетки для уборки. Хелейна улыбнулась весело и упорхнула на работу в мгновение ока. Эг убирал беспорядок и думал, что это к лучшему. Не будет напоминать о мелком. В конце концов, кто тут старше? Не факт, что умнее, но все же. Надо это прекращать. Он сгреб осколки и салфетки, выбросил их в мусорку, завязал пакет и вынес его. Закидывая пакет в мусорный бак, Эг думал, что никогда больше не поцелует мелкого. Когда он вернулся на кухню, Люк, оставшийся у них на ночь, уже варил себе кофе. Взгляд Эйгона упал на смартфон парня, который лежал прямо тут, на столе. «Нет, нет, нет, нет, нет, не смей!», — кричал он себе, а вслух сказал только: — Люк, разреши позвонить с твоего телефона, с моим какая-то ерунда, звонок не проходит. — Конечно. — Люк повернулся и разблокировал телефон, а потом вручил его Эгу. Тот вышел на веранду и, естественно, не стал никому звонить, просто перенес контакт мелкого себе в смартфон, а после подождал немного и вернулся в дом. *** Эйгон-младший закончил занятия и готовился ехать домой, когда увидел на своем смартфоне семь смс, присланных с промежутком в пять-десять минут. Обычно он всегда оставлял телефон в шкафчике, брать его с собой запрещалось. Сердце забилось часто-часто, когда он увидел сообщения от неизвестного абонента. «Привет. Я разбил твою кружку». «Мне необходимо знать, где ты ее купил! Она мне понравилась!». «Это Эг, если что». «Хотя ты, наверное, понял — не каждый день кому-то кружки даришь». «Или каждый? Лол». «Ладно, забей! Не хочу напрягать». «Ты жалеешь, да?». Эйгон улыбнулся своему телефону, а точнее этому потоку сознания. Кто бы что ни думал, улыбаться он умел, и чувствовать тоже. Он мог сколько угодно говорить и делать что угодно с равнодушным выражением лица, но все же он был сыном своих родителей. Рейнира иногда думала, что у ее младшего сына не осталось сил на эту жизнь, но правда была в том, что ему просто было не очень-то интересно ее жить. Пока не появился Эг. С ним появились и огонь, и силы, и желание. Именно в таком порядке. И чем сильнее этот огонь разгорался, тем слабее становилось чувство вины и уничижительная саморефлексия. Хватит! Нарефлексировался, навспоминался. Он уже поднес телефон к уху, набрав незнакомый номер, но потом решил, что это будет, наверное, слишком и сбросил. Открыл диалог и напечатал: «Я вообще-то на занятиях был, нам не разрешено таскать телефон с собой. Не помню названия улицы, где купил кружку, но могу показать. Ты уже закончил работу? Если да, забери меня сейчас от школы». Успешно проигнорировав последний вопрос своего дяди, он скинул геолокацию и вышел на крыльцо. Нет, он не жалел. Он желал. Большего. Всего, что мог получить. Эг приехал через двадцать минут. — Эйгон. — Эйгон. Они обменялись кивками. Это уже становилось смешно. Даже младший не удержался от легкой ухмылки, а уж старший и вовсе захохотал. — Ты чего не на работе, — спросил Эйгон, наблюдая в зеркало заднего вида, как его школа становится точкой позади них. — У меня отпуск, — ответил Эг, выруливая на шоссе. — И ты проводишь его так… — младший замолчал ненадолго, подыскивая слово, — бездарно? — Мне тридцать. Опа, с козырей зашел. Сразу поднял тему, которая для него самого, наверное, являлась краеугольным камнем происходящего. — Ты поэтому кружку разбил? Вспомнил, что тебе тридцать, а мне семнадцать и — бум ее об стену? Эг улыбнулся, глянув на своего пассажира, но его глаз эта улыбка не коснулась. И почему он не мог выражаться так свободно и открыто, как этот подросток! Эг свернул на обочину и затормозил. Долгие секунды он сидел с прямыми напряженными руками на руле и опущенной головой, а потом проговорил: — Хочешь поговорить начистоту? — Могу поговорить, могу не говорить, а делать. — С этими словами Эйгон коснулся его скулы, скользнул вниз по шее, но Эг сбросил руку, прежде чем она коснулась открытой кожи под расстегнутой курткой. — Это неправильно, малыш. Ты еще ребенок. — Не называй меня ребенком! — Эйгон вскинулся моментом. Злиться он умел. Люк до сих пор припоминал ему свое разбитое лицо, хотя и совершенно беззлобно. — Ты приехал ко мне, чтобы сказать, что то, что мы чувствуем — неправильно? И писал мне поэтому? И телефон мой раздобыл только для этого? Ну себе-то хоть не ври! — Я убил твою мать у тебя на глазах… — Эг говорил тихо-тихо, продолжая смотреть на руль. — И я этого почти не помню — пьяный был. И тебя не помню. А ты помнишь, я уверен. И как мне прикажешь… — он запнулся и не продолжил мысль. А на голову Эйгона в это время, пробивая крышу, сыпались метафорические бетонные блоки. Опять. Это было больно. Но не так, как то, что говорил Эг. Это была правда. Чистая правда. И никакое дерьмо вроде «мы все уже совершенно другие, давайте не будем ссориться», наверное, уже не могло сделать ее не-правдой. Он усмехнулся, зло кривя свои напряженные красивые губы. — Ну вот, весь кайф испортил. Могли бы хорошо развлечься. — Злость и ярость множились во вздымающейся груди, а когда это происходило, он мог говорить очень неприятные вещи. — Аааааа, — протянул Эг, откидываясь назад, будто теряя часть своего изначального напряжения, но обретая нечто другое, древнее, злое, первородное, — так вот что это было. Ну раз все, чего ты хотел, это развлечься, — он нажал на кнопку, отодвигая сиденье назад, — развлечемся! Это не проблема. Отсосешь мне? Раньше я любил, когда минет мне делает кто-то помоложе. Самой молодой из них было двенадцать. Знал об этом? Как только слова вылетели из его рта, он понял, что перешел черту. Он хотел бы, чтобы Эйгон его ударил, зарядил в челюсть, заставил истекать кровью, но пока тишина заползала под кожу, проникала в вены, лишала слуха, стуча в ушах, и туманила зрение, на лицо Эйгона-младшего возвращалась бесстрастная маска. Ничего не говоря, он отстегнул ремень безопасности, открыл дверь и зашагал прочь от дороги. — Куда собрался? Мы, блять, в лесу! — Эг тоже вылез из машины и смотрел вслед удаляющемуся племяннику. — А тебе не похуй? — тот не обернулся, только руки в карманы засунул. — Похуй! Но твой батя меня убьет, если с тобой что-то случится. А ну живо в машину! — Да щас! — Эйгон оглянулся на мгновение и побежал. Выругавшись, Эг устремился за ним. Мелкий был выше и худее, догнать его было не так-то просто. Задачу усложняла размокшая снежная каша на обочине. Он, наверное, и не догнал бы, если бы Эйгон-младший в один момент вдруг не упал на колени, оседая грузно, точно мешок с картошкой. Или с костями, если точнее. Его дядя был еще достаточно далеко, когда увидел, как Эйгон заваливается на правый бок. В несколько огромных прыжков он подскочил к нему и тоже рухнул коленями в снег, обхватывая голову своего племянника за мгновение до столкновения его левого виска с огромным камнем. Тело Эйгона сотрясали беззвучные рыдания. — Прости меня, прости, — зашептал Эг куда-то в мокрую от слез щеку, обнимая его. — Прости, пожалуйста. Все не так, я не хотел, я не должен был говорить все это дерьмо. Я такой идиот. Великовозрастный придурок. И мне не похуй на тебя, не похуй. Как бы я хотел, чтоб было похуй! И ей было не двенадцать, это уже потом придумали. — И ты себя этим бичуешь, да? — спросил Эйгон тогда, когда Эг уже забыл, о чем шептал ему, удерживая в своих руках. Казалось, целую вечность они просидели на мерзлой земле в обнимку. Подняв глаза к небу, Эйгон увидел снег в свете фонарей. Они и не заметили, как наступил вечер. — И кто из нас еще мелкий, — пробубнил он, поднимаясь на нетвердые ноги в мокрых от снега джинсах, онемевшие от долгого сидения без движения. — Отвези меня домой. Изможденные в своем исступлением, выжатые до предела, они проехали весь обратный путь в молчании. Один не сводил глаз с дороги, другой отвернулся к окну и просто наблюдал. Снаружи снег кружил крупными хлопьями. В какой-то момент Эйгон открыл было рот, чтобы поймать снежинку языком, но вспомнил, что между ним и миром толстенное стекло. Настоящее, не невидимое. Но вот ирония, это стекло он мог при желании опустить, нажав на кнопку на двери авто, а то, другое, хоть и несуществующее, прочной прозрачной стеной отгораживало его от всего, чего он так хотел. — В апреле близняшки приезжают с континента. Вас приглашали к нам? — спросил Эйгон, когда машина затормозила недалеко от его дома. — Угу, — Эг кивнул, не отрывая взгляда от руля и своих прямых рук на нем. — Не приходи. — Не приду. Эйгон вышел из машины и пошел к дому. Боковым зрением он видел, как уехала тойота, и не знал, радоваться ли, что Эг так просто согласился не приезжать, или злиться. На крыльце дома он задержался и постоял немного. Открыл рот, закрыл глаза, запрокинул голову и стал ждать. А потом, не дождавшись ничего, открыл дверь и зашел в дом. Гадское стекло.